Играй со мной правильно

Адель прижалась к нему всем телом и ощутила возбуждение. Приятное и тёплое, медленно разливающееся по ногам и животу. Но голова не замолкала — крутила мысли как заезженную пластинку, навязчиво и без остановки. Словно верхняя и нижняя половины её тела существовали в разных измерениях и никак не могли договориться между собой.

Они боролись.

В какой-то момент жаркое желание всё же взяло верх.

Она поддалась — его рукам, его теплу, и тому что он делал с такой уверенностью, словно знал её тело лучше чем она сама. Он ласкал её медленно и точно, всё настойчивее касаясь самых нежных мест, и её сознание — острое, привыкшее контролировать, анализировать, держать дистанцию — начало расплываться, как чернила в воде.

Если сам Филтон всегда походил на солнце, то его руки в постели были как горячий мягкий песок — они словно осыпали каждый сантиметр её белоснежного тела, не пропуская ничего. Она лежала под ним, чувствовала тепло и желание, но где-то на самом краю сознания всё время мерцало ощущение чего-то неправильного. Чего-то, чему она не могла дать названия.

Затем он вошёл в неё. Впервые.

Она почувствовала боль — резкую, короткую — и невольно задержала дыхание. Но боль отступила, и на смену ей пришло что-то другое. Он двигался медленно, почти дразня её, и с каждым разом ей всё сильнее хотелось продолжения — глубже, сильнее, ближе. С каждым его движением становилось все приятнее, все лучше, все теплей. Она кусала его от нетерпения, и из самой глубины её вырывались звуки, которые она не могла контролировать.

— Потише, сладкая моя, — шептал он, — потише. Нас услышат.

Она старалась. Но контролировать себя становилось всё сложнее. В конце концов, когда его тело натянулось как струна и она уже не могла сдерживаться от распирающих изнутри ощущений, она накрыла себя подушкой — и в этот момент он оторвался от неё, и тёплая жидкость брызнула ей на живот.

Она выдохнула.

Филтон лёг рядом и обнял её. И вот тут случилось что-то странное — что-то, чего она не ожидала и не могла объяснить. Влюблённость, интерес, то тёплое и живое что она чувствовала к нему всё это время — всё это словно испарилось. Разом. На его месте осталась пустота, и в эту пустоту медленно затягивало что-то похожее на отвращение. Она смотрела в потолок и пыталась понять что с ней не так.

— Тебе понравилось? — спросил он.

— Угу, — хмыкнула она.

— Ты закончила?

— Угу, — повторила Адель с той же интонацией.

— Что-то не так? — он облокотился на руку и посмотрел на неё.

— Не знаю, — она решила сказать правду. — Это у меня впервые. Наверное, всё хорошо.

— Уверяю тебя, всё хорошо, — он погладил её по волосам и поцеловал в лоб. — Ты отлично справилась.

Эти слова подействовали — неожиданно и почти против её воли. Что-то смягчилось. Она подумала: может быть, так и должно быть? Может быть, во время близости отдаёшь себя так сильно, что на чувства просто ничего не остаётся? Может, они вернутся потом?

Он взял её руку в свою, поцеловал — раз, и ещё раз, и ещё. Потом обнял сзади и сказал:

— Давай поспим немного.

Через минуту она услышала за спиной ровное, умиротворённое дыхание спящего Филтона.

Но Адель не спала. Ей было неудобно. Физически. Душевно. Что-то внутри настойчиво требовало встать и уйти отсюда. Она тихо собрала вещи, выскользнула из палаты как тень и побежала в свою комнату по безлюдным ночным коридорам школы. А ещё ей хотелось отмыться.

***

Проснувшись новым утром, Адель чувствовала себя как-то иначе.

Взрослой. Сильнее, чем обычно. Смелее, чем обычно.

Она встала и подошла к зеркалу и не торопясь осмотрела себя внимательно. Чёрная кружевная ночная сорочка, тонкие изящные ножки, длинные тёмные волосы, спадающие до самой талии. Она была красива. Молода. Хороша собой. А ещё — желанна. И вот это последнее было новым. Это ощущение — что кто-то хотел её, смотрел на неё именно так — давало какую-то незнакомую силу.

Она открыла сундук и нашла на самом дне духи — золотой флакон с драконом, подаренный когда-то отцом на праздник. С тех пор они так и лежали нетронутые. Не было повода. Теперь повод был.

Она раскрыла флакон и распылила духи на себя — лёгким облаком, почти невесомо. Тяжёлый сандаловый аромат медленно растёкся по комнате, наполнив утро чем-то тягучим и необузданным. Он был похож на животную страсть, на готовность.

Она подумала о Филтоне.

Сегодня она вернётся к нему. На этот раз — иначе. Их первая ночь прошла не так, как могла бы. Адель это чувствовала. Внутри неё кипело столько всего, столько нежности и желания, но как только дошло до дела, всё это куда-то исчезло, словно захлопнулась дверь. Сегодня она не позволит ей захлопнуться. Сегодня она будет на волне своих чувств — будет ласкать его, целовать в ответ, позволит себе быть настоящей.

На волне этих мыслей она красиво оделась, накрасилась, надела чулки и отправилась на первую пару по укрощению волшебства.

Кабинет профессора выглядел как всегда — мрачно и без каких-либо намеков на уют.

— А вот и вы, леди Тизарий, — произнёс он, не поднимая взгляда от бумаг. — Точность — вежливость королей.

Затем всё же поднял глаза и окинул её взглядом — медленно, с ног до головы — и покачал головой с видом человека, которому не привыкать разочаровываться.

— Останетесь сегодня после занятий. Будете читать труды Теофана Пятого. Для закрепления в сознании правил приличия и королевского этикета. Вам не помешает.

— Извините, профессор, — ответила Адель, — но после занятий я каждый день работаю в лазарете. На меня рассчитывают.

— Насколько мне известно, — сказал он тоном, не допускающим возражений, — здесь вы находитесь как ученик, а не как работник лазарета. Учёба является вашим первичным приоритетом. В свободное время вы вольны посвящать себя чему угодно, в том числе и благим делам. Но пока у вас есть академические обязательства — в лазарете будут трудиться те, кто прибыл туда именно для этого. А теперь садитесь.

Он указал пальцем на парту прямо у своего стола.

Адель поджала губу и села.

Что подумает Филтон, если она не придёт сегодня? — крутилось у неё в голове, пока профессор что-то говорил перед классом. Именно сегодня, когда она сильнее всего хотела к нему, судьба словно нарочно ставила палки в колёса. Но деваться было некуда. Пришлось подчиниться.

Песочные часы перевернулись раз. Потом ещё раз. Обед она провела вместе с учителем и девочками, затем все вернулись в класс и лекция продолжилась. Когда аудитория наконец опустела, ей был торжественно вручён огромный пыльный фолиант в кожаном переплёте — «Королевский нрав и этикет» Теофана Пятого.

— До пятой главы, — приказал учитель. — Минимум.

Вдвоем они сидели в полной тишине. Адель читала. Слова плыли перед глазами, не задерживаясь — мысли снова и снова улетали куда-то в сторону лазарета, к свече на тумбочке, к горячему загорелому телу Филтона. Она злилась на себя, возвращалась к тексту, теряла нить и начинала сначала.

Часы шли мучительно медленно.

К вечеру стало ясно, что пятую главу при таком темпе она осилит не раньше полуночи. А в полночь двери лазарета заперты, и посетители давно спят.

Когда часы показали восемь, дверь кабинета негромко открылась.

Вошёл парень-веточка — тот самый, которого она про себя окрестила именно так. Он вежливо попросил разрешения передать записку. Учитель не возражал. Парень молча протянул Адель небольшой аккуратный сверток и так же тихо удалился.

Она развернула его медленно, предчувствуя неладное.

Внутри было письмо.

Милая моя Адель,

Я спешу сообщить тебе, что обстоятельства вынуждают меня покинуть это место. Мне стало лучше — во многом благодаря тебе и твоей любви. Я полюбил тебя всем сердцем и ни о чём не жалею. Но обстоятельства сильнее меня и наших чувств.

Ты невероятная. Таких как ты больше нет — по крайней мере, я никогда не встречал таких девушек, а жизненного опыта мне не занимать. Я никогда не смогу забыть тебя. И надеюсь, ты никогда не забудешь меня.

Ты станешь великой женщиной. Тебя полюбит великий мужчина. А я вынужден отступить перед непреодолимыми обстоятельствами — потому что я всего лишь человек.

Люблю, целую и прощаюсь навсегда.

Искренне твой навеки, Филтон Боунч

Адель свернула письмо и аккуратно отложила в сторону.

Звенящая пустота ударила в голову как тяжёлый молот. Комната качнулась. В глазах потемнело. Она медленно встала из-за стола, ощущая тяжесть собственного тела — и словно в тумане пошла к выходу.

— Всё хорошо, мисс Тизарий? — донёсся откуда-то издалека голос учителя. Гулкий. Далёкий. Как из другой комнаты.

— Да, — отозвалась она, держась рукой за стену коридора. — Мне просто плохо.

Она шла и думала — или пыталась думать, потому что мысли не складывались в слова, они просто были, тяжёлые и бессвязные. Та любовь, что вытащила её из тьмы, из беспросветного, вязкого одиночества — испарилась.

И снова одна.

И снова те же коридоры, те же лица, те же дни, похожие один на другой как страницы скучной книги. Ещё много лет — пока не выдадут диплом, пока не откроются ворота, пока она не выйдет в мир, где… где тоже будет одна. Только там не будет даже этих стен, за которые можно держаться.

Она никогда не найдёт такого как Филтон. Сотни лиц прошло перед ней за эти годы — и лишь он один коснулся ее сердца. Лучезарный. Тёплый Филтон. Он смотрел на неё так, словно она была самая лучшая в этом мире. А теперь его нет.

Она шла, не видя ничего перед собой.

И тьма, в которую она возвращалась, была куда суровее прежней. Потому что раньше она просто не знала, что бывает иначе. Она не знала любви и счастья. А теперь знала. И потеряла. Навсегда. И это было хуже всего.

Глава 4. Филтон Боунч

Что делать тому, кто не хочет учиться в Цитадели Святой Тидхейлен?

Сложный вопрос — и вряд ли кто-то нашёл бы на него радостный и удовлетворительный ответ. Учиться здесь и получить диплом этого заведения было не привилегией, а обязанностью. Отказаться — невозможно. Это сродни тому, как если бы осуждённый вдруг решил отказаться отбывать срок. Подобные вещи относятся к списку обязанностей, а не желаний. Так что людям, несущим этот крест — будь то тюремный или учебный — предстояло в жизни научиться одному и тому же: принятию своей судьбы.

И тех, и других впоследствии ждало пожизненное негласное клеймо, которое делало бы их жизнь значительно труднее, чем у всех остальных. Впрочем, и эта жизнь могла бы показаться завидной тем, кто решил избежать обучения вовсе. Наверняка столь отчаянные личности в мире существовали — но о них никто не слышал. И неудивительно: только отшельничество могло обеспечить необузданному магу хоть какую-то безопасность. Стоило лишь воспользоваться запрещёнными способностями на людях — и это немедленно было бы замечено, а замеченное — донесено властям.

Но даже в одиночестве спрятаться было непросто. Колдовство всегда оставляло след в воздухе — едва уловимый, почти невидимый, но вполне различимый для тех, кто умел искать. Именно для этого существовали сыщики — люди на службе у правительства, способные учуять магию даже там, где та была применена тихо, в подвале, за закрытыми ставнями, вдали от любопытных глаз. Такие случаи в мире случались. Магов находили.

Правда, найти — не означало исправить. Отменить чужое колдовство никто не торопился: для этого требовался официальный запрос на нивеляцию, за которым следовало долгое судебное разбирательство, нередко заканчивавшееся отказом. Если злая жена превратила мужа и его любовницу в козлов — что ж, родственники пострадавших могли, конечно, подать запрос. Но в большинстве случаев им отказывали — с холодной аргументацией: магия запрещена, мы не можем колдовать даже чтобы что-то исправить. Да и в общем и целом, жена права. Примерно это бы было написано на бумаге с отказом.

Сыщики, обнаружившие и поймавшие колдунью, становились финальным актом правосудия. Дело закрывалось и с большой неохотой пересматривалось впоследствии.

Даже осуждённый по ошибке вряд ли мог рассчитывать на пересмотр приговора.

Именно поэтому сыщики, прекрасно осознавая свою власть над людьми — простыми и одарёнными одинаково — как правило, старались ловить только виновных. Тщательно собирали доказательства, выясняли нюансы. Если улик не хватало, самые великодушные из них могли и отпустить подозреваемого. Но если тот попадался во второй раз — пощады ждать не приходилось.

Что же касалось уклонистов — тех, кто обладал магической искрой, но намеренно избегал обучения — здесь сыщики были непреклонны. Отсутствие документов само по себе являлось неопровержимым доказательством вины. Попасться без бумаг означало подписать себе приговор заранее.

Самым безопасным решением для уклониста было бы одно: не колдовать. Никогда. Ни намеренно, ни случайно. Ведь если опытный сыщик мог учуять магию в городе — среди тысяч посторонних запахов, звуков, людей и животных — то чего уж говорить о волшебстве, совершённом на лоне природы, где тихо, чисто и девственно. Там след от заклинания разносится беспрепятственно, как запах дыма в безветренный день. Именно поэтому мало кто верил, что уклонисты способны прятаться в дебрях. Скорее всего, если такие люди и существовали, они жили в городах — незаметно, осторожно, никогда не позволяя себе лишнего.

Прецедентов же, когда ученики отучились большую часть срока и сбежали без документов, не существовало вовсе. За всю историю Цитадели Святой Тидхейлен не было ни одной столь отчаянной личности.

До сего дня.

Сегодня всё изменится. В хрониках Цитадели появится новая легенда — о девушке, которая решила бежать вслед за своей любовью вопреки всему. Об Адель.

Она перечитала письмо, должно быть, сотню раз. И с каждым разом всё отчётливее приходила к одному и тому же выводу: Филтон должен был рассказать ей о тех самых непреодолимых обстоятельствах. Должен был назвать их вслух — чтобы они вместе могли найти выход. Ведь как утверждали все книги и романы, без исключения, любовь преодолевает любые преграды. Любви подвластно абсолютно всё. Эта мысль встречалась так часто — даже в самых серьёзных и уважаемых трудах — что усомниться в ней попросту не представлялось возможным.

А любовь Филтона — разве могла она быть ненастоящей? Он был таким чистым и искренним душой, глубоко чувствующим и нежным.

Фальшивыми были, скорей, все остальные — с их формальными комплиментами, взглядами и улыбками — они касались её лишь поверхностно, как пальцем касаются воды, не желая замочить руку. Но Филтон погружался. Он хотел знать её, чувствовать её. Она не видела такого ни у кого. Даже у Лики с Томом. Адель с Филтоном — это другое. Это искренние, чистые чувства, которые ощущаешь всем своим существом. Ради такого стоило рисковать.

И она решила рисковать.

Физически сбежать из Цитадели было невозможно. Школу со всех сторон окружал Штормовой океан — назван он был именно так, потому что большую часть года здесь не умолкали гром и молнии, а волны вздымались так, словно сама вода была зла на весь мир. Ни один человек — даже самый сильный, даже самый натренированный — не смог бы переплыть его. Ни вплавь, ни на лодке. Что уж говорить о девятнадцатилетней школьнице.

Однако даже в этих обстоятельствах выхода было два.

Первый — тайно проникнуть на дирижабль, доставляющий в Цитадель раненых с фронта, и улететь вместе с ним в обратном направлении. Но здесь сразу возникало несколько весомых возражений. Дирижабль, судя по всему, возвращался туда, откуда прилетел — на войну. А Филтон был серьёзно ранен, и вряд ли его отправили обратно в бой. Оказаться на фронте без него, без практических навыков, без наставника — это означало использовать магию впервые в условиях, где любая ошибка стоила жизни. Причём не только чужой. Неосторожное заклинание могло обернуться против неё самой — и никто бы не успел помочь.

Нет. Этот путь не годился.

Но был и второй — дерзкий, опасный и не самый простой в исполнении. Заключался он в том, чтобы самостоятельно по книгам из библиотеки освоить простейший уровень колдовства — перемещения по миру. А затем прямо отсюда, из стен Цитадели, перенести своё тело, сознание и душу в одно-единственное место — к Филтону Боунчу. Там, на месте, они разберутся с любыми непреодолимыми обстоятельствами, поговорят серьёзно, решат всё, что нужно решить. А затем вдвоем отправятся к её отцу, который наверняка сможет помочь.

Она была в этом уверена.

Почти.

***

В задуманный день Адель отправилась в библиотеку.

Ровным, спокойным шагом — таким, каким ходят люди, которым нечего скрывать — она прошла мимо стеллажей с историей, миновала раздел философии и свернула в секцию по колдовству. Она нашла нужную книгу в черном переплете, словно покрытой воском, сунула её под куртку непринужденно, одним движением. Затем так же неторопливо прошлась по другим секциям, взяла в руки пару менее провокационных томов, полистала один из них у окна и вернула на место. Никто не обернулся. Никто не заметил.

На подготовку ушёл месяц.

Тридцать дней она изучала заклинания в устной форме — не применяя магию, не оставляя следов в воздухе, которые могли бы учуять. Только слова, только теория, только многократное повторение вслух шёпотом в темноте своей комнаты, когда все спали. Телепортация оказалась значительно сложнее, чем она себе представляла. Книга объясняла: в момент перехода необходим выброс энергии — сильный и эмоционально заряженный. Слишком слабый — и тело застрянет между двумя точками пространства. Слишком сильный — и тело разбросает по частям. Она заучила формулу до последнего слога. Дополнительно — несколько защитных заклинаний на случай непредвиденных событий. Простых, но рабочих. По крайней мере, так утверждала книга.

Когда всё было готово, а план составлен до мельчайшей детали, она подготовилась и дождавшись когда все уйдут спать, вышла на балкон одной из самой высокой башни замка.

За пазухой был крепко привязан кошелек, на талии веревка, нож, спички и кусок хлеба в кармане. Еще несколько страниц из книги она вырвала и припрятала под бельем. На всякий случай. Конечно, большинство вещей сразу же бы промокли от телепортации через воду, но она рассчитывала на то, что они со временем высохнут и смогут ей пригодиться.

Ночь встретила её ветром.

Серые тучи стремительно неслись по небу, словно убегали от чего-то тёмного и неотвратимого. Океан внизу не успокаивался. Он ворочался, вздыхал, бил о камни с глухим тяжёлым звуком. Погода выглядела тревожной, словно весь мир вместе с ней волновался о том, что произойдёт дальше.

Адель поднялась на самый край.

Ветер рванул её черные волосы назад. Она посмотрела вниз. Бушующие волны внизу выглядели словно большая мясорубка. Немного поколоебавшись, она напомнила себе ради чего это всего. Что любовь того стоит. Что либо перемещение, либо еще несколько лет невыносимо серой жизни. Нет! — сказала она себе решительно, — в это я уж точно не вернусь! Адель расставила руки — широко, как птица перед прыжком, закрыла глаза, набрала воздух и шагнула.

Падение длилось долю секунды и вечность одновременно. Она успела прошептать слова заклинания, вставляя имя в нужных местах — Филтон Боунч, Филтон Боунч — и в тот же момент вода ударила её.

Не приняла. Именно ударила.

Поверхность океана встретила её как твёрдая земля — резким, оглушительным ударом в лицо, в грудь, в плечи одновременно. Дыхание вышибло мгновенно. Холод обхватил её со всех сторон — не постепенно, не медленно, а сразу и целиком, как будто её сжали в кулаке. Ледяная вода хлынула в нос, в рот, затопила глаза. Она почувствовала как её тянет вниз — сильно, настойчиво, словно что-то живое схватило её за ноги и потянуло в глубину. Водоворот. Она крутилась в нём, не понимая где верх, где низ, не в силах вздохнуть, не в силах вырваться. Она выкрикнула заклинание прямо в воду — беззвучно, одними губами — и швырнула в него всё, что было внутри. Всю злость. Всю любовь. Всё отчаяние последних месяцев. Выброс энергии прошёл сквозь неё как разряд — острый, обжигающий даже в ледяной воде.

И водоворот исчез.

Она открыла глаза. Под ней была бесконечная и равнодушная чернота морской бездны. Над ней, сквозь качающуюся толщу воды, мерцал тонкий лунный серп. Она оттолкнулась из последних сил, загребла руками. Руки почти не слушались, пальцы свело, но все же вынырнула.

Вдох получился судорожным, хриплым, почти звериным.

Она огляделась.

Цитадели больше не было. Вокруг тихие ночные волны, совсем непохожие на штормовой океан. Заклятие сработало. С первого раза. Она могла разбиться о скалы. Могла застрять между двумя точками пространства. Могла просто утонуть — и никто бы никогда не узнал, что с ней стало. Но она была здесь. Живая. Мокрая. Почти замёрзшая насмерть, но живая. Это был успех.

В нескольких метрах от неё темнела пристань.

Она поплыла туда. Вернее — пыталась плыть. Руки двигались как чужие — деревянные, непослушные, с пальцами, которые больше не могли толком сжаться. Тело колотило крупной дрожью — не той, что бывает от страха, а той, что глубже, внутренняя, неостановимая, когда организм уже не греет, а только трясётся. Зубы стучали так громко, что казалось — их слышно над водой.

Весна пришла в эти края раньше, чем в Цитадель. Но ночная вода всё равно была ледяной.

Она добралась до пристани и ухватилась за деревянную сваю — та была скользкой, покрытой водорослями. Пальцы соскользнули раз, другой. Она зарычала сквозь стиснутые зубы и вцепилась снова. Подтянулась. Перевалилась через край настила животом. Полежала секунду, щекой на мокром дереве, слушая как капает вода — с волос, с одежды, с ресниц.

Потом встала.

Ночной город встретил её тишиной и запахом рыбы.

Она шла по улице — мокрая насквозь, босая — сапоги потерялись где-то в воде — оставляя за собой мокрые следы на булыжной мостовой. Одежда прилипла к телу, волосы тяжёлыми прядями падали на лицо. Она не могла остановить дрожь. Не могла ускорить шаг — ноги слушались с трудом, как будто были чужими.

Кое-где под навесами и в подворотнях не спали несчастные и обездоленные.

Старик, завёрнутый в рогожу, смотрел на неё из-под низкого козырька — молча, без удивления, с тем равнодушием, которое бывает только у людей, видевших всякое на улицах ночного города. Две женщины у потухшего костра переглянулись и проводили её взглядами до угла. Мальчишка лет десяти, прижавшийся к стене с куском хлеба в руке, вытаращил глаза и так и не закрыл рот, пока она не скрылась за поворотом. Никто ничего не сказал. Бедняки ночных улиц умеют молчать — это один из немногих навыков, которым их научила жизнь.

Она шла и шла, пока впереди не показался тусклый жёлтый огонь над дверью.

Корчма называлась… или, вернее, не называлась никак. Просто вывеска с нарисованной кружкой, сгнившая и облупившаяся. Из-за двери тянуло дымом, кислым пивом и жареным луком.

Адель толкнула дверь и вошла.

Внутри было накурено и сумрачно. Несколько свечей на стойке, одна лампа в углу. За столами сидели трое или четверо — молчаливые, усталые, каждый наедине со своей кружкой. Хозяин — широкий, бородатый мужчина с руками как лопаты — поднял глаза от стойки и медленно окинул её взглядом.

Взгляд был нехорошим.

Мокрая девица без сапог, без вещей, без спутника, в непотребном виде — посреди ночи. В таких местах умели читать подобные картины, и читали их, как правило, в одну сторону.

— Чего надо? — спросил он без приветствия.

— Комнату, — сказала она. Голос вышел хриплым, почти неузнаваемым. — На ночь.

Он помолчал. Посмотрел ещё раз — на волосы, с которых капало на пол, на прижатые к себе руки, на то, как её колотит.

— Деньги есть?

Она нащупала за пазухой кошель и молча выложила на стойку монету. Хозяин покосился на неё, потом снова на Адель. Что-то в его лице чуть смягчилось и появилась деловая готовность.

— Второй этаж. Третья дверь, — он бросил ей ключ. — Воды горячей нет. Есть одеяло.

— Отлично, — сухо сказала она, беря ключ. Вся дрожа от холода и все же пытаясь выглядеть при этом достойной леди с чувством собственного достоинства, направилась в свою комнату.