Стеклянная степь

Он собрал бумаги и на пороге остановился.

— И ещё одно, уже не по службе.

— Слушаю вас, магистр.

— Мой отец зимует в сарае за болотом, — доложил Марек. — Мне об этом сообщили в декабре.

Я молчал.

— Барон, я не прошу его устраивать, — продолжил он. — Я прошу другого. Если он зимой сляжет, сообщите мне. Не ему — мне. Он не сообщит.

— Сообщу в тот же день.

— Благодарю вас, — отозвался Марек Хольт и вышел.

* * *

Двадцать первого марта Пим прибежал с обхода один.

Гуша не было, и это меня подкинуло со стула раньше, чем он открыл рот.

— Пим, а где Гуш остался?

— Там остался! — выпалил он. — Господин Тобиас, следы! Свежие!

— Дыши. Говори по порядку.

Он вдохнул, выдохнул и заговорил так, как я его два года учил: сперва что, потом где, потом когда.

— Обломы новые, шесть штук, — доложил Пим. — На тропе, ближе к пруду. Мелом не мечены, я вчера сам всё проверял. И следы на снегу, от камня к пруду, один человек, сапоги.

— Сапоги с подковкой?

— Без подковки, — уточнил он. — Я специально смотрел. Обычные сапоги, каблук ровный.

Значит, не Хольт.

* * *

По дороге к сосняку я успел передумать три вещи, и все три оказались неверными.

Первая: что это Хольт. Отпало сразу — сапоги без подковки, а он в других не ходит.

Вторая: что это кто-то из консорциума. Отпало на середине пути: складской двор стоит с той стороны ограды, от него до сосняка две версты кругом, и человеку с той стороны проще подойти к камню от болота, а не от пруда.

Третья: что это Фойт.

Вот эту я додумывал дольше всех и додумал уже у самой прогалины.

Фойт ходит в чунях — я это знаю с прошлой зимы. Фойт знает Урочище лучше меня. Фойт бывает тут дважды в месяц, привозит верёвки и остаётся ночевать в конюшне, когда поздно.

И Фойт единственный человек, у которого есть причина: право промысла, которого он два года добивается и которого я ему не даю.

Я додумал это и остановился посреди тропы.

Потом пошёл дальше, потому что додумать — не то же самое, что поверить.

* * *

Гуш ждал нас на тропе, шагах в двухстах от камня, и стоял он так, что я издалека понял: он ничего не трогал.

— Господин, я ничего не трогал.

— Правильно сделал, докладывай.

— Прошёл один, — доложил Гуш. — Ночью, до снегопада, потому что след припорошен на палец. От камня к пруду и обратно к камню.

— То есть он вышел и вернулся.

— Вышел и вернулся, — подтвердил он. — И вот тут смотрите.

Он подвёл меня к самому краю прогалинки.

На снегу, в трёх шагах от камня, был вытоптан круг.

Небольшой, шагов полутора в поперечнике. Утоптан плотно, многократно.

— Он тут стоял, — определил Гуш.

— И сколько он тут простоял?

— Долго простоял, — отозвался он. — Час, может, два. Он тут стоял и переступал, как стоят, когда мёрзнут и не уходят.

* * *

Я обошёл круг по краю, не заходя внутрь.

— Ксаверий, что скажешь?

Скажу, что он не пришёл ниоткуда,— отозвался дракон с моего плеча. —Реннел, посмотри на след от пруда. Он идёт к камню.

— И что это значит?

И это означает, что человек пришёл с нашей стороны, — уточнил Ксаверий Аргентум Третий. — Не из камня. По земле, через сосняк, от пруда.

Я посмотрел ещё раз.

Он был прав.

Следы шли от пруда — то есть со стороны усадьбы, — доходили до камня, топтались, возвращались к пруду.

Через камень человек не проходил.

Он приходил к нему смотреть.

— Гуш, а куда след уходит от пруда?

— Не знаю, — отозвался он. — На льду не держится. Он через пруд шёл.

— А на той стороне?

— На той стороне парк, — уточнил Гуш. — И там натоптано всеми: Пимом, мной, вами, Бернатом. Не разобрать.

Я стоял на краю прогалинки и очень медленно осознавал.

— То есть он пришёл из усадьбы.

— Из усадьбы или мимо неё, — поправил Гуш. — Но со стороны дома.

* * *

Дома я сел за хозяйственный журнал Пима и стал считать людей.

За последние тридцать суток в Урочище находились: я, Мавра, Пим, Гуш, Бернат, Тегиш, Илмет.

Приезжали и уезжали: Илария (шесть раз), возчик с почтой (четырежды), Фойт (дважды, привозил верёвки), двое подённых из Овеськи (пять дней на распиловке), Дербенов приказчик (один раз, за образцами).

Итого одиннадцать человек, из которых семеро живут здесь.

Я смотрел на этот список часа полтора.

Потом закрыл журнал и понял, что впервые за полтора года боюсь не того, что придёт снаружи.

* * *

— Ксаверий, ты тоже это видишь.

Я знаю, о чём ты думаешь, и я думаю о том же с полудня.

— Тогда скажи это вслух.

Кто-то из своих, — отозвался Ксаверий Аргентум Третий.

— Скажи, что это не обязательно.

Это не обязательно,— согласился он. — След мог оставить чужой, прошедший мимо усадьбы ночью по льду. Но проверять надо своих, потому что чужого мы не найдём, а своих одиннадцать и они все на списке.

Он помолчал.

И, Реннел. Ты будешь их проверять, и это тебя изменит.

— Я это прекрасно понимаю.

Ничего ты не понимаешь, — не согласился дракон. — Ты полтора года строил дом, в котором люди говорят правду, потому что за правду не наказывают. Ты завтра начнёшь их спрашивать, где они были такого-то числа. И даже если ты найдёшь виноватого, дом уже будет другой.

* * *

Я думал об этом всю ночь и наутро поступил ровно наоборот.

Собрал всех в кухне и рассказал.

Про тринадцатый камень — тем, кто не знал, то есть Бернату и Илмету. Про безымянное письмо. Про следы. Про круг, вытоптанный в трёх шагах от камня. Про то, что человек пришёл со стороны дома.

И про то, что я не буду никого допрашивать.

— Тобиас, — заговорила Илария, приехавшая в тот день. — А вы понимаете, что вы сейчас предупредили того, кто это сделал?

— Прекрасно понимаю.

— Он теперь перестанет ходить.

— Почти наверняка перестанет.

— И вы его не найдёте.

— Почти наверняка не найду, — согласился я.

Она смотрела на меня очень внимательно.

— Тогда объясните, зачем.

Я объяснял минут пять и объяснил, кажется, плохо.

— Илария, у меня в этом доме одиннадцать человек. Если я начну спрашивать, где кто был двадцатого числа, я получу одиннадцать честных ответов и одну ложь, и я не отличу.

— Может, и отличите.

— Не отличу, я себя знаю, — не согласился я. — Я умею отличать больное животное от здорового, а лгущего человека от правдивого — не умею. Я год назад Хольта не отличил бы, если бы он не рассказал сам.

— Хорошо, что дальше?

— А дальше вот что, — продолжил я. — Если я начну спрашивать, то Мавра, которая ни при чём, будет три дня вспоминать, где она была двадцатого. И Бернат будет вспоминать. И Пим. И каждый из них поймёт, что его подозревали.

Илария молчала.

— Я это уже проходил, — договорил я. — Когда я в декабре не сказал Мавре про Хольта, я решил за неё. Вы мне тогда объяснили, чем это кончается. Я не хочу проверять во второй раз.

* * *

Мавра, всё это время стоявшая у печи, обернулась.

— Мальчик мой, я тебе скажу.

— Говори, я слушаю.

— Ты дурак, — определила она.

— Очень может быть.

— Дурак, — повторила Мавра. — Но дурак правильный, и я тебе вот что скажу при всех.

Она вытерла руки.

— Двадцатого числа я была в доме, топила и месила. Гуша не было до полудня, он был на распиловке с подённым. Пимка спал до шести, я его будила. Бернат уехал в Вельну за скобами и вернулся в ночь.

Она обвела кухню глазами.

— Ну, кто следующий? — потребовала она.

* * *

Первым, кстати, я подозревал Фойта и первому же ему об этом сказал.

Он приехал через два дня с верёвками, и я вышел к нему во двор и выложил всё: следы, сапоги без подковки, круг у камня, тропу через пруд.

И то, что он у меня был в списке.

Фойт выслушал, не перебивая, потом свалил мотки на землю и сел на них.

— Барон, а вы почему мне это рассказываете?

— Потому что вы у меня в списке.

— Это я понял, — не принял он. — Я спрашиваю: почему вы мне это говорите, а не молчите и не смотрите за мной?

Я подумал.

— Потому что если я начну смотреть, я перестану вас звать, — отозвался я. — А вы мне нужны.

Фойт помолчал.

— Барон, я в сосняк за прудом не хожу, — доложил он. — С прошлого апреля, как вы его почистили. Раньше ходил, там ночевал иногда, когда с болота поздно шёл.

— А после апреля?

— А после апреля не хожу, потому что там теперь голо, — уточнил он. — Ловчий не спит на открытом.

Он поднялся.

— И вот что я вам скажу напоследок, — добавил он. — Вы правильно сделали, что сказали. Барон, я в этом уезде двадцать три года, и меня двадцать три года подозревают, и это, поверьте, нормально. А вот в лицо мне об этом сказали второй раз в жизни.

— А первый когда?

— А первый — Хольт, в семьдесят восьмом, — отозвался Фойт. — И он тогда тоже был неправ.

* * *

Отчитались все.

Не потому, что я велел, — я не велел и попытался остановить на третьем, и меня не послушали.

Гуш: на распиловке до полудня, потом в шестом дворе, ночевал в конюшне, потому что телилась коза.

Пим: спал до шести, обход в семь, потом весь день с кисейницей, вечером журнал.

Бернат: Вельна, скобы, вернулся в ночь, чему есть свидетель — целовальник, у которого он ужинал, и Бернат назвал его по имени.

Илмет тоже этого сделать не мог, ибо за него вступилась Мавра, которая рассказала, что паренек все время был у нее на виду и ушел спать в одно время с Пимом.

И только когда все закончили, я понял, что у меня самого алиби нет.

Двадцатого ночью я сидел в кабинете один и писал письмо Кричу.

* * *

Илария подошла ко мне вечером, когда все разошлись.

— Тобиас, вы это заметили?

— Что у меня нет свидетеля? Заметил.

— И что вы про это думаете?

— Что это очень хорошо, — отозвался я. — Илария, если бы у меня было алиби, я бы сегодня чувствовал себя честнее остальных. А так мы все в одинаковом положении, и это, пожалуй, единственный способ прожить эту весну и не перессориться.

Она долго молчала.

— Знаете, что самое странное? — уточнила она наконец.

— И что же?

— Что вы сейчас сказали ровно то, что сказала бы Мавра, — отозвалась Илария тен Овеск. — Только длиннее и с обоснованием.

Глава 8

Э. Веккель приехал двенадцатого мая, без предупреждения, в одиночку и верхом.

Я узнал об этом от Пима, который прибежал с ворот и доложил по форме. К маю он выучился докладывать именно так и делал это с явным удовольствием.

— Господин Тобиас, человек у ворот. Один, верхом, при бумагах.

— Что за бумаги при нём?

— Не показывал, — уточнил Пим. — Но у него сумка через плечо, и он её придерживает.

— А как он выглядит?

— Лет пятидесяти, в тёмном, без знаков.

Я отложил перо и посидел секунды три.

— Пим, запиши в хозяйственный журнал: двенадцатое мая, около полудня, прибыл посетитель. И оставь место, я допишу имя.

* * *

Он ждал у ворот и не входил, хотя ворота стояли открытыми с апреля.

Лет пятидесяти с небольшим. Ни толст, ни худ. Одежда тёмная, дорожная, хорошего сукна, без единого знака различия. Конь под ним был служебный — я это определил по клейму на упряжи, потому что за полтора года выучился читать клейма, как читают почерк.

— Барон дан Реннел?

— Он самый, к вашим услугам.

— Веккель, Королевская портальная служба, отдел внештатных переходов.

Он слегка наклонил голову.

Я стоял и молчал секунды две дольше приличного.

— Прошу в дом, я вас провожу.

— Благодарю, — отозвался Веккель. — Сперва я хотел бы посмотреть переход. Если позволите.

* * *

К восьмому камню мы шли молча, и я за эти четыреста шагов успел передумать примерно всё.

Он не привёз предписания. Он приехал один. Он попросил разрешения — «если позволите», — хотя по уставу мог не просить.

Реннел,— заговорил Кеша с моего плеча. — Перестань выстраивать версии, - произнес дракон с которым, пока мы шли, я успел поделиться каждой из них.

— Ксаверий, он приехал один.

Он приехал один, и это единственное, что мы про него знаем. Всё остальное ты сейчас выдумаешь.

У камня Веккель остановился шагах в трёх.

Постоял. Приложил ладонь — не сразу, а помедлив, как прикладывают к чужой печи.

И сказал вещь, от которой я растерялся окончательно.

— Он у вас горячий.

— Горячий с середины марта, — подтвердил я.

— Барон, вы понимаете, что вы сделали?

Слова Веккеля, признаться честно, на несколько секунд поставили меня в тупик, ибо я не знал, что ему ответить.

— Я восстановил проходы, - выдавил я из себя.

Веккель убрал руку.

— Вы не восстановили проходы, — не согласился он. — Вы поставили остывающую тропу обратно на ход. Барон, за сто двадцать лет службы это делали дважды, и оба раза это делала корона, комиссией, с бюджетом и с провалом.

— Я этого не знал.

— Разумеется, не знали, — согласился Веккель. — Иначе бы не взялись.

Он обошёл камень кругом, разглядывая протаявшую землю.

— Расскажите, — велел он.

* * *

Я рассказывал час.

Про мор. Про соль. Про цикл. Про сход семи кочевий. Про три бесплатные ходки, которыми оплатил чужую очередь.

Он слушал, не перебивая, и записывал в книжечку — так же, как Крич, только почерк был другой, и я поймал себя на том, что смотрю на его руки и жду, что он выронит перо.

Он не выронил.

— Три ходки, — повторил он, когда я закончил. — Шестьдесят с чем-то золотых.

— Шестьдесят четыре по расчёту.

— И вы отдали их за то, чтобы семь кочевий возили соль на два дня дальше.

— Отдал, и не жалею.

Веккель закрыл книжечку.

— Барон, это лучшее вложение в коронный переход за всё время, что я служу, — отозвался он. — И я говорю это как человек, который двадцать три года подписывает сметы.

* * *

По дороге от камня к дому Веккель задал ещё три вопроса, и все три были не о том, о чём я ждал.

— Барон, сколько у вас работников?

— Семеро, считая двух подённых.

— На полторы тысячи десятин.

— На полторы тысячи десятин, — подтвердил я.

Он шёл, глядя под ноги.

— В моём отделе одиннадцать смотрителей на девяносто четыре перехода, — сообщил он. — Из них четверо старше шестидесяти. Барон, я вам это говорю не для жалобы, а для сведения: вы не единственный, у кого всего мало.

— Магистр Веккель, а сколько переходов действующих?

— Из девяноста четырёх — шесть, — отозвался он. — Считая ваш.

Я остановился.

— Шесть на всё королевство?

— Шесть, — подтвердил Веккель. — Барон, семьдесят лет назад их было девятнадцать. Тридцать лет назад — одиннадцать. Сейчас шесть.

Он тоже остановился.

— И вот теперь второй вопрос, ради которого я это сказал, — продолжил он. — Ваш прогрелся. Скажите мне честно, как вы думаете: это ваша заслуга или везение?

Я подумал.

— Наполовину везение, — отозвался я. — Мне повезло, что причина была на той стороне и что её можно было устранить. Если бы у меня вымерли кисейницы, я бы ничего не сделал.

— А вторая половина?

— А вторая половина — журналы, — уточнил я. — Магистр, я узнал про остывание на третьи сутки, потому что пятнадцатилетний мальчишка трижды в день записывает ширину протаявшего круга. Без этого я бы заметил в феврале.

Веккель молчал шагов двадцать.

— Барон, — заговорил он наконец. — Я двадцать три года подписываю сметы на восстановление переходов. Мы тратим тысячи. Мы ставим комиссии. Мы возим приборы, которых шестнадцать штук на королевство.

Он посмотрел на меня.

— А надо было завести журнал и мальчика, - произнес он и я хмыкнул, потому что его слова меня совсем не удивили.

Такое частенько случалось и в моем родном мире.

* * *

Обедали в малой гостиной, и Мавра подавала лично.

Она делала это молча и с таким лицом, что я минут десять ждал, когда она уронит на гостя супницу. Она не уронила.

Веккель поблагодарил её по имени.

Не «сударыня», не «любезная» — «благодарю вас, Мавра», и это означало, что он знал имя моей домоправительницы до того, как приехал.

Я это отметил.

— Магистр Веккель, у меня к вам вопрос.

— Задавайте ваш вопрос, барон.

— Зачем вы сюда приехали?

Он отложил ложку.

— По трём причинам, — отозвался он. — Первая: я обязан лично осматривать переходы, где произошло изменение состояния. Ваш остыл в декабре и прогрелся в марте. Это изменение состояния дважды за квартал, и по уставу я должен приехать.

— И устав обязывает вас ехать зимой?

— Устав меня обязывает приехать в течение полугода, — уточнил Веккель. — Я приехал через пять месяцев, что в пределах.

— А какая вторая причина?

— Вторая: я отказал магистру Хольту во внеочередном выезде в декабре, — доложил он. — И хотел посмотреть, чего это стоило.

Я поставил кружку.

— Вы знаете, что я об этом знаю.

— Знаю, разумеется. Магистр Хольт указал в рапорте, что отказ подписан мной, и сообщил вам об этом письмом. Он был обязан указать и не был обязан сообщать. Он сообщил.

— И вы его за это наказали?

— Ничем не наказал, — не понял вопроса Веккель. — Барон, он поступил в рамках. Он не разгласил ни одного служебного сведения, он сообщил вам, кто подписал отказ. Держатель имеет право это знать.

Он помолчал.

— Хотя, если вам угодно моё мнение, он сообщил вам это не потому, что вы имеете право, — добавил он. — А потому, что был на меня зол.

— И вы это спокойно допускаете.

— Барон, я двадцать три года руковожу людьми, которые ходят по мёртвым камням в одиночку по полгода, — отозвался Э. Веккель. — Если я начну взыскивать за злость, у меня останется отдел из меня одного.

* * *

Мавра унесла супницу и вернулась с пирогом, и на этом её терпение кончилось.

Она поставила блюдо, выпрямилась и обратилась к гостю через мою голову.

— Господин Веккель, я вас спрошу.

Я открыл рот.

— Спрашивайте, уважаемая.

Он ответил раньше, чем я успел.

— Вы Хольтова начальника начальник? — потребовала Мавра.

— Я начальник магистра Марека Хольта. И был начальником его отца, пока тот числился в штате.

— Числился, — повторила она. — Значит, теперь не числится.

— Йорген Хольт выведен из штата в феврале по возрасту, с пенсионом в девять золотых в год.

Мавра стояла у стола с полотенцем в руках.

— Девять, — выговорила она.

— Девять. Это установленный размер для третьего разряда, сударыня. Я не могу его увеличить и не могу уменьшить.

— А вы его видели? — не отступила она.

— Ни разу за двадцать три года, — отозвался Э. Веккель. — Он смотритель внештатных переходов. Такие в столицу не ездят, а я не езжу к ним.

Мавра помолчала.

— Так вы про него ничего и не знаете, — определила она.

— Я знаю про него всё, что есть в делах. Триста девять отчётов о промерах за тридцать два года. Ни одного пропуска. Ни одной ошибки в счёте. Барон, если вам интересно моё мнение как чиновника, — он повернулся ко мне. — Это лучший смотритель, какой был у службы за мою память.

— А как не чиновника? — спросила Мавра.

Веккель посмотрел на неё.

— А как не чиновника, уважаемая, — отозвался он. — Я двадцать три года подписывал ему листы на промер и ни разу не задался вопросом, зачем человеку тридцать лет мерить мёртвые камни в одиночку.

В комнате повисла неловкая тишина, поэтому я решил сменить тему:

— А третья причина? — спросил я.

Он вытер руки салфеткой и сложил её вчетверо.

— Третья — та, ради которой я, собственно, ехал, — произнес он после небольшой паузы. — Барон, я хочу знать, кто написал вам письмо про два входа.

В гостиной стало очень тихо.

Мавра, стоявшая у двери с пустой супницей, не шевельнулась.

— Про какое именно письмо? — спросил я.

— Про то, что появилось у вас в запертом кабинете между двенадцатым февраля и вашим возвращением. — Одна строка, канцелярский почерк, без подписи.

Я молчал.

— Барон, я вас не ловлю, — продолжил он, не повышая голоса. — Я знаю про письмо, потому что такое же получил я. В марте. В своём кабинете, который запирается на два оборота и охраняется.

* * *

Он достал из сумки лист и положил на стол между приборами.

Я взял.

Тот же формат. Тот же почерк. Одна строка.

«Начальнику отдела следует знать, что переход, за который он отвечает, имеет два входа».

— Слово в слово, кроме первого, — определил я.

— Кроме первого слова, — подтвердил Веккель. — Мне — «начальнику отдела». Вам — «держателю».

— А откуда вы знали, что мне такое пришло?

— Я и не знал, — отозвался он. — Я Предполагл. Барон, если вы получили другое письмо или не получали никакого, скажите это сейчас, и я извинюсь и уеду.

Я думал секунд десять.

Потом встал, сходил в кабинет и принёс свой лист.

Мы положили их рядом, и Веккель разглядывал оба минуты три.

— Одна рука и одно перо, — определил он наконец.

— А перо вы как разглядели?

— По нажиму на выносных.

Он показал кончиком ножа, не касаясь бумаги.

— Смотрите: у обоих в слове «переход» одинаковый разрыв на «х». Это дефект расщепа. Перо чинили одним движением и им же писали оба.

— То есть писали их в один присест.

— Или в один день. Барон, я двадцать три года читаю бумаги. Это единственное, что я умею хорошо.

Он отодвинулся от стола.

— А теперь скажите мне, что вы нашли.

* * *

Я решал, отвечать или нет, ровно две секунды.

Потом сообразил, что решать нечего: он приехал один, без предписания, показал своё письмо первым и не потребовал моего.

— Я нашёл камень за прудом, в сосняке. Врытый, серый, горячий. В реестре не значится.

Веккель очень медленно положил нож.

— Вы сказали — горячий, — повторил он.

— Горячий с марта, и, судя по всему, был горячим всё это время.

— Сколько от него до кольца?

— Полторы версты по прямой.

— Барон, — заговорил Э. Веккель, и голос у него первый раз за весь день изменился. — Отведите меня туда сейчас.

* * *

Дошли за полчаса.

Он шёл быстро, для своих пятидесяти с лишним даже слишком быстро, и на середине сосняка вдруг остановился и стал разглядывать ветки.

— Это у вас метки?

— Дёготь — старые обломы, мел — свежие. Считал мой наблюдатель, сто девяносто четыре штуки.

— Наблюдатель — это мальчик, которого я видел у ворот?

— Он самый, зовут Пимом.

Веккель кивнул и пошёл дальше.

У камня он простоял, наверное, минут двадцать, и я его не торопил.

Он приложил ладонь. Обошёл кругом. Присел, потрогал землю в протаявшем круге. Достал книжечку и записал.

Потом выпрямился.

— Барон, у меня к вам просьба, и она вам не понравится.

Чего-то такого примерно я и ждал.

— Слушаю вашу просьбу.

— Не сообщайте о нём в службу.

Я, кажется, переспросил, потому что он повторил.

— Не сообщайте. Ни рапортом, ни через палату, ни устно.

— Магистр Веккель, вы начальник отдела внештатных переходов.

— Именно поэтому и прошу.

— Объясните, я не понимаю.

Он посмотрел на камень.

— Барон, если вы сообщите официально, рапорт пойдёт через мой отдел и ляжет ко мне на стол. Я обязан буду дать ему ход. Ход означает комиссию, комиссия означает обследование, обследование означает, что через два месяца о существовании тринадцатого камня будет знать восемьдесят человек.

— И чем это плохо?

— То, что один из них уже знает, — отозвался Веккель. — И написал нам обоим.

* * *

Обратно шли не сразу.

Веккель попросил четверть часа и провёл её, обходя прогалину по краю — медленно, глядя под ноги, как ходят землемеры.

Потом остановился у того самого вытоптанного круга в трёх шагах от камня. Круг за два месяца оплыл и зарос, но был ещё виден.

— Барон, что это?

— Он тут стоял, — доложил я. — Двадцатого марта, ночью. Час или два.

— Стоял и не входил.

— Не входил, — подтвердил я. — Он пришёл со стороны дома и ушёл туда же.

Веккель присел и посмотрел на круг сбоку, почти прижавшись щекой к земле.

— Барон, у меня к вам вопрос как к зверодоктору, — заговорил он, не поднимаясь.

— Я не зверодоктор, я зоотехник.

— Тем лучше, — не принял он поправки. — Скажите: когда зверь стоит у чего-то час и не подходит ближе, что это значит?

Я подумал.

— Это значит одно из двух, — отозвался я. — Либо он боится подойти. Либо он ждёт, когда оттуда выйдут.

Веккель поднялся и отряхнул колени.

— Вот и я так думаю, — подтвердил он, а я в этот момент подумал вот о чем - неужели он знает значение слова "зоотехник", или же он просто был так увлечен другим, что просто проигнорировал мое уточнение.