Стеклянная степь

— Был на прогалине, всё верно.

— И к дому не зашёл.

Он молчал.

— Я не в укор, — обронила Мавра, не поворачиваясь. — Я к тому, что если б ты зашёл, я бы тебя не пустила. Я тогда ещё не отошла. Так что правильно, что не зашёл.

Она помешала что-то в печи.

— А в семьдесят первом?

— В семьдесят первом я был в столице, — отозвался Йорген Хольт.

— А в семьдесят третьем?

Старик поднял голову.

— Мавра, не надо, — выговорил он.

— Я считаю годы, — не приняла она. — Я их тридцать лет считаю, мне нетрудно. Ты был тут в шестьдесят девятом и не зашёл, и это правильно. А потом ты тридцать лет мерил камни по всему королевству и мимо этого дома ходил, я думаю, раз двадцать.

Она наконец обернулась.

— Я спрашиваю не «почему не зашёл», — уточнила Мавра. — Я спрашиваю: ты хоть раз стоял под окном?

* * *

В кухне сделалось так тихо, что стало слышно, как в сенях скребётся кто-то из мунликов, забравшийся туда за ложками.

Йорген Хольт смотрел в стол.

— Стоял, было такое дело.

— И часто ты там стоял?

— Я их никогда не считал.

— А ты посчитай, — потребовала Мавра.

Он подумал.

— Раз восемь, — доложил он. — За тридцать лет. Всегда зимой, всегда ночью, всегда после того, как гас свет.

— Значит, после того как погасят, — повторила она.

— После. Мавра, я не хотел, чтоб ты меня видела.

* * *

Я сидел между ними и молчал, потому что говорить тут было нечего и не мне.

Мавра вытерла руки о передник — раз, потом второй, потом третий, хотя они были сухие.

— Дурак ты, Йорген, — определила она наконец.

— Дурак и есть, чего уж.

— Восемь раз за тридцать лет, — повторила она. — Йорген, я тебе последние двенадцать лет лампу на подоконник ставила. Каждую ночь.

Он поднял голову.

— Зачем ты её ставила?

— А я и не знала зачем. Я сама себе говорила: чтоб Пимка ночью не убился, если во двор пойдёт. Двенадцать лет так себе говорила.

Она села к столу — впервые за весь вечер.

— Так что мы с тобой оба дураки, — договорила она. — И это, если хочешь знать, единственное, что у нас с тобой осталось общего.

* * *

Я вышел из кухни и просидел на крыльце до рассвета.

Кеша сидел рядом на подоконнике и молчал, и я был ему за это благодарен.

Под утро он всё-таки заговорил.

Реннел, я обязан сказать одну вещь, и она всё портит.

— Говори, уж чего там.

Тот, кто сообщил Хольту в Кальцах о погасшем камне, знал об этом через двое суток, за двести вёрст.

— Я это уже заметил.

В шестьдесят девятом, — уточнил Ксаверий Аргентум Третий. — Ни телеграфа, ни почты быстрее конной. Двести вёрст — это трое суток галопом с заводными.

Я поднял голову.

— То есть он знал раньше, чем это случилось.

Или он был здесь, когда это случилось, — отозвался дракон. — И поехал в Кальцы сообщать, потому что знал, куда ехать и кого там ждать.

* * *

Мавра в ту ночь не легла вовсе.

Я это узнал утром, когда спустился: она сидела за столом, в шали поверх ночного, и перед ней стояла нетронутая кружка.

— Мавра, ты спала?

— Не спала я нынче.

— Это из-за него?

— Из-за себя, — не приняла она. — Мальчик мой, я всю ночь сидела и пересчитывала двенадцать лет.

Я сел напротив.

— Я эту лампу двенадцать лет ставила и двенадцать лет себе врала, — продолжила Мавра, глядя в кружку. — И вот что мне обидно: не то, что он приходил. А то, что я себе врала и знала, что вру.

— Мавра, ты этого не знала.

— Знала, — отрезала она. — Мальчик мой, я не дура. Я сорок восемь лет в этом доме и всё про всех знаю. Я про себя одну не знала, и то потому, что не хотела.

Она наконец отпила.

— И вот ещё что, — добавила она. — Ты вчера сидел и молчал, и правильно делал. А теперь я тебе скажу, и ты меня послушай.

— Слушаю тебя внимательно.

— Не жалей его, — распорядилась Мавра. — Он этого не вынесет. Он тридцать лет носил при себе бумагу, за которую его повесили бы, и не жаловался ни разу. Ты его пожалеешь — он больше не придёт.

— А что мне делать?

— Что и делал, — отозвалась она. — Спрашивай его про дело. Он на это отвечает.

* * *

Я составил в голове три списка.

Что мы знаем наверняка.

Восьмой камень погас в шестьдесят девятом при живом якоре и погас за одни сутки — так не гаснут.

Через двое суток об этом знал человек за двести вёрст и сообщил Хольту.

Через два года тот же или похожий человек сидел писарем на проверке Хольта в столице и единственный посмотрел на него, когда тот уходил.

Тридцать лет спустя восемь коров, приведённые в одно кочевье из семи, уронили тропу вторично.

И этой зимой кто-то написал два одинаковых письма — держателю и начальнику отдела — на одном пере, в один присест.

Что мы предполагаем.

Что это один человек.

Что ему сейчас под шестьдесят.

Что он не столько скрывает, сколько подталкивает: письма ведь не угрожали, они направляли.

Чего мы не знаем вовсе.

Зачем.

Вот это было хуже всего.

Я сидел и перебирал: деньги, земля, власть, месть, — и ни одно не подходило. Земля неотчуждаема. Денег на этом не сделать: тропа даёт три с половиной сотни в год, а на диверсию ушло шестьдесят и тридцать лет ожидания. Мести не бывает такой длинной и такой аккуратной.

— Ксаверий, у тебя есть версия?

Есть, — отозвался он. — И она мне не нравится настолько, что я её месяц не произношу.

— Произнеси, я выдержу.

Он не хочет, чтобы кто-нибудь разжёг старший камень, — выговорил Ксаверий Аргентум Третий.— Реннел, посмотри на всё, что он сделал, с этой стороны. Он гасит восьмой в шестьдесят девятом. Он присутствует на проверке человека, который нашёл двенадцатый в бумагах. Он тридцать лет молчит. А как только твой камень заработал и к тебе начали ездить из службы — он гасит его снова и одновременно пишет двоим людям, что переходов два.

— И что ему это даёт?

Это даёт то, что мы с тобой всю весну смотрим за прудом, — уточнил дракон. — А не в подвале под зимовником.

Глава 10

В подвал мы спустились на другой день после того разговора, вчетвером: я, Гуш, Пим и Кеша.

Илария уехала накануне и должна была вернуться через три дня, и это, как выяснилось потом, оказалось единственным везением той недели.

Подвал стоял нетронутым с апреля прошлого года, когда его обкапывала служба.

Их работу было видно сразу: аккуратная траншея по периметру плиты, засыпанная обратно и утоптанная, бирки на колышках — они их не сняли, — и по левой стене метки углём с промерами.

Я обошёл плиту дважды, светя себе фонарём, и на втором круге понял, что не знаю, что ищу.

— Ксаверий, помоги мне сформулировать.

Ты ищешь то, чего не искали они.

— А что искали они?

Они искали камень, — уточнил дракон. — Реннел, у них было предписание об обследовании старшего камня. Они его обследовали. Они не обследовали подвал.

* * *

Разница оказалась существенной.

Служба работала с плитой: обкопала, обмерила, взяла пробы грунта, записала глубину залегания и состояние.

Никто из них не посмотрел на стены.

А стены в этом подвале, как я выяснил за следующие два часа, были сложены из трёх разных кладок.

Нижняя — та самая дикая, крупная, почти необработанная, на глине, которую Гуш показал мне в прошлом апреле под поленницей. Она шла от пола на высоту примерно в мой рост.

Средняя — тёсаный камень на извести, ровными рядами. От моего роста до свода.

И третья — заплата в северной стене, шагов трёх в ширину, сложенная из битого камня на цементе, который в Вирлани умеют делать лет сто, не больше.

Заплата была заметно свежее всего остального.

— Гуш, сколько лет этой заплате?

Он поскрёб раствор ногтем, потом подцепил ножом.

— Лет тридцать, — определил он. — Может, сорок.

* * *

Я стоял перед этой заплатой минут пять.

— Ксаверий, ты знал, что тут заделано?

Не знал.

— Ксаверий, ты сто десять лет ходил в этот подвал.

Я сто десять лет ходил в этот подвал к своей кладке в дальнем углу, — не согласился дракон. — Иходил я туда, если ты помнишь, за тем, чтобы что-нибудь оттуда взять и кому-нибудь отдать. Я не разглядывал стены. Реннел, я был занят.

— Ты второй раз за полгода говоришь «я был занят».

Я это заметил,— отозвался Ксаверий Аргентум Третий. — И, если тебе интересно, это самая неприятная фраза, которую я про себя узнал за сто восемьдесят пять лет.

* * *

Пим, услышав, что будем разбирать стену, задал единственный вопрос, который следовало задать.

— Господин Тобиас, а обратно как класть будем?

— А зачем её класть обратно?

— Ну если там ничего нет, — пояснил он. — Стену-то заделывать придётся, а Бернат сейчас на крыше.

Я посмотрел на него.

За два года этот мальчишка выучился думать на шаг дальше меня, и делал он это буднично, без всякого торжества, и я до сих пор не понимаю, когда именно это произошло.

— Пим, чертить сможешь?

— Смогу, если линейку дадите.

— Тогда чертишь схему, нумеруешь каждый камень и записываешь, откуда вынут, — распорядился я. — Чтобы можно было сложить обратно тем же порядком.

— А если не тем же?

— Тогда не сойдётся, — отозвался я. — Стена — как кладка яиц: каждый камень лежит там, где лежит, потому что под него подогнаны соседние.

Он записал это в тетрадь дословно, включая сравнение с кладкой, и я потом полгода натыкался на эту строку и всякий раз улыбался.

* * *

Прежде чем трогать заплату, я написал Веккелю.

Не по уставу — просто из головы, потому что уставом это не покрывалось никак.

Письмо вышло на четырёх строках.

«Магистр Веккель.

В подвальном помещении зимовника, в северной стене, обнаружена заложенная камнем ниша, возрастом три-четыре десятка лет.

Держатель намерен её вскрыть.

Прошу указать, обязан ли держатель уведомлять службу о вскрытии кладки в собственном строении».

Ответ пришёл на девятый день и был ещё короче.

«Не обязан.

Э. Веккель».

Кеша, прочитав, издал звук, которого я от него не слышал.

Он хохочет.

— Ксаверий, он написал два слова.

Реннел, он написал два слова, чтобы не написать третьего, — уточнил дракон. — Ты у него спросил, обязан ли ты уведомлять. Он ответил «нет». И теперь он официально не знает, что ты собираешься вскрывать стену, а ты официально его спросил.

— И что в этом смешного?

То, что вы оба это понимаете, — отозвался Ксаверий Аргентум Третий. — Реннел, я сто лет вёл переписку с ведомствами и впервые вижу человека, который умеет отвечать в два слова так, чтобы прикрыть обоих.

* * *

Разбирали заплату два дня.

Не ломали — разбирали, камень за камнем, потому что я велел записывать положение каждого. Пим чертил схему и нумеровал, Гуш вынимал, я принимал и складывал в порядке у противоположной стены.

На сороковом камне Гуш остановился и позвал меня.

— Господин, посмотрите на раствор.

Я посмотрел.

Раствор между камнями шёл ровный, а в одном месте — на высоте моего плеча — был наплыв: комок, вылезший наружу и застывший.

— И что это значит?

— Клали быстро, — определил Гуш. — Кто кладёт неспешно, тот лишнее снимает. А тут не сняли.

— Насколько быстро?

Он подумал.

— Заплата в три шага, — доложил он. — Хороший каменщик кладёт её за день, не торопясь. Этот положил за ночь.

— Он работал один?

— Один, — подтвердил Гуш. — Двое бы не оставили наплыв на одной стороне. Двое кладут навстречу, и наплывы у обоих.

Я записал в блокнот: «Заплата положена одним человеком за одну ночь, тридцать-сорок лет назад. Работал не каменщик».

И приписал: «Кто в шестьдесят девятом умел класть камень?»

Ответ я знал ещё до того, как дописал вопрос, и он мне не понравился.

В шестьдесят девятом в Урочище служил один человек, который умел всё понемногу и ничего до конца: чинил, латал, ставил, копал.

Егерь.

* * *

На семьдесят четвёртом камне открылась пустота.

За заплатой была ниша.

Не проход, не ход, не лестница — ниша шагов в полтора глубиной и в мой рост высотой, вырубленная в материке.

И в ней стоял сундук.

* * *

Мы вытащили его вчетвером, считая Кешу, который руководил.

Сундук был дубовый, окованный, с двумя замками, и весил столько, что Гуш поднимал его один, а мы с Пимом только придерживали, чтобы не задел свод.

Замки я сбил зубилом, потому что ключей не было и искать их было негде.

Внутри лежали бумаги.

Только бумаги — ни монеты, ни украшения, ни оружия. Плотно уложенные пачки, переложенные промасленной тканью, сухие, в отличном состоянии, потому что подвал был сухой, и вот тут я впервые за два года был благодарен тому, кто ставил этот дом.

Сверху лежал лист без пачки.

Я взял его первым.

* * *

Он был написан крупно, старым почерком, с датами и с буквами, которых я сперва не узнал.

«Кто сие найдёт.

Здесь положено всё, что собрано о Реннельском перекрёстке за годы с четыреста восемьдесят второго по пятьсот двадцать первый.

Собрано мною, Веленом Реннелом, третьим сего имени, владельцем.

Положено сюда затем, что в палате оного не приняли, а в службе сказали, что дела такого нет.

Кто найдёт — да прочтёт прежде, чем что-либо сделает».

И ниже, другим нажимом, приписка:

«Старший камень не разжигать. Я видел, чем это кончается».

* * *

Я сел прямо на пол подвала.

— Ксаверий, ты это видишь?

Я читаю через твоё плечо и молчу, потому что мне нечего сказать.

— Велен Реннел Третий — это кто?

Твой прапрадед, — отозвался дракон.— Тот самый, что получил грамоту. Реннел, он умер за девять лет до моего прихода. Я его не застал.

— А пятьсот двадцать первый — это когда?

Сто девяносто четыре года назад.

Я держал этот лист, сидя на каменном полу, и очень медленно понимал, что вся история, которую мы полтора года собирали по кускам, была написана и сложена в ящик за сто девяносто четыре года до того, как я в неё влез.

И что никто её не прочёл.

* * *

Сундук мы вытащили не сразу.

Сначала я сделал то, чему научился за два года и чего не сделал бы в первый месяц: описал нишу, прежде чем в неё лезть.

Глубина полтора шага, высота в мой рост, ширина три с четвертью. Стены рублены в материке, следы инструмента идут наискось — работал не каменотёс, а землекоп, и работал в тесноте.

Пол ниши на четыре пальца ниже пола подвала.

Пыли на сундуке было столько, что Гуш снял её ладонью в один слой, и под ней крышка оказалась чистой.

— Пим, запиши: пыль однородная, слоёв не различить.

— А это что значит?

— Это значит, что после того, как заложили заплату, сюда никто не лазил, — пояснил я. — Слоистая пыль бывает там, где её тревожат. Тут её тридцать лет никто не трогал.

Он записал.

— Господин Тобиас, а можно вопрос не по делу?

— Задавай, чего уж там.

— А кто заложил-то? — уточнил Пим. — Ниша старая, а заплата тридцатилетняя. Значит, сундук тут стоял, а стенку заложили потом.

Я остановился.

Он был прав, и он додумался до этого раньше меня во второй раз за неделю.

— То есть его прятали дважды, — договорил я.

— Ну да, — согласился Пим. — Первый раз положили, второй раз заложили. И вот второй-то был тридцать лет назад, а не двести.

* * *

Наверх мы поднялись под утро, вымотанные, и я сделал единственное разумное, что мог сделать в таком состоянии: запер сундук в кабинете, лёг спать и запретил себе читать до приезда Иларии.

Продержался я, честно скажу, до полудня.

К её приезду я прочёл треть.

* * *

Она приехала на третий день, как обещала, и я встретил её у ворот.

— Илария, у меня новость.

— По вашему лицу я вижу, что новость такая, из-за которой я не буду сегодня смотреть кисейницу, — определила она, слезая с телеги.

— Сегодня точно не будете.

— Тогда сперва я всё-таки её посмотрю, — распорядилась Илария. — Тобиас, я тринадцать лет работаю так: сперва зверь, потом всё остальное. Ваша новость подождёт полчаса.

Она посмотрела кисейницу.

Потом села в кабинете, взяла первый лист и не вставала одиннадцать часов.

* * *

Первую ночь после находки никто не спал.

Мы вытащили сундук в четвёртом часу, и я, как уже говорил, запретил себе читать до Иларии и продержался до полудня.

А остальные не спали по другой причине.

Мавра, узнав утром, села за стол и сидела там до вечера.

— Мавра, ты чего?

— Я сорок восемь лет мимо этой стены хожу, — отозвалась она. — В подвал за соленьями, мимо стены, по три раза в неделю. Сорок восемь лет.

— Мавра, там штукатурки не было. Стена как стена.

— Стена как стена, — согласилась она. — Мальчик мой, а сколько ещё у нас в дому таких стен?

Вопрос был хороший, и я на него ответил делом: со следующей недели Бернат с Пимом обстукали весь дом.

Девятнадцать комнат, подвал, чердак, зимовник, каретный сарай.

Нашли три пустоты.

Первая — за печью в дальнем флигеле, том самом, где жили Хольтовы. Оказалась дымоходом, заложенным при переделке печи.

Вторая — под лестницей на чердак. Оказалась гнилой доской.

Третья — в стене малой гостиной, за тем самым расшатанным столом.

Вот третью мы вскрывали с большой осторожностью.

Внутри лежала бутылка вина, заложенная, судя по сургучу, лет шестьдесят назад.

Мавра, увидев её, произнесла фразу, которую я записал дословно:

— Ну хоть кто-то в этом доме прятал нормальное.

Я не буду излагать всё — там на семь книг, и половина мне до сих пор не понятна.

Скажу главное.

Первое. Велен Реннел Третий не был энтузиастом-собирателем. Он был владельцем, который тридцать девять лет вёл наблюдения по своей земле, потому что ему за это платили.

В сундуке лежала копия договора: корона поручает владельцу Реннельского Урочища вести наблюдение за перекрёстком и представлять отчёты дважды в год, за вознаграждение в сорок золотых.

Договор был подписан в четыреста восемьдесят втором.

Отчётов в сундуке было семьдесят восемь.

Второе. Отчёты уходили в палату четырнадцать лет, а потом перестали приниматься.

Причина в переписке изложена буднично: учреждена Королевская портальная служба, наблюдение за переходами передано ей, надобность в отчётах владельца отпала.

Велен Реннел писал их ещё двадцать пять лет.

Никому.

Третье. Он не просто мерил. Он ставил опыты.

* * *

Опыты были описаны сухо и подробно, и от этой сухости у меня несколько раз вставали волосы.

Он нумеровал их. Всего опытов было сто девять.

Он проверял, что делает тропу живой.

Он сажал в вольеры зверей из одного мира и смотрел, зажжётся ли камень. Он выяснил про якорь на семнадцать лет раньше, чем это записали в устав службы.

Он проверял, что происходит, если якорь увезти на время. Тропа держалась одиннадцать дней и гасла на двенадцатый; когда якорь возвращали — вспыхивала за час.

Он проверял пошлину. Клал на камень монеты сам, свои, и записывал, что ничего не происходит. Потом просил класть работников — за плату. Ничего.

Потом полтора года пробовал всё подряд: серебро вместо золота, медь, свинец, битую посуду, зерно, кровь забитой овцы. Ничего.

Опыт номер восемьдесят два: «Клал горсть монет разом — нет. Клал по одной с промежутком в час — нет. Стало быть, не в счёте дело».

Опыт восемьдесят девять: «Велел работнику Клаусу положить монету и обещал за то отпустить на два дня. Положил. Нет».

И только на девяносто первом он додумался до того, до чего додумался.

Запись за пятьсот второй год:

«Клал сам — нет. Платил, чтоб клали, — нет. Ныне же просил Марту, кухарку, положить свою монету добром, без платы, и она положила, и камень взялся теплом на четверть часа.

Стало быть, не металл, а воля.

Записать сие и никому не сказывать, ибо всякий, кто узнает, станет принуждать людей класть добром, а принуждённое добро есть не добро».

* * *

Илария прочла эту запись вслух дважды.

— Тобиас, — заговорила она наконец. — Он это понял двести лет назад.

— Понял и записал.

— И не сказал никому.

— И не сказал, — подтвердил я. — И написал почему. Илария, я третий день думаю про эту строку и не могу решить, что о ней думать.

— Про какую именно строку?

— «Принуждённое добро есть не добро», — процитировал я. — Он побоялся, что знание попадёт не туда. И спрятал его в стену.

— И оно пролежало двести лет.

— Все верно, — согласился я. — За которые тропы гасли одна за другой, потому что никто не знал, чем их держать.

Илария помолчала.

— Тобиас, вы сейчас его осуждаете?

Я подумал.

— Нет, — отозвался я. — Я сейчас понимаю, что через месяц мне придётся решать то же самое.

* * *

На пятый день разбора я собрал всех и прочёл вслух то, что счёл нужным.

Про договор с короной. Про семьдесят восемь отчётов, из которых приняли четырнадцать. Про якорь, вычисленный за семнадцать лет до устава.

Про пошлину и волю читать не стал.

Кеша это заметил сразу.

Реннел, ты пропустил главное.

— Пропустил намеренно.

И собираешься пропускать дальше?

— Не знаю, — признал я. — Ксаверий, дай мне сутки.

Сутки он мне дал и через сутки спросил снова, и вот тогда мы поругались — первый раз всерьёз за два года.

* * *

Ты собираешься сделать ровно то, что сделал он, — определил дракон. — Прочесть, испугаться и заложить обратно в стену.

— Я собираюсь подумать.

Он тоже думал. Девятнадцать месяцев. Потом умер, и вместо него не подумал никто.

— Ксаверий, если это записать в устав, то через год в службе будут знать, что пошлину можно получить, если человек кладёт монету добром, — не согласился я. — И как ты думаешь, что они начнут делать?

Что?

— Убеждать, — отозвался я. — Сначала объяснять. Потом уговаривать. Потом обещать за это льготу на проход. А потом придёт человек с расчётом и сообразит, что дешевле нанять сотню бедняков и объяснить им, что класть монету добром — это их долг.

И это перестанет работать.

— И это перестанет работать, — подтвердил я. — А они не поймут почему и будут нанимать вдвое больше.

Дракон долго молчал.

Реннел, ты сейчас впервые за два года рассуждаешь как твой прапрадед,— заметил он наконец. — И я не знаю, поздравлять тебя или соболезновать.

* * *

Пиму и Илмету я дал читать отчёты.

Не спорную часть — семьдесят восемь отчётов о промерах, где не было ничего, кроме цифр и состояний.

Дал я их не из доброты, а потому, что нам надо было свести двести лет наблюдений в таблицу, а я на это в одиночку положил бы месяц.

Работали они втроём с Пимовой тетрадью: Илмет читал вслух, Пим записывал в графы, а я проверял каждую десятую строку.

За четыре дня мы свели всё.

И на четвёртый день Илмет, к тому времени говоривший по-нашему уже прилично, задал вопрос, до которого не додумались ни я, ни Илария.

— Господин, а тут пропуск.

— Где именно пропуск?

— За четыреста девяносто седьмой год нет, — доложил он, водя пальцем по своему списку. — Есть весенний, нет осеннего.

Я проверил.

Он был прав.

За тридцать девять лет наблюдений отчёты шли дважды в год без единого пропуска — кроме осени четыреста девяносто седьмого.

— Ксаверий, что было в четыреста девяносто седьмом?

Понятия не имею, меня тогда не было на свете,— отозвался дракон.— Реннел, спроси у приходных книг. Они на чердаке за двести лет.

* * *

Приходную книгу за четыреста девяносто седьмой Пим принёс через час, чихая от пыли.

Осень того года выглядела так.

Сентябрь — обычный.

Октябрь — обычный.

Ноябрь — три выплаты по смерти в одном месяце.

Работник Клаус, двадцати девяти лет. Работница Дана, тридцати одного. Работник Игге, сорока четырёх.

Три человека за ноябрь, в хозяйстве, где всего работников было девять.

И приписка рукой владельца, единственная за всю книгу: «Погребены в один день».

Я закрыл книгу.

— Ксаверий, ты это читал?

Я это тоже прочёл и молчу по той же причине, что и ты.

— Ксаверий, Клаус — это тот работник.

Тот самый, которому он обещал два дня отпуска за монету, — подтвердил Ксаверий Аргентум Третий. — Опыт восемьдесят девятый.

Я нашёл записи опытов.