Стеклянная степь

В прямом. В работу, на твою сторону, на четыре года. Это у них называется «отдать в науку» и считается высокой сделкой.

Я посмотрел на мальчишку.

Он стоял очень прямо, смотрел мимо меня и был явно перепуган до полусмерти.

— Ксаверий, спроси, зачем.

Тегиш ответил длинно.

Он говорит, что у него нет пальцев на правой руке и трети стопы, — перевёл Кеша. — Он говорит, что зимой понял: он больше не погонщик и что кормить троих ему теперь нечем. И он говорит, что ты кормил его четыре месяца и что он не хочет отдавать деньгами, потому что деньги кончаются.

— А мальчика он спрашивал?

Спрашивал, разумеется.

— И что мальчик ему ответил?

Мальчик сказал, что видел дракона,— отозвался Ксаверий. — И что теперь ему в кочевье будет скучно.

— А он обидеться, если я откажусь? — уточнил я.

Разумеется,— не задумываясь ответил дракон.

* * *

Я думал двое суток.

Не над тем, брать или нет. При этом я почти сразу знал, что возьму. Вот только нужно было очень хорошо продумать момент, чтобы это не было покупкой ребёнка, потому что в моей голове это выглядело именно так, а в его — не выглядело вовсе.

Помогла Илария.

— Тобиас, вы опять решаете за них.

— Илария, ему двенадцать.

— Ему двенадцать, и его отец — калека, у которого трое, — не согласилась она. — И у него есть выбор из двух: остаться и через год пасти чужой скот за еду или уехать и выучиться ремеслу. Вы этот выбор не создавали. Он был до вас.

— Мне это не нравится.

— И мне не нравится, — согласилась Илария. — Но нам с вами не обязательно, чтобы нравилось.

Я взял мальчика на четыре года, с оплатой отцу вперёд за первый год, с обязательством вернуть его домой на любом году по его собственному слову.

Последний пункт Кеша переводить отказался.

Реннел, они его не поймут.

— Переведи дословно.

Переведу, но они решат, что ты плохо составляешь договоры.

— Пусть решают что хотят.

Звали его Илмет.

* * *

Ждали девять дней, и на седьмой я чуть не сорвался.

Не от тревоги — от безделья.

Я обошёл всё, что можно обойти, переписал всё, что можно переписать, и к седьмому дню поймал себя на том, что второй час стою у первого загона и смотрю на девять верблюдов, ничего не делая.

Заметил это Гуш.

Он подошёл, встал рядом и постоял со мной минут пять, а потом сказал:

— Господин, пойдёмте копать.

— А что именно копать?

— Всё равно что, — отозвался он. — У них яма под отбросы мелкая. Я мерил, там два аршина, а надо четыре.

— Гуш, я тут не хозяин.

— Так вы спроситесь, — не согласился он. — Господин, вам надо копать. Я вас третий день смотрю.

Мы копали яму четыре дня, вдвоём, и на третий к нам присоединились двое из кочевья, а на четвёртый ещё трое, и никто ни о чём не спрашивал.

Илария потом сказала, что за эти четыре дня к ней в очередь стало приходить вдвое больше народу.

— Тобиас, они увидели, что вы копаете.

— И что это меняет?

— То, что до этого вы были чужой господин с драконом, — уточнила она. — А теперь вы человек, который копает яму. Тобиас, это работает одинаково везде, и в Овеське тоже.

* * *

Сход собрался на десятый день.

Приехали пятеро из шести.

Шестое кочевье прислало сына старшего с извинением: старший болен и не встаёт, а сын не имеет права решать за него.

Это, между прочим, честно, — заметил Кеша. — Он мог приехать и решить, и ему бы поверили. Он предпочёл не решать.

Сидели в самом большом шатре, в два круга: старшие внутри, их люди снаружи вдоль стен.

Я сидел не в круге. Я сидел сбоку, там, где у них сажают того, кто говорит, но не решает.

Кеша сидел у меня на колене, потому что с земли ему было не видно, и это, как выяснилось, произвело на приезжих впечатление куда более сильное, чем всё, что я потом говорил.

* * *

Говорил я двадцать минут и, кажется, всё сделал неправильно.

Я начал с цикла — с червя, с цисты, с того, как оно ходит по кругу. Через пять минут я по лицам понял, что меня не слушают.

Не потому, что не верили. Потому, что это было не про них.

Тогда я остановился на середине фразы.

— Ксаверий, я неправильно начал.

Неправильно.

— А как надо начинать?

Реннел, я не знаю, как надо, — отозвался дракон. — Я сто десять лет прожил среди четверых человек. Я умею считать деньги и злить людей.

Я посидел секунд десять.

Потом попросил принести шапку.

* * *

Шапку принёс Гуш — свою, ту самую, в которой на рассвете принёс мне трёх червей.

Я вынул червя — я держал двоих живыми в банке с рапой, потому что собирался везти домой, — и положил его на кошму посреди круга.

Он пополз.

Медленно, слепо, никуда не торопясь.

В шатре стало очень тихо. Старший из третьего кочевья — сухой старик с перебитым носом — подобрал ноги.

Я взял нож и вскрыл червя вдоль.

Потом сел на пятки и стал ждать.

Первым подошёл тот самый старик с перебитым носом. Он присел, посмотрел на разрез, потом поднял глаза на меня и что-то спросил.

Он спрашивает, что это белое,— перевёл Кеша.

— Скажи: это то, что убивает их скот.

— И скажи, что оно попадает в червя из павшего, а в верблюда — из соли, — договорил я. — И больше пока ничего не говори.

* * *

Дальше говорили они, часа полтора, и я почти в этом не участвовал.

Сначала спорили о том, правда ли это. Потом перестали спорить и начали считать: сколько телег, сколько дней, кто повезёт, где взять людей зимой.

Потом дошли до главного, и вот тут Кеша начал переводить быстро, потому что важно было каждое слово.

Они спрашивают, кто оплатит дорогу за солью, — доложил он. —Дальний разлив в двух днях. Это по три телеги и по четыре человека от кочевья, раз в месяц. Кто-то должен возить, а зимой люди нужны на месте.

— Ксаверий, а как это делалось сто лет?

Возили сообща. По очереди, кочевье за кочевьем.

— Так пусть возят сообща.

Реннел, они и предлагают возить сообща, — уточнил дракон. —Спорят они не про это. Спорят про то, что у Кайрака пало двадцать семь голов и он не может выставить телеги в свою очередь. А если очередь пропускают, то её надо кому-то закрыть.

Я сидел и слушал спор шести человек о том, кто будет возить соль за разорившегося соседа.

Мне это было до отвращения знакомо.

* * *

— Ксаверий. Переведи им, что за очередь Кайрака заплачу я.

Дракон повернул башку.

Чем?

— Пошлиной, — отозвался я. — Скажи: три ходки через мой камень без пошлины и без доли. Любому кочевью, которое возьмёт на себя очередь Кайрака. Каждому по одной.

Реннел, три ходки — это шестьдесят с лишним золотых.

— Я прекрасно это знаю.

Дракон тяжело вздохнул у меня в голове.

— Ксаверий, переведи, — потребовал я.

Он перевёл.

В шатре стало тихо во второй раз за вечер.

* * *

Потом старик с перебитым носом заговорил, и говорил он долго, и Кеша слушал, не переводя, до самого конца.

Он говорит следующее, — доложил дракон наконец. — Он говорит, что через камень его кочевье не ходило сорок лет и что он думал, что не пойдёт уже никогда. Он говорит, что помнит камень мальчиком.

— И что он на это спрашивает?

И он спрашивает, правда ли, что за проход берут одну монету.

— Правда, одну с человека.

Он спрашивает, любую ли монету.

Я не сразу понял вопрос.

— Ксаверий, что он имеет в виду?

Он имеет в виду, что у него нет ваших денег, — пояснил Ксаверий Аргентум Третий. — И что у них монеты чеканили в позапрошлом веке и с тех пор не чеканят, а те, что есть, разошлись по семьям и лежат в приданом.

Я подумал.

— Скажи: любую, — распорядился я. — Хоть камешек. Важно не что кладут, а что кладут по своей воле.

Кеша перевёл.

И вот тут старик посмотрел на меня совершенно иначе, и я понял, что сказал что-то важное, но не понял что.

* * *

Решение приняли к полуночи.

Оно было записано — точнее, не записано, а проговорено вслух каждым из пятерых, по очереди, и это у них имеет силу большую, чем бумага.

Соль — только с дальнего. Все семь кочевий.

Павших — на западные гряды. Все семь.

Очередь Кайрака делят между собой третье и пятое кочевья, за три бесплатные ходки, по полторы каждому. Я поморщился на «полторы» и вслух согласился, потому что спорить было бы неприлично.

Шестому кочевью отправляют гонца с решением, и если их старший не согласится, дело переносят на весенний сход.

Уходя, старик с перебитым носом задержался у выхода и сказал мне через Кешу одну вещь, которую я потом полгода обдумывал.

Он говорит: ты не торговался, — перевёл дракон.

— Скажи, что мне было нечем.

Не говори этого.

— Ксаверий, это правда.

Это правда, и она тут неуместна, — не согласился Ксаверий Аргентум Третий. — Реннел, он сделал тебе замечание, а не комплимент. Он говорит, что ты не торговался, и это у них означает, что ты либо очень богат, либо не уважаешь тех, с кем имеешь дело.

Я подумал.

— Ксаверий, скажи ему так. Скажи, что я торговался бы, если бы речь шла о моей выгоде. А тут речь шла о его беде, и торговаться о чужой беде я не умею.

Дракон перевёл.

Старик выслушал и ответил двумя словами.

Он говорит: научишься, — доложил Кеша.

* * *

Разошлись под утро.

Кайрак проводил меня до шатра и по дороге сказал одну фразу.

Он говорит: теперь ты у нас в долгу, — перевёл Кеша.

— В каком это долгу?

В том, что ты за них заплатил,— уточнил дракон. — Реннел, у них так: тот, кто заплатил за тебя, становится тебе должен, потому что теперь ты не можешь ему отказать. Он предупреждает по-хорошему.

* * *

Между сходом и возвращением погонщиков было три дня, и в эти три дня я делал то, ради чего, если разобраться, и шёл.

Я лечил.

Не мор — с ним я ничего сделать не мог. Всё остальное.

Троим верблюдам из четвёртого загона поставил кормушки на высоту груди вместо земляных, потому что зверь, который переступает от боли в суставах, не должен ещё и наклоняться.

Двоим обработал подошвы. Илария показала мне местный способ — соляной раствор с жиром, — и я к третьему дню делал это быстрее неё.

Шестой, стельной, сменил рацион: убрал соль вовсе. Не потому, что знал, поможет ли, а потому, что рассудил: если паразит приходит с солью, то стельной он не нужен вдвойне.

Она отелилась в мае, и телёнок был чистый, и мне об этом написали через год.

Коровам велел сточить копыта, и это оказалось целым делом, потому что у них не было инструмента и никто не умел.

Учил я двоих мужиков полдня, испортил одно копыто, и потом Илария полчаса объясняла мне через Кешу, что я испортил и как этого не делать.

— Тобиас, вы срезали до мяса.

— Я не рассчитал.

— Вы не рассчитали, потому что торопились, — не согласилась она. — Тобиас, я вам это скажу один раз и больше не буду: вы прекрасно считаете и отвратительно работаете руками.

— Я восемь лет работал руками.

— Вы восемь лет работали руками, глядя в записи, — уточнила Илария. — Это другое.

Она была права.

Я после этого месяц упражнялся на своих копунах и через год резал копыта не хуже неё, и это, пожалуй, единственное ремесло, которому я выучился в этом мире с нуля.

* * *

Пятеро погонщиков вернулись с дальних разливов на четвёртый день после схода.

Их ждали как единственную надежду, потому что они ушли в ноябре и, по моим расчётам, должны были уйти до того, как соль с ближнего пошла в лизунец повсеместно.

Я вышел встречать вместе со всеми.

Пять верблюдов шли по склону в котловину, и я считал шаги — привычка, от которой не избавился с осени, — и на двадцатом шаге у меня опустились руки.

Двое переступали.

Мелко, тем самым переступанием, которое я записал у третьего в первый же день.

* * *

Осматривал я их при свете, при всех, и мне было всё равно.

Двое из пяти.

Жар. Суставы. И то самое «Двойное».

— Ксаверий, спроси у них: соль они брали с собой из кочевья или рубили на месте?

Дракон спросил.

Погонщик ответил, и Кеша переводил его медленно.

Он говорит, что соль им довезли,— отозвался он. — В начале декабря. Из кочевья прислали телегу с провизией и с солью, потому что своей у них к тому времени не осталось.

Я закрыл глаза.

— С ближнего разлива.

С ближнего.

— Ксаверий, спроси, кто отправлял телегу.

Отправляли по общему решению. Никто отдельно.

Я записал в лист: «Пятеро с дальних разливов. Двое больны. Заражение через довезённую соль, начало декабря. Ушли чистыми».

И приписал ниже, потому что рука сама:

«Их спасение было в том, что они ушли. Их погубило то, что о них позаботились».

* * *

А вечером тот из погонщиков, что был постарше, подошёл ко мне сам.

Он ждал, пока я закончу с записями, и подошёл, когда я убирал лист, и что-то произнёс, глядя в сторону.

Он говорит, что видел человека, — перевёл Кеша.

— Какого человека?

На дальних разливах. В начале декабря, через день или два после того, как пришла телега с солью.

Я очень медленно положил лист обратно.

— Ксаверий, спроси, как он выглядел.

Погонщик ответил коротко.

Не из их народа, — перевёл дракон. —Один. Без скота и без товара. Смотрел, как рубят соль, ни о чём не спрашивал, ушёл к вечеру.

— В какую сторону ушёл?

Кеша спросил.

И перевёл ответ так, что я услышал в его голосе то, чего не слышал за полтора года ни разу.

Он был зол.

Очень зол.

На восток,— отозвался Ксаверий Аргентум Третий. — Реннел, на восток отсюда — это к перевалу. А за перевалом — твой камень.

* * *

Я не спал в ту ночь и вышел из шатра часа в три.

Илария сидела снаружи, у притухшего очага, завернувшись во всё, что у неё было.

— Вам тоже не спится.

— Мне не спится с тех пор, как вы принесли лист, — отозвалась она, подвинувшись. — Тобиас, я всё считаю дни и у меня не сходится.

— Что не сходится?

— Он был на дальних разливах в начале декабря, — заговорила Илария. — Ушёл на восток. До перевала оттуда сколько?

— Дня четыре, если по зиме.

— Значит, у перевала он был числа десятого, — продолжила она. — А в ночь на двадцать шестое к вам в окно постучал Тегиш.

Я сел рядом.

— Илария, вы хотите сказать, что он мог пройти раньше Тегиша.

— Я хочу сказать, что он мог пройти вообще, — уточнила она. — Тобиас, у вас реестр. Кто прошёл через ваш камень в декабре?

— Никто, — отозвался я. — Ни одной записи. Первая запись — Тегиш, двадцать шестого, и я её сделал сам, потому что он пришёл без пошлины и без сопровождения.

— Вот именно, — договорила Илария тен Овеск. — Он пришёл без пошлины. И вы записали это как исключение.

Я сидел у чужого очага, в четырёх днях пути от собственной земли, и очень отчётливо понимал, что за девять месяцев держания ни разу не проверил простейшую вещь.

Я вёл реестр тех, кто платит.

И ни разу не подумал, как узнать про тех, кто не платит.

Глава 6

Обратно шли шестеро: я, Илария, Гуш, Кеша в мешке, Илмет и Тегиш.

Тегиш пошёл провожать до камня и остался на нашей стороне ещё на месяц — доучивать нас языку, потому что сын его к тому времени знал по-нашему сорок слов, а мы по-ихнему полторы сотни, и было ясно, что через месяц мальчишка обгонит нас всех и переводить будет он.

Шли восемь дней вместо четырёх.

Сильно мело.

* * *

На четвёртые сутки Илмет впервые за всю дорогу заговорил сам.

До этого он молчал — не от страха, как я решил вначале, а от того, что у них младший не заговаривает первым, и это правило он соблюдал так же строго, как Гуш соблюдал своё немногословие.

Он подошёл ко мне на привале и произнёс фразу, которую явно готовил.

Слов пять, по-нашему, с чудовищным выговором.

— Ксаверий, что он сказал?

Он сказал: «Господин, я буду смотреть зверей», — перевёл Кеша. — Реннел, он готовил эту фразу четыре дня. Ответь как следует.

Я подумал.

— Скажи ему: не «буду смотреть», а «буду наблюдать», — распорядился я. — И объясни разницу.

Реннел, у них нет этого различия.

— Тогда пусть это будет первое, что он у нас выучит, — не согласился я. — Ксаверий, объясни: смотреть — это когда глядишь. Наблюдать — это когда глядишь и записываешь.

Дракон перевёл длинно.

Илмет выслушал, кивнул и повторил новое слово четыре раза, шевеля губами, пока не запомнил.

К вечеру он спросил, чем записывают.

* * *

Кеша всю дорогу молчал.

Он вообще с той ночи, когда погонщик рассказал про человека на дальних разливах, стал молчалив по-новому: не обиженно и не устало, а сосредоточенно, как молчит счетовод над сходящейся не туда колонкой.

На седьмой день я не выдержал и спросил.

— Ксаверий, ты считаешь что-то, чего не говоришь.

Считаю.

— И скажешь мне что-нибудь?

Скажу, когда сойдётся. Реннел, я не люблю произносить половину.

— Ксаверий, у нас впереди два дня пути и мешок на плече. Произнеси половину, я никому не передам.

Дракон помолчал.

Хорошо, — уступил он в этот раз. — Меня беспокоит, что всё это слишком дёшево.

— В каком смысле дёшево?

В самом прямом, — подтвердил Ксаверий Аргентум Третий. — Посчитай сам. Восемь коров — это, по вашим ценам, золотых сорок. Дорога с ними от Вирлани через перевал — ещё двадцать, если считать людей и корм. Итого шестьдесят.

— Шестьдесят золотых, чтобы уронить мою тропу.

Шестьдесят золотых, чтобы уронить коронный переход, — уточнил дракон. — Реннел, за такие деньги в Вельне покупают трактир. Тот, кто это сделал, потратил меньше, чем ты платишь Иларии по договору за два года.

Я шёл и думал.

— И что это значит?

Одно из двух,— отозвался Кеша. — Либо у него совсем нет денег и он гениален. Либо он не считал деньги вовсе, потому что они не свои.

* * *

Восьмой камень мы прошли на девятый день, к ночи.

Я вышел первым — так решили, потому что если бы за эти сорок суток что-то случилось на нашей стороне, лучше было бы, чтобы это встретил я.

Ничего не случилось.

Прогалина. Снег. Кольцо камней, из которых горел один — второй, тот, что живой сорок лет, — а восьмой был холодный настолько, что от него уже не шло совсем ничего.

И на прогалине сидел Пим.

В тулупе, на перевёрнутом ведре, с журналом на коленях, и по слою снега на плечах было видно, что он сидит тут не десять минут.

— Пим, ты чего тут делаешь среди ночи?

— Дежурю, — доложил он, вставая. — Сорок первые сутки, господин Тобиас.

* * *

Дежурил он, как выяснилось, с тридцать восьмых.

Не потому, что я велел — я этого не делал. Он сам посчитал сроки, прибавил три дня на непогоду и с тридцать восьмых садился у камня на закате и сидел до полуночи, потому что «если бы вы вышли и никого не было, вы бы пошли к дому по темноте и через пруд».

— Пим, через пруд я бы не пошёл.

— В прошлом году пошли, — не согласился он.

Тут крыть было нечем.

* * *

Обратная дорога заняла восемь дней, и восемь дней в мороз с грузом — это не то же самое, что восемь дней налегке.

Про то, как мы шли, скажу коротко.

Мело четверо суток из восьми. На третий день Гуш шёл впереди и протаптывал, и мы трое шли за ним след в след, и он это делал двенадцать часов подряд и не сменялся, потому что менять было некем: я на его шаге не выгребал, Илария тем более.

На пятый день у нас кончилось масло для фонарей. Не по расчёту — расчёт был верный. Просто в мешке подтекло, и мы обнаружили это на привале.

Остаток вечеров шли и сидели в темноте, при одном фонаре, который зажигали на четверть часа, чтобы поесть.

На шестой Илмет заболел.

Не сильно — простыл, дал жар к вечеру. Но у нас в шести днях от жилья заболел тринадцатилетний, которого я взял под расписку у отца три недели назад.

Илария сбила ему жар за ночь.

Она сидела с ним до трёх, потом разбудила меня и легла сама, и это была единственная ночь за всю поездку, когда мы менялись у больного, как меняются в больнице.

— Илария, вы сказали, что он не тяжёлый.

— Он и правда не тяжёлый.

— Тогда зачем менялись?

— Затем, что мне так спокойнее, — не приняла она вопроса. — Тобиас, я не всё делаю по медицинской надобности. Иногда я делаю по своей.

* * *

Дома нас ждали три новости, и первая была хорошая.

Кисейницы дали вторую кладку.

Это была новость, которую Пим держал сорок один день и о которой не написал мне ни строчки, потому что писать было некуда.

Четыре яйца, отложены в конце января, что на два месяца раньше прошлогоднего срока и, по всей вероятности, означало, что птице наконец хватает корма.

Пим показывал журнал, дрожа от гордости и от холода одновременно.

— Я в гнездо не лез. Ни разу. Даже когда она слетала.

— Я знаю, что не лез.

— Откуда вы знаете?

— Из записей, — отозвался я, листая. — Ты пишешь наблюдения с шести шагов. Если бы ты подошёл ближе, у тебя появились бы подробности, которых с шести шагов не видно. Их нет.

Пим покраснел.

Вторая новость была никакая: копуны дали второй помёт, все живы, и это означало, что к осеннему счёту у нас будет вид, только считать теперь некому и незачем, потому что грамоты нет.

А третья ждала меня на столе в кабинете.

* * *

Писем было четыре.

Первое — от Дербена. Он спрашивал, будет ли весенняя поставка, потому что дом Виттеринга в Кальтене прислал ему запрос на панцирную пластину и он не знает, что отвечать. Письмо было от третьего февраля.

Второе — от Иветты Марвейн. Уведомление: строительство складского двора начато, постоялый двор заложен, первый взнос по договору — сто двадцать золотых — внесён в контору Кернель на моё имя двенадцатого января.

Сто двадцать золотых. Пока я ходил по соляной степи.

Третье — от магистра Крича. Три пункта, как всегда.

Первое: настоящим сообщается, что производство по факту изъятия приложений из архивного дела завершено.

Второе: установить лицо, изъявшее приложения, не представилось возможным по причине утраты журнала выдачи дел за семидесятый год.

Третье: приостановление в отношении старшего камня Реннельского перекрёстка сохраняется до особого распоряжения.

И ниже, без нумерации: «Барон, журнал выдачи за семидесятый год был на месте в июне. Я держал его в руках».

* * *

Четвёртое письмо было без подписи.

Я это понял не сразу — сначала перевернул лист, поискал на обороте, потом посмотрел на просвет, как дурак.

Оно было в одну строку, писанное хорошим канцелярским почерком:

«Держателю следует знать, что переход, за который он отвечает, имеет два входа».

Я сидел с этой строкой минут десять.

Потом позвал Кешу.

* * *

Покажи конверт, — потребовал он.

Конверта не было. Лист лежал сложенным, без печати, без адреса.

Кто принёс?

— Мавра! — окликнул я через дверь. — Кто принёс четвёртое письмо?

— Какое четвёртое? — отозвалась она из кухни.

— Которое без подписи.

Мавра появилась в дверях, вытирая руки.

— Не было четвёртого, — определила она. — Было три. От Дербена, от той женщины и от Крича. Я их сама складывала на стол.

— А это тогда что такое?

Она подошла, взяла лист, прочла и очень аккуратно положила обратно.

— Этого не было, — повторила Мавра.

* * *

Реннел, — заговорил Кеша после долгой паузы. — Спроси её про даты.

— Мавра, когда пришло последнее из трёх?

— Кричево, — отозвалась она. — Двенадцатого февраля, с возчиком.

— А после двенадцатого в кабинет кто заходил?

Мавра подумала.

— Я, — доложила она. — Каждый день топила. Пимка два раза, брал бумагу. Бернат один раз, смотрел раму.

— И больше никто?

— И больше никто, — подтвердила она. — Мальчик мой, кабинет запирался. Ключ у меня на шее висел все сорок суток.

Я посмотрел на неё.

Она стояла в дверях, семидесятичетырёхлетняя, в переднике, и на шее у неё действительно была тесьма с ключом, которую она с осени не снимала.

— Мавра, я тебя ни в чём не подозреваю.

— Знаю, что не подозреваешь, — не приняла она. — Я сама себя сейчас подозреваю. Потому что если ключ был у меня и в кабинет никто не входил, то откуда бумага?