Играй со мной правильно

Комната была маленькой — три шага в ширину, четыре в длину. Низкий потолок с тёмными балками. Единственное окно с мутным стеклом, за которым угадывалась узкая улица. Старая кровать у стены была застелена грубым полотном. Поверх него лежало тяжёлое стёганое одеяло — выцветшее, с заплатой на углу, но толстое и тёплое на вид. В углу стоял деревянный стул. На нём — огарок свечи в глиняном блюдце.

Больше ничего. Впрочем, для сегодняшней ночи и этого было достаточно.

Адель заперла дверь на засов. Постояла секунду, прислонившись к ней спиной, просто чтобы убедиться, что дверь есть, что она закрыта, что за ней никого нет. Потом стянула с себя мокрую одежду, бросила её на стул мокрым комком и достала из-за пояса нож — единственное оружие, которое взяла с собой. Сунула его под подушку. Она слышала о подобных местах и готовилась к худшему.

Затем нырнула под одеяло.

Оно пахло пылью и чужим телом. Дрожь понемногу начала утихать. Не сразу — ещё долго тело содрогалось само по себе, вспоминая холод воды. Огарок свечи мигал в углу, едва живой.

Она прислушивалась к звукам и смотрела на дверь, опасаясь того, что кто-то увидев ее непотребный вид и отсутствие спутника, захочет этим воспользоваться. Малейший шорох казался ей приближением мужских сапог к двери. И все же каждый раз кто-то проходил мимо, не останавливаясь.

Страх Адель за собственную жизнь в этом месте смешивался с радостью от предвкушения завтрашего дня. Завтра она найдет Филтона. Она уже в его городе. Где-то совсем близко, возможно даже в соседнем доме он сейчас спит и даже не подозревает что она совершила ради него. Но это все завтра. Сегодня нужно было просто отдохнуть, набраться сил, перевести дух.

Она закрыла глаза, но сцены бушующего, бьющего океана, который тянет вниз, все еще не отпускали ее сознание. Это было страшно. И тем не менее, все закончилось.

Все закончилось — повторяла она себе, — все закончилось, все закончилось…

Свеча погасла сама — тихо, без предупреждения. И в темноте маленькой комнаты, под чужим тяжёлым одеялом, Адель наконец уснула.

***

Утром она вышла на улицу, вещи были все еще влажными и неприятно липли к телу. Нужно было как можно скорее отправиться на поиски Филтона. Она опасалась того, что кто-то из школы бросится за ней в погоню или чего хуже — ее объявят в розыск, начнут охоту. Адель планировала оказаться дома у отца. Там она точно будет в безопасности и папа поможет ей. Он всегда знает что делать.

Город просыпался медленно — скрипели ставни, где-то лаяла собака, торговцы раскладывали товар на деревянных прилавках с видом людей, которые делают это уже тысячу лет и ещё тысячу будут делать. Адель шла между ними и спрашивала.

— Простите, вы не знаете юношу по имени Филтон? Филтон Боунч?

Одни разводили руками. Другие делали задумчивое лицо — долго, старательно — и в итоге качали головой. Третьи отмахивались, не поднимая взгляда от своих дел. Она ходила так час, наверное, или два, от лавки к лавке, от человека к человеку, чувствуя себя попрошайкой, которая просит не денег, а чего-то значительно более унизительного. Время шло, результата поисков не было.

Наконец, когда она совсем отчаялась, немолодой мужчина у причала, не отрываясь от починки сети, сказал:

— Боунч? Знаю такого. Домик на пригорке, у моря. Там живёт.

***

Нужный дом она нашла быстро.

Ветхий, деревянный, с потемневшими от влаги досками. На окнах висели выглаженные занавески — белые, аккуратные, с кружевным краем. Кто-то здесь следил за порядком.

Адель остановилась у порога и несколько секунд собиралась с мыслями, решалась. Потом постучала.

Дверь открылась.

Девушка в дверном проёме была высокой — настолько, что её большая пухлая грудь оказалась примерно на уровне глаз Адель. Белокурая, румяная, с улыбкой человека, которому незнакомы тревога и бессонница.

Может быть, сестра, — подумала себе Адель.

— Филтон здесь живёт? — произнесла она, и голос вышел тише, чем она хотела.

— Да, он дома! — блондинка обернулась в глубину коридора. — Фил! Фииииил! К тебе пришли!

Из темноты узкого коридорчика появился он.

И его лицо заледенело. На нем мгновенно отпечатался ужас. Неприкрытый, животный. Филтон тут же овладел своим лицом, но Адель успела заметить его первую реакцию. И это была не радость. Он повернулся к блондинке, обнял её за плечи, что-то шепнул на ухо, поцеловал — легко, привычно, как целуют того, кто всегда рядом — и та ушла, оглянувшись на Адель с вежливым любопытством.

Он плотно закрыл дверь. Так, чтобы никто внутри не слышал.

— Я пришла к тебе, — сказала Адель и попыталась улыбнуться. — Ты занят?

— Зачем ты пришла? — тихо спросил он.

— Ты написал, что полюбил меня. Что есть обстоятельства, которые ты не можешь преодолеть. Я пришла сказать — вместе мы сможем. Если ты хочешь, мы можем быть вместе. Я готова.

Он закрыл лицо руками.

Плечи его затряслись. Она не сразу поняла, что он смеётся.

— Какая же дура, — проговорил он сквозь смех — не злой, а скорей снисходительный. — Уходи отсюда. У меня есть невеста. Хорошая девушка. Я не хочу её ранить.

— А меня, значит, ранить можно?

— Ты — это совсем другое.

— Что же я?

Он посмотрел на неё с той улыбкой, которую взрослые дарят детям, когда те говорят что-то трогательно-глупое.

— Ты маленькая. Наивная. Глупая и слишком доступная. Ты не годишься для серьезных отношений. Посмотри на себя. Мы просто хорошо провели время — тебе было хорошо, мне было хорошо. Чего ещё?

Ее словно снова ударило волной океана, но теперь это были всего лишь слова, хотя ощущения те же.

— Я не гожусь для серьёзного? — голос её стал ровным и холодным — она сама этому удивилась. — Я ради тебя нарушила два непреложных закона. Я мыла за тобой посуду. Стирала постель. Тебя мыла. Утку меняла. А она что сделала, эта хорошая девушка, чьи чувства так важно беречь?

— Ничего, — сказал он просто. — В том и суть.

Она смотрела на него, не в силах придумать никаких слов в такой ситуации.

— Знаешь что?, — сказала наконец она, — Да пошёл ты.

Она вскинула руки и выкрикнула заклинание.

Дверь за его спиной вспыхнула сразу, мгновенно, как будто была уже облита спиртом. Огонь пошёл вверх по дереву с сухим жадным треском. Филтон дернулся к ручке двери, но та уже полыхала, обжигая руки. Он испуганно бросился к другой стороне домика — блондинка уже сама вылезала через узкое оконце наружу, он подал ей руку и помог выбраться.

Адель повернулась и пошла.

Слёзы подступили к глазам, совершенно не вовремя. Она не хотела плакать. Она хотела идти и не оборачиваться. Она шла и кипела от обиды и ярости такой плотной, что казалось, стоит лишь поднять руки, и загорится следующий дом, и следующий, и весь этот город с его аккуратными белыми занавесками. Она была готова сжечь здесь все. И лишь остатки благоразумия останавливали ее, чтобы не натворить еще больше того, о чем придется дальше пожалеть.

Внезапно чья-то рука схватила её за волосы и дёрнула назад так резко, что у неё лязгнули зубы.

— Никуда ты не пойдёшь, маленькая шлюха! — Филтон потащил за волосы в сторону города, и орал на всю улицу: — Стража! Стража! Я поймал колдовку без документов! Она сожгла мой дом магией!

Адель цеплялась ногами за булыжники, хватала воздух ртом. Её волосы тянуло так, что казалось — сейчас вырвет с корнем. Рука нашарила что-то на земле — осколок бутылки, острый, неровный. Она ударила им по его руке без раздумий.

Он взвыл и выпустил волосы.

Она кинулась бежать — и он тут же схватил её снова, теперь за руку, выше локтя, намертво.

Адель рванулась, крикнула первое заклинание, которое пришло на ум — то самое, из середины книги, смысл которого она так и не выучила до конца.

Филтон взвыл — совсем иначе, чем от осколка. Его плечи и руки начали проворачиваться — медленно, с хрустом, словно кто-то невидимый крутил рычаг внутри суставов. Кожа натянулась, лопнула. Кровь побежала по рукавам. Но он не отпускал. Даже так — не отпускал, держал её как тиски, лицо перекошено от боли и ярости.

— Колдовка! — закричал кто-то из прохожих. — Сюда! Мужчину убивают!

Народ начал сбегаться.

Филтон, чувствуя, что она вырывается, сделал то, чего она не ожидала — наклонился и вцепился зубами в её плечо.

Боль была острой, прямой, без предупреждения — как нож. Она заорала и начала бить его свободной рукой, локтём, коленом, ногтями по лицу — всем чем могла достать. Но он был больше и тяжелее, и даже с вывернутыми плечами навалился на неё всем телом, прижал к земле, окровавленные руки сомкнулись на горле.

Она выкрикивала заклинания — все подряд, без порядка, без понимания. Слова мешались с хрипом, с его матерщиной, с криками толпы вокруг.

И вдруг мир начал двигаться. Лица над ней смазались, дома потекли в стороны, булыжники под спиной исчезли. Пространство вокруг превратилось в холст, который безумный художник размазывал до полного уничтожения — цвета, формы, звуки перемешались в одно оглушительное ничто. Филтон не отпускал — он продолжал держать её и бить куда попало, и она продолжала бить в ответ, они вцепились друг в друга как один бешеный комок посреди этого кружащегося вихря. Удары прилетали ниоткуда. Её собственные руки она почти не чувствовала. В какой-то момент она поняла, что, возможно, умирает — и не смогла решить, было ли ей страшно.

Потом удары прекратились.

Потом прекратился шум.

***

Снег падал тихо.

Адель лежала на спине и смотрела в серое небо, из которого медленно, почти задумчиво, сыпались снежинки. Они забивались в нос, в уши, таяли на губах. Во рту был соленый и железистый привкус крови. Плечо горело там, где укусил Филтон.

Она пошевелила пальцами. Потом руками. Потом ногами.

Всё двигалось.

Она медленно села. Огляделась.

Горы. Снег. Тишина такая, что звенело в ушах. Ни города, ни толпы, ни Филтона.

Она встала.

Метель была лёгкой — не злой, почти ласковой — но одежда на ней была из тёплых краёв, и холод добрался до кожи быстро. Она обхватила себя руками и осмотрелась снова.

В нескольких метрах от неё что-то лежало в снегу.

Маленький комок, накрытый мешковиной. Он сопел. Хрипел. Издавал булькающие звуки, словно что-то внутри него работало неправильно и с трудом.

Адель подошла. Огляделась в поисках ветки — не нашла. Тогда присела, взяла край мешковины двумя пальцами и отбросила её в сторону.

Существо было маленьким — размером с крупного кота, если бы кот был круглым, как шар, и облезлым. Серо-чёрная шерсть выпала клочьями, обнажив струпья и голую кожу с лишайными пятнами. Глаза — один больше другого, оба мутные — смотрели на неё снизу вверх. На плечах у него торчали вывернутые кости — точно такие же, как были у Филтона после её заклинания, только теперь они росли из крошечного круглого тельца и беспомощно висели, не доставая до снега. Одна рука была сантиметров на двадцать короче другой. Длинная оказалась такой же длины, как обе ноги вместе.

Уродливая мордочка скривилась.

Маленький рот с крохотными острыми зубками — совсем как у кота — разлепился.

— Тварь, — произнёс он тихо и отчётливо.

Адель смотрела на него.

Долгую секунду она просто смотрела на вывернутые плечи, на разные глаза, на облезлое тельце в снегу. Затем отшатнулась.

Он выглядел комично — круглый, облезлый, с разными глазами и руками, которые болтались как сломанные ветки. Голосок у него был писклявый, почти смешной. Но смешного здесь было мало — потому что это существо в снегу было проблемой. Большой, непредвиденной, совершенно лишней проблемой.

Комок вдруг дёрнулся и кинулся на неё.

Адель среагировала раньше, чем успела подумать и отбила его ногой словно мяч. Существо беспомощно отлетело в сторону, ударилось о скалу и приземлилось лицом в снег.

— Аааааа, — раздался тонкий вой, — я тебя убью!

— Это вряд ли, — отозвалась Адель.

Она все еще не могла прийти в себя от происходящего. Что она натворила? Слишком много преступлений за день. За час!

Сбежать из Цитадели и без того почти смертное наказание, но колдовать при всех прямо на улице множество раз — это прямой путь на виселицу. Этого не оправдать.

Наконец, решив что промедление на холоде им может стоить жизни, Адель собралась и размотала верёвку с пояса — ту самую, которую взяла в школе на случай непредвиденных обстоятельств. Непредвиденные обстоятельства, как выяснилось, не заставили себя ждать. Адель мысленно отметила, что верёвка — это, пожалуй, самый полезный предмет из всего, что можно носить с собой.

Существо сопротивлялось, дёргалось, пищало, пыталось укусить, но силы в нём было не больше, чем в откормленной домашней кошке без когтей. Адель обмотала его несколько раз вокруг круглого тельца и затянула узел.

— Где мы? — пробурчал Филтон, несколько смирившись со своей участью.

— Мы дома, — сказала она.

— Ну и дыра.

— Это не самая худшая из твоих проблем.

— Самая худшая — что я тебя встретил, — прошипел он, — и попал в вашу проклятую школу. Будьте вы все прокляты.

— Поверь, мы все уже прокляты и без тебя.

Она обвязала второй конец верёвки вокруг себя — не хотела тащить его руками, гораздо удобнее было тянуть всем телом, как тянут груз на санях. Потянула. Существо поехало по снегу с негодующим бульканьем.

— Я умираю, — простонал он.

Адель оглянулась.

Он действительно выглядел плохо. Не притворялся. Вывернутые кости на плечах — последствие её собственного заклинания — торчали сквозь кожу острыми углами, и при каждом движении он непроизвольно дёргался, будто что-то внутри него проворачивалось не так. Кровь сочилась из ран на маленьких ручках — медленно, но непрерывно — и капала в снег, оставляя за ними тонкую красную нить. Струпья на облезлой шкуре потрескались от мороза и тоже кровили. Один глаз — тот, что меньше — почти заплыл от удара об скалу. Дышал он с хрипом, с каким-то влажным присвистом на выдохе, и каждый вдох давался ему с видимым усилием.

— Не умираешь, — сказала она холодно, — Потерпи. Мы в нескольких минутах от дома. Обогнём эту гору и сразу окажемся у входа. Я здесь выросла. Я знаю каждый камень.

В ответ послышались лишь стоны и булькающие всхлипы.

Они шли по узкому горному уступу, где снег лежал плотно и ровно, как скатерть, нетронутая ни единым живым существом. Слева поднималась отвесная скала — чёрная, влажная, покрытая тонкой коркой льда, сверкавшей тускло в сером свете. Справа обрыв уходил вниз в белое молчание — ни дна, ни горизонта, только снег и туман, сливавшиеся в одно. Ветер здесь не выл — он дышал. Медленно, глубоко, как что-то очень большое и очень древнее, которому нет дела до людей и существ, бредущих по его хребту.

Адель не чувствовала усталости. Тело её словно сконцентрировалось в одной точке — в цели — и шло к ней, не отвлекаясь ни на холод, ни на боль в плече, ни на красную нить следов позади. Она была здесь своей. Этот холод знал её — или она знала его, что, в сущности, одно и то же.

За спиной тянулся Филтон — и скулил.

— Хватит ныть, соберись, — сурово пресекла она.

Первый столб появился неожиданно — вырос из тумана как указательный палец, чёрный, острый, высотой с высокого мужчину. Потом второй — вполовину больше. Потом ещё. И ещё. Они выступали из белизны один за другим, как зубья разрушенной короны, и с каждым шагом картина открывалась полнее, тяжелее, неотвратимее.

Замок Нулгримм стоял на скальном выступе над ущельем — огромный, чёрный, обугленный так, словно когда-то сгорел дотла и при этом не упал. Стены его были толщиной в несколько метров — это угадывалось по тому, как они нависали над пропастью, не шелохнувшись за века. Камень был не просто тёмным — он был мёртвым. Выжженным. Местами по нему шли длинные вертикальные борозды, какие оставляют когти. Но если это были когти, то размером с человека. Какого размера было существо, имевшее эти когти, оставалось лишь догадываться. Башни поднимались неравномерно — одна выше, другая обломана на середине, третья накренилась чуть в сторону и стояла так, будто задумалась. Между зубцами верхних стен лежал снег — плотный и нетронутый. Узкие окна смотрели на мир как пустые глазницы. Кое-где в них виднелись следы ставней — давно сгнивших, висевших на одной петле или вовсе упавших.

Через ров — глубокий, заполненный внизу льдом и тёмной водой — был перекинут откидной мост. Цепи его заросли ржавчиной, но держали.

— Где мы? — раздалось сзади. Голос Филтона стал тише — из него ушла злость, осталось только что-то похожее на страх. — Мы в ледяных пределах?

— Да, — сказала Адель. — Мы в проклятых землях. А это замок Нулгримм. Замок моей семьи — от времён благословения богами. Я здесь родилась. И буду наследовать эти земли после смерти отца.

Филтон примолк.

— Ты дочь Аларика Тизарий? — произнёс он наконец. В писклявом голоске теперь звучал настоящий ужас.

— Да, — она тянула его по мосту, доски которого глухо гудели под ногами. — Я Аделаида Августа Теофания Пятая. Дочь двадцать восьмого владыки земель от божественного рода Тизарий. Наследница цитадели проклятых земель и всего Ледяного предела.

— Но почему ты не сказала?

Она не обернулась.

— Что я должна была сказать? Что я божественная особа и буду подтирать тебе зад? В помощи пострадавшим, Филтон, важна сама помощь. Не помогающий. Так это задумано.

Он замолчал и волочился следом, оставляя на досках моста тонкие красные пятна.

— И что со мной теперь будет? — спросил он тихо.

— Этого я не знаю. Отец решит.

***

Дверь была огромной — чёрная, обугленная, окованная железными полосами, которые проржавели насквозь, но держали форму. В самом её центре было вырублено грубое изображение — что-то похожее на дерево с обломанными ветвями, или на руку с растопыренными пальцами, или на молнию. Адель не задумывалась над этим — она видела эту дверь всю жизнь и давно перестала её замечать.

Она постучала.

Примерно через минуту крошечное окошко в двери открылось. В нём показалось лицо — старое, морщинистое, с белыми бровями такой густоты, что они почти закрывали глаза.

— Леди Аделаида! — голос дрогнул от радости и тут же напрягся от тревоги. — Почему вы здесь? Что случилось?

— Сложная история, Торвин, — сказала она, отряхивая снег с плеч. Её слегка трясло, но в целом она даже неплохо разогрелась когда шла в замок и тащила за собой Филтона.

— Открывай! Отец дома?

— В кабинете, как всегда.

Замки загремели — один, второй, третий. Дверь отворилась с протяжным стоном петель.

Адель дернула за верёвку и Филтон перелетел через порог, несколько раз кувыркнулся, с громким шлепком приложившись боком о каменную плиту пола.

— Уф-ф, — выдохнул он и замер.

— Вставай, — сказала Адель. — Хватит валяться. Нам надо к отцу. Он строгий, но справедливый. Говорить буду я. Ты молчишь. Здесь ты не в школе и не в южных землях — здесь тебе никто не поможет кроме меня.

Существо заворочалось, засопело и с мучительным кряхтением попыталось встать. Подняться у него получилось лишь со второй попытки — вывернутые плечи не давали опереться, чтоб встать и каждое движение сопровождалось тихим болезненным всхлипом, который он явно старался не издавать, но не мог удержать. Адель смотрела на него с отвращением. Торвин же, дворецкий, был просто в ужасе от того, что видел перед собой. Впрочем, все слова он сдержал при себе.

Адель развязала верёвку на себе, взяла этот конец в руку и двинулась вперёд — в темноту.

Холл замка Нулгримм был огромен и тёмен.

Потолок уходил вверх так высоко, что терялся в темноте — ни свечей, ни факелов там не было, и свет не добирался. Пол был выложен аккуратными каменными плитами замысловатой формы. Даже через столетия во льдах и разрухе замок выдавал себя местом, построенным для королей. И ничто не могло этого разрушить пока стены выдерживали натиск внешней среды — суровой и разрушительной. А эти стены, к слову, выдерживали и не такое. И все равно они стояли целыми, величествеными. Внутри они были покрыты каменной резьбой, рассказывающей о всевозможных битвах, легендах и героях. По ним Адель в детстве изучала мир. Когда-то давно здесь висели картины и гобелены. Адель их не застала. Просто знала из сказаний предков что они там были. Об этом ей рассказывал отец, а ему его отец, а тому — его. И так много поколений подряд. Конечно же от сырости и холода почти все произведения искусства и роскоши сгнили. Здесь не портилось лишь то, что было приспособено к северу и обладало непреклонной стойкостью.

Вдоль стен стояли железные подсвечники высотой в человеческий рост. Толстые и оплывшие свечи в них давно покрылись пылью и, казалось, никого не интересовали. Они были для праздников. Но праздников здесь никогда не случалось. В глубине холла начиналась лестница. Широкая, каменная, с массивными перилами из узорчатого серого камня. Ступени уходили вверх и исчезали в темноте.

Адель шла по этому холлу так же, как ходила по нему всю жизнь — ровно, не глядя по сторонам. Она знала каждую борозду на стенах, каждую щель между плитами. Этот холод был её холодом. Этот камень был её камнем.

За ней, спотыкаясь и поскуливая, тащился круглый облезлый травмированный Филтон.

Его маленькие глазки испуганно бегали по стенам — по бороздам, по железным подсвечникам, по змеям на перилах лестницы.

— Тут живут люди? — прошептал он наконец.

— Живут, — сказала Адель, не оборачиваясь.

И повела его вверх по лестнице — туда, где в темноте горел слабый свет под закрытой дверью.

Она постучала в дверь, а затем слегка её приоткрыла.

— Папа?

Отец сидел за огромным деревянным столом в большом кожаном кресле. Мужчина лет пятидесяти, с седыми аккуратно уложенными волосами, в белой рубашке и галстуке. На носу — очки в тонкой золотой оправе. С первого взгляда на него можно было смело сказать: серьёзный деловой человек. Но в то же время в нём было что-то мягкое, доброе — то, что не вязалось с мрачными стенами замка. Роста он был небольшого, и в огромном кабинете сидел так, словно это была его личная уютная берлога. Та тоже никак не вязалась с остальным замком. В углу потрескивал камин. Стеллажи с книгами занимали почти все стены от пола до потолка. А над его головой висел гобелен с изображением большого медведя — тёмного, спокойного, смотрящего куда-то вдаль.