Стеклянная степь

Опыт восемьдесят девятый датирован маем четыреста девяносто седьмого.

Между опытом и тремя смертями было полгода.

* * *

Илария, узнав, отреагировала не так, как я ждал.

— Тобиас, полгода — это много.

— Илария, три человека из девяти за месяц.

— Три человека из девяти за месяц — это эпидемия, а не проклятие, — не согласилась она. — Тобиас, ноябрь. Погребены в один день. Знаете, что это чаще всего?

— И что же это чаще всего?

— Горячка, — отозвалась она. — Или грудная. В ноябре, в сыром доме, при плохом корме — это самое обычное дело. Я такое в Овеське видела трижды за двенадцать лет.

Я сидел и смотрел на приходную книгу.

— Илария, вы сейчас меня успокаиваете?

— Я вас поправляю, — уточнила она. — Тобиас, вы третий день ищете, чем кончаются опыты с камнем, и потому увидели связь там, где её, скорее всего, нет. Это называется искать под фонарём.

— А если она есть?

— А если она есть, то он бы её записал, — не согласилась Илария. — Тобиас, этот человек записывал всё. Он записал, что Марта пошла добром. Он записал, что оглох на четверть часа. Он записал даже то, что не понял промеров.

Она постучала пальцем по книге.

— И если бы три его работника умерли из-за камня, он бы это записал первым делом. А он написал «погребены в один день» — и всё.

Я перечитал приписку.

Она была права, и от этого стало легче ровно наполовину.

Потому что оставалось второе объяснение, которое ни она, ни я не произнесли вслух: он мог и не записать.

А на шестой день Иллария положила передо мной один лист.

— Тобиас, посмотрите отчёт за пятьсот четырнадцатый.

Я посмотрел.

Обычный отчёт: промеры, состояние камней, движение по тропам за полугодие.

— И что я должен тут увидеть?

— Не тут, — уточнила она. — На обороте.

Я перевернул.

На обороте, поперёк, чужой рукой было написано: «Не принято. Наблюдение за переходами передано в ведение Королевской портальной службы. Копию отчёта оставить в деле».

— Копию оставить в деле, — прочёл я вслух.

— Копию оставить в деле, — повторила Илария. — Тобиас, значит, копии его отчётов лежат где-то в архиве. Все семьдесят восемь.

Я поднял голову.

— Или лежали, — уточнил я.

* * *

Четвёртое лежало на дне, отдельной пачкой, перевязанной трижды.

Это были записи за последние два года его жизни.

Пятьсот двадцатый и пятьсот двадцать первый.

Про старший камень.

Он нашёл его в пятьсот девятнадцатом — при закладке нового зимовника, при рытье котлована под подвал, ровно там, где мы стояли.

И девятнадцать месяцев его изучал.

Из записей. Старший камень не гас никогда, потому что никогда не был зажжён. Тепла не даёт. На пробы не отзывается. Промеры от него до прочих камней дают отношения, которых Велен Реннел не понял и честно написал, что не понял.

А в конце последней тетради была запись, датированная за четыре месяца до его смерти.

Я прочёл её первым и потом дал Иларии, и она читала долго.

* * *

«Ноября осьмнадцатого.

Ныне положил на старший камень монету добром, своею рукою, и просил Марту тоже, и она положила.

Камень взялся.

Не теплом, как прочие, а иначе: свету не было, а сделалось в подвале тихо так, что я оглох на четверть часа и Марта тоже.

И в тишине сей я услышал, как со мною говорят.

Не голосом. Как дракон говорит, но не дракон.

И спрошено было у меня: сколько вас.

Я не ответил.

Убрал монету, и всё кончилось, и Марту отпоил водою, и она к ночи оправилась и наутро ничего не помнила.

Записываю сие один раз и более к сему не возвращаюсь.

Старший камень не разжигать. Я не знаю, кто спрашивал. Но спрашивали не про то, сколько нас в дому».

Глава 11

Лампу я в тот раз не ставил.

Я поехал сам.

Фойт отвёз меня к сараю за болотом на своих р