Стеклянная степь

* * *

Мы обыскали кабинет вчетвером.

Ничего.

Ни следов на подоконнике, ни сдвинутых половиц, ни щели в раме — Бернат раму смотрел в январе и как раз тогда законопатил, о чём была запись в хозяйственном журнале Пима, потому что Пим записывал теперь всё.

К полуночи Илария, сидевшая в углу и не участвовавшая в поисках, подала голос.

— Тобиас, вы ищете не то.

— А что надо искать?

— Не как оно попало в комнату, — уточнила она. — А зачем его написали.

Она подошла к столу и развернула лист.

— Смотрите. Это не угроза. Это не требование. Тут даже не сказано, где второй вход. Тут сказано ровно одно: что вы чего-то не знаете.

— И что это значит?

— Чтобы вы начали поиски, разве это непонятно? — отозвалась Илария тен Овеск.

* * *

Она права, — согласился Кеша.

— Ксаверий, ты понимаешь, кто это написал?

Не понимаю. Понимаю только, что писал человек, знакомый с уставом.

— Почему ты так решил?

Из-за слова «держатель», — пояснил дракон. — Реннел, тебя так называют в трёх местах на свете: в предписаниях службы, в уведомлениях палаты и в уставе. Твои соседи зовут тебя бароном. Дербен — бароном. Марвейны — бароном.

— Значит, писал служащий.

Или тот, кто хочет, чтобы ты так подумал, — не согласился Ксаверий Аргентум Третий.

* * *

Пока искали, случилось то, чего я не ожидал: Урочище за сорок суток не развалилось.

Более того, оно работало лучше, чем при мне.

Я это понял, когда сел разбирать журналы.

Кормовой журнал вёлся ежедневно, без пропусков, с подписью в третьей графе. Из сорока одной записи в тридцати восьми стояло «Пим», а в двух — «Бернат», второй почерк был корявый, потому что Бернат писал печатными и медленно.

Расход кормов сошёлся с остатком с погрешностью в полпуда на сорок суток. Это лучше, чем у меня.

Воскресные посещения зимой не проводили, но в феврале Пим по собственному почину пустил школьного учителя Аммеля с учениками — бесплатно, потому что «денег брать без вас я не стал, а не пустить было глупо».

И приписка ниже: «Магистр Аммель спрашивал про улитку. Я сказал: не знаю. Он сказал: правильный ответ».

* * *

— Пим, подойди на минуту.

— Чего вам, господин Тобиас?

— Ты за сорок суток ни разу не ошибся в расходе, — доложил я, не поднимая головы от книги.

Он замер в дверях.

— А это плохо или хорошо?

— Это попросту невозможно, — уточнил я. — Пим, я веду эту книгу полтора года и ошибаюсь раз в две недели. Ты ошибок не сделал ни одной. Как?

Он потоптался.

— Я два раза считал, — признался он наконец. — Вечером считаю и записываю. А утром считаю снова, до того как посмотрю, что записал.

— И если не сходится?

— Если не сходится, считаю третий раз, — доложил Пим. — И записываю то, что вышло дважды из трёх.

Я отложил перо.

— Кто тебя этому научил?

— Никто, — отозвался он. — Я сам придумал, потому что боялся.

* * *

Первые десять дней я искал неправильно и потратил их зря, и это стоит описать, потому что зря потраченное время — тоже часть работы.

Первый день. Обошёл ограду по всему периметру. Полторы версты, пять калиток, ни одного пролома. Полдня.

Второй и третий. Обошёл болотную кромку с Гушем. Следы Фойта, следы копача, следы наших же людей. Ничего.

Четвёртый. Спустился в подвал и два часа простукивал стены. Простукивал, замечу, не зная, что именно должен услышать, и услышал ровно то, что слышит человек, стучащий по камню: стук.

Пятый и шестой. Читал устав. Раздел о переходах, раздел об обследовании, раздел о признаках. Искал, как отличить настоящий переход от простого камня, и нашёл: «признаком является теплоотдача, устанавливаемая приложением ладони либо тепломером».

Тепломера у меня не было. Ладоней было две.

Седьмой, восьмой, девятый. Ходил по Урочищу и прикладывал ладони ко всему, что напоминало врытый камень.

Таких оказалось одиннадцать: четыре межевых столба, три надгробия на семейном участке за парком, два камня в фундаменте акведука и два просто камня.

Все холодные.

Десятый. Сидел в кабинете и злился.

Вот на десятый Гуш и подошёл ко мне со своим вопросом про дверь, и я до сих пор считаю, что он подошёл не случайно, а потому, что видел меня девять дней подряд и на десятый решил, что хватит.

* * *

Второй вход мы нашли на одиннадцатый день.

Не потому, что были умны, а потому, что я перестал искать вход и стал искать следы.

Логика была простая, и до неё я додумался не сам — до неё додумался Гуш, а я только оформил.

— Господин, вы ищете дверь, — заметил он, когда мы третий день ходили по болотной кромке.

— Ищу дверь, ты прав.

— А дверью ходят, — уточнил Гуш. — Значит, есть тропа. Не магическая. Обычная.

— Гуш, тут снег с ноября. Всё замело.

— Замело поверху, — не согласился он. — А внизу нет. Тропу зимой видно не по снегу. Тропу видно по кустам.

Я не понял, и он показал.

* * *

Он привёл меня в ольшаник за третьим двором и остановился.

— Смотрите на ветки.

Я смотрел минуты две и ничего не видел.

— На высоте плеча, — подсказал Гуш.

И тогда я увидел.

Ветки на высоте примерно моего плеча были обломаны. Не срублены — обломаны, как ломает их человек, идущий в темноте и отводящий рукой. Обломы старые, зачерневшие, но не заросшие.

Они шли полосой.

Гуш пошёл по этой полосе, и я за ним, и мы шли минут сорок, и полоса вывела нас не к болоту, не к пролому в ограде и не к сараю Фойта.

Она вывела к пруду.

* * *

Точнее, к тому, что было за прудом.

Двадцать десятин старого сосняка, которые мы расчистили прошлой весной и в которых с тех пор никто не бывал, кроме Пима — он раз в месяц ходил смотреть, не вернулось ли то, что там когда-то гнездилось.

Полоса обломанных веток шла через весь сосняк и кончалась на прогалинке шагов в двадцать.

Посреди прогалинки лежал камень.

Серый. Гладкий. Врытый.

По плечо мне высотой, и вокруг него на два шага не было снега.

* * *

Я стоял и смотрел на него, и в голове у меня очень медленно вставало на место сразу несколько вещей.

Первая: он тёплый.

Вторая: до кольца отсюда полторы версты, и он не в кольце, а значит, он и есть тот двенадцатый, которого искали, — нет, стоп, двенадцатый в подвале, обкопан, обмерен, числится в реестре под номером двенадцать.

Значит, тринадцатый.

Третья: он тёплый, а восьмой — холодный.

— Ксаверий, ты это видишь?

Я прекрасно вижу.

— От него идёт тепло.

От него идёт жар, — поправил дракон. — Реннел, приложи руку и не спорь со мной, я это чувствую иначе, чем ты.

Я приложил.

Он был горячий.

* * *

Мы простояли на этой прогалинке, наверное, полчаса, и никто не сказал ни слова, кроме Гуша, который сказал одно.

— Сюда ходили, и не раз.

— А часто ходили?

— Обломы разного возраста, — доложил он, разглядывая ветки. — Есть старые, лет по десять. Есть свежие.

— Насколько свежие?

Гуш пощупал излом на ближайшей ветке.

— Зимние, — определил он. — Этой зимой ломали.

Реннел, — очень ровно заговорил Ксаверий Аргентум Третий. — Сто десять лет.

— Ксаверий, не начинай.

Я и не начинаю, — не согласился он. — Я просто произношу это вслух, потому что если я не произнесу, я буду думать об этом молча, и это хуже.

Он помолчал.

Сто десять лет я жил в полутора верстах от горячего камня и не знал о нём. И знаешь, что самое унизительное? Я знаю, почему не знал.

— И почему?

Потому что я не ходил за пруд,— отозвался дракон. — Мне было тяжело ходить. Я был большой, а потом стал занят, а потом стал маленький.

* * *

Тринадцатый камень я описал по всей форме в тот же вечер, и описание заняло две страницы.

Не потому, что было что описывать, — потому что я решил вести его так же, как восьмой, с первого дня.

Положение. Сосняк за прудом, от восточного угла зимовника на юго-запад тысяча девятьсот сорок шагов. От восьмого камня — тысяча четыреста двенадцать. От кольца — полторы версты с четвертью.

Вид. Серый, гладкий, без обработки, врыт. Над землёй по плечо. Формой не отличается от прочих.

Состояние. Горячий на ощупь. Круг протаявшей земли — два шага в поперечнике при снежном покрове в четверть аршина.

Окружение. Прогалина двадцати шагов, сосны по кругу, подлесок расчищен весной сего года силами хозяйства.

Вот на последнем пункте я остановился.

— Ксаверий, тут одно не сходится.

Что именно?

— Мы расчистили тут подлесок в апреле прошлого года. Двадцать десятин, три недели, шестеро.

Я помню.

— И мы не нашли камень.

Дракон помолчал.

Реннел, вы чистили подлесок,— уточнил он. —Вы рубили кусты и мелочь до высоты человека. Камень по плечо. Вокруг него на два шага голая земля.

— Значит, мы всё-таки прошли мимо.

Значит, вы прошли мимо шесть раз, — согласился Ксаверий Аргентум Третий. —И, Реннел, я знаю, почему. Потому что вы искали не камень. Вы смотрели вверх, на гнёзда.

* * *

Вечером в кухне собрались все, включая Тегиша и Илмета, которые ничего не понимали и потому сидели тише всех.

Я выложил на стол безымянное письмо и рядом — свою запись о находке: место, промеры, температура на ощупь, ширина протаявшего круга, возраст обломов по оценке Гуша.

— Первое, что надо решить, — заговорил я. — Сообщаем службе или нет.

— А есть выбор? — уточнила Илария.

— Есть, — отозвался я. — По уставу держатель обязан сообщать о переходах, находящихся в его владении. Тринадцатый камень в реестре не значится. Значит, формально это не переход, а просто тёплый камень у меня за прудом.

— Тобиас, это крючкотворство.

— Это крючкотворство, — согласился я. — И это единственное, что я умею делать очень хорошо.

Мавра поставила чугунок и села.

— Мальчик мой, ты объясни по-простому, — потребовала она. — Что будет, если скажешь, и что будет, если смолчишь.

* * *

— Если скажу, — начал я. — Приедет служба. Обкопают, обмерят, поставят на учёт. И тогда у нас будет два коронных объекта вместо одного, и второй — горячий.

— И чем это плохо?

— Для земли это очень хорошо, — уточнил я. — Землю тогда не заберут никогда и никакими способами. И это очень плохо для всего остального, потому что горячий переход, о котором никто не знал сто десять лет, — это не наше дело. Это дело столицы.

— А если смолчишь? — не отступила Мавра.

— Тогда у меня будет время выяснить, кто по нему ходит, — отозвался я. — И кто написал мне записку.

Гуш поднял голову.

— Он ходит зимой, — напомнил он.

— Ходит именно зимой.

— Значит, придёт ещё, — договорил Гуш.

Я не особо понимал его логики, но расспрашивать его все-равно было бесполезно.

* * *

Решали до полуночи. И я до сих пор считаю это решение самым сомнительным из всех, что принимал.

Службе не сообщаем. Пока. Формулировка: тринадцатый камень не значится в реестре, следовательно, обязанность сообщать не возникла, и это правда, и это же ложь.

Наблюдение ставим. Сосняк — под ежедневный обход. Обломы на ветках метим краской, чтобы отличать старые от новых. Записывает Пим, проверяет Гуш.

Тропу не трогаем. Ни одной ветки не ломаем, ни одного следа не оставляем. Ходим стороной, по своему следу, одному и тому же.

Кричу пишем. Не про камень — про журнал выдачи дел за семидесятый год, который был на месте в июне и пропал к февралю. Это его дело, и он его не бросит.

— И предпоследнее, — продолжил я. — Тегиш и Илмет про камень знают ровно то, что слышали сегодня, и я прошу их об этом не говорить никому, включая своих на той стороне.

Кеша перевёл.

Тегиш ответил коротко.

Он говорит, что это само собой,— доложил дракон. — И что он вообще не понимает, зачем ты это просишь вслух.

— Ксаверий, объясни ему, что у нас принято проговаривать.

Я объяснил. Он говорит, что у них тоже принято проговаривать, но только то, в чём сомневаешься.

Я записал и это.

— И последнее, — договорил я. — Илария, вы завтра уезжаете домой.

Она подняла брови.

— Это с чего вдруг такое?

— С того, что у вас надел, сорок голов и управляющий, который лежит с грудью с ноября, — напомнил я. — Вы отсутствовали сорок один день.

— Тобиас, я уеду, когда сочту нужным.

— Илария, не упрямьтесь.

— Я уеду через три дня, — уточнила она, вставая. — Мне нужно посмотреть кисейницу перед кладкой и объяснить Пиму, как считать вылеты. Три дня, и не спорьте, вы всё равно проиграете.

Я не стал спорить.

Я к тому времени научился отличать те споры, которые проигрываю, от тех, которые проигрываю с пользой.

Глава 7

Наблюдение за сосняком мы вели двадцать три дня, и первые двадцать не дали ничего.

Порядок был такой.

Обломы на ветках вдоль тропы Гуш пометил: старые — мазок дёгтем, свежие — мазок мелом. Всего вышло сто девяносто четыре отметки на протяжении полутора вёрст, и Пим переписал их все в отдельную тетрадь, с указанием высоты и стороны.

Обход — раз в сутки, на рассвете, по нашему собственному следу, который мы протоптали один раз и с тех пор не расширяли.

Кто идёт: Гуш и Пим, вдвоём, всегда вдвоём. Одному нельзя, потому что если один встретит того, кто ходит, то дальше будет разговор без свидетелей.

Что записывают: новые обломы, следы, состояние снега вокруг камня, ширина протаявшего круга.

За двадцать дней круг не изменился ни на ладонь.

Новых обломов не появилось.

* * *

Илария уехала на четвёртый день, как и обещала, и уехала тяжело.

Не по-плохому — просто она три дня работала так, будто уезжала навсегда: перебрала аптеку, переписала на отдельный лист дозировки для всех наших зверей, показала Пиму, как считать вылеты кисейницы, и заставила его посчитать при ней трижды.

На четвёртый день с утра она стояла у телеги и никак не могла закончить.

— Тобиас, я оставила вам лист по дозировкам.

— Видел, спасибо.

— Там внизу приписка про пеплогрива, — уточнила она. — Ему четвёртая зима на настиле. Он их не бесконечно переживёт.

— Я это помню, Илария.

— Помните, — согласилась она. — И всё равно прочтите.

Она поправила поводья, которых поправлять было не нужно.

— И вот ещё что, — добавила она, не глядя на меня. — Если тот человек придёт снова, вы мне напишете в тот же день. Не через неделю, когда всё выясните. В тот же день.

— Илария, вы скоро вернетесь.

— Верно, но это другое, — не приняла она. — Тобиас, я весь февраль ходила по соляной степи и ни разу не пожалела. Я не хочу узнавать про важное из вашего пересказа задним числом.

Она забралась на спину лошади и уже с нее посмотрела на меня.

— Так напишете или нет?

— Напишу в тот же день, — пообещал я.

* * *

Наблюдение мы поставили так, что я потом переносил эту схему на всё остальное.

Обход. Раз в сутки, на рассвете, вдвоём, по одному и тому же следу.

Запись. Отдельная тетрадь, только по сосняку. Дата, время выхода, время возвращения, погода, состояние снега у камня, новые обломы, чужие следы.

Метки. Дёготь и мел, сто девяносто четыре штуки, переписаны с указанием высоты и стороны.

Правило неприкосновенности. Ни одной ветки не ломать, ни одного следа не оставлять вне своей тропы, ничего не поднимать и не переносить.

Последнее правило Пим нарушил на четвёртый день, и нарушил из лучших побуждений.

Он подобрал у камня обломок сухой ветки, который лежал поперёк тропы, и убрал его в сторону, чтоб не спотыкаться.

И честно записал это в тетрадь.

— Пим, зачем ты его убрал?

— Мешал, — доложил он и тут же понял. — Господин Тобиас, я дурак.

— Ты не дурак, ты записал.

— Так я же испортил.

— Ты испортил и записал, — уточнил я. — Пим, испортить может каждый. А записать, что испортил, могут двое из десяти. Ты из двоих.

Он посмотрел на меня.

— Я всё равно дурак.

— Согласен, — не стал спорить я. — Но полезный.

* * *

Кричу я написал на третий день после возвращения и получил ответ через две недели.

Он был длиннее обычного, и это само по себе означало, что дело плохо.

Первое. По факту утраты журнала выдачи архивных дел за семидесятый год открыто отдельное производство.

Второе. Магистр Крич отстранён от участия в нём как лицо, ранее заявлявшее о наличии журнала, и потому заинтересованное.

Третье. Дело передано в производство Королевской портальной службы.

И ниже, тем же нажимом, что и в прошлый раз:

«Барон, за двадцать три года службы у меня изымали три дела. Первое — в семьдесят первом. Второе — прошлой осенью, ваше. Третье — сейчас».

Про первое он не написал ни слова, и я понял, что не напишет.

* * *

Реннел, ты видишь закономерность?— осведомился Кеша, прочитав через моё плечо.

— Вижу. Все три дела касаются перекрёстка.

Все три дела касаются Хольта, — уточнил дракон. — Семьдесят первый — это через год после того, как он изъял приложения. Прошлая осень — твоё заявление о находке. Сейчас — утрата журнала, в котором его подпись.

— Ксаверий, а что было в семьдесят первом?

Не знаю. Но у нас есть человек, который знает.

Я поставил лампу в тот же вечер.

* * *

Йорген Хольт пришёл на пятую ночь.

Он постарел за зиму сильнее, чем за предыдущие два года: шёл медленнее, и Мавра, увидев его, молча пододвинула табурет ближе к печи, чего раньше не делала.

Я показал ему письмо Крича.

Он читал долго, шевеля губами, и на третьем пункте остановился.

— Семьдесят первый, — выговорил он.

— Вы знаете, что это было?

— Знаю, — подтвердил Йорген Хольт. — Это было моё дело.

* * *

Он рассказывал минут сорок.

В семьдесят первом году, через десять месяцев после того, как он изъял приложения, в службе началась проверка.

Не по приложениям — их пропажу тогда никто не заметил.

Проверяли другое: почему смотритель третьего разряда Хольт по собственному почину запрашивал архивные дела, к которым по должности доступа не имеет.

— Меня вызвали в столицу, — доложил он. — Продержали четыре дня. Спрашивали трое.

— И что вы отвечали?

— Правду, — отозвался Хольт. — Что запрашивал. Что читал. Что искал, почему в моём служебном листе двенадцать камней, а на земле одиннадцать.

— И что вам ответили?

Старик посмотрел на свои руки.

— Мне ответили, что я прав и что это ошибка писца, — выговорил он. — Мне показали исправленный лист. В нём было одиннадцать.

* * *

Я поставил кружку.

— Вам показали исправленный лист.

— Исправленный, — подтвердил Йорген Хольт. — Барон, я тридцать лет держал это в голове и не рассказывал никому, включая сына. Мне дали лист, в котором двенадцатого камня не было. Тот же формат, та же рука, та же печать. И сказали: вот, смотрите, вам померещилось.

— А вы что на это?

— А я сказал спасибо и уехал, — отозвался он. — И с того дня ходил мерить одиннадцать камней и писать отчёты про одиннадцать.

— И так все тридцать лет?

— Все тридцать лет, — подтвердил Хольт. — Барон, я третьего разряда. Мне дали бумагу. Спорить с бумагой — это надо быть или дураком, или очень большим человеком, а я ни то, ни другое.

* * *

Кеша, лежавший на печи, впервые за вечер подал голос, и подал он его вслух — то есть в мою голову, но так, что я передал дословно.

— Ксаверий спрашивает: кто проводил проверку в семьдесят первом.

Хольт помолчал.

— Трое, — доложил он. — Двоих я не запомнил. Третий был молодой, лет двадцати пяти, писарь при них. Он не спрашивал, он записывал.

— А имя его вы знаете?

— Имени не называли, — отозвался Йорген Хольт. — Барон, это же служба. Там имён не называют, там называют должности.

Он подумал.

— Но он мне запомнился, — добавил он. — Потому что он единственный из троих на меня посмотрел, когда я уходил.

* * *

Между тем шла весна, и Урочище работало, и вот это оказалось самым трудным.

Не тревога. Тревогу я переносил сносно.

Трудным оказалось делать обычное, зная про камень за прудом.

Кисейницы высидели вторую кладку. Три из четырёх, и третий, поздний, вылупился на два дня позже прочих и был вдвое мельче, и я две недели считал, что он не выживет. Он выжил и к маю догнал остальных.

Копуны дали второй помёт, и Илмет, увидев их впервые, простоял у решётки сорок минут и потом спросил через Кешу, почему у них лапы вывернуты наружу.

Я объяснял час.

На следующий день он спросил, почему у мунликов светится только край шерсти, а не вся, и я объяснял ещё полтора часа, и в конце он записал что-то в свою тетрадь и показал мне.

Записал он это по-своему, справа налево, и я не понял ни знака.

— Ксаверий, что он написал?

«Свет по краю, потому что вещество на конце волоса. Внутри волоса его нет», — перевёл дракон. — Реннел, он записал за тобой правильно и своими словами. Это, если ты не заметил, редкое умение.

Пошлина пошла в середине марта.

Первым прошёл не Кайрак — старик с перебитым носом из третьего кочевья, тот самый, что спрашивал про монету.

Он привёл двенадцать человек и шесть телег с солью и на камень положил не монету.

Он положил медное кольцо.

Он говорит, что это кольцо его матери, — перевёл Кеша, и я по голосу понял, что дракон недоволен. — Реннел, это дорого. Это неприлично дорого за один проход.

— Ксаверий, скажи ему, что я не могу это принять.

Не говори ему этого.

— Почему не говорить?

Потому что ты сам сказал ему в феврале: важно не что кладут, а что кладут по своей воле, — напомнил Ксаверий Аргентум Третий. — Он тебя услышал буквально. И если ты сейчас откажешься, ты назовёшь его дураком.

Кольцо ушло в камень.

Восьмой прогрелся к вечеру того же дня — круг протаявшей земли пошёл от ладони до полутора шагов за шесть часов.

Я стоял и смотрел на это, и рядом стоял Пим и записывал время, и вот тогда я впервые за весну подумал, что мы, кажется, выкарабкались.

Двадцатого числа я так думал.

* * *

Тегиш ушёл домой в середине марта, с ходкой старика из третьего кочевья.

Прощание вышло коротким и неловким, потому что у них не прощаются: у них говорят, когда вернутся, и если не знают когда — не говорят ничего.

Он подошёл ко мне у камня, поставил на землю мешок и произнёс длинную фразу.

Он говорит, что сын останется, — перевёл Кеша. — И что он не будет спрашивать про сына в письмах, потому что письма читают чужие.

— Ксаверий, спроси: он хочет, чтобы я писал?

Тегиш ответил одним словом.

Нет,— отозвался дракон. —Он говорит: пиши, когда будет плохо. Хорошее он и так узнает.

Илмет стоял в трёх шагах и не подошёл ни разу.

Они не обнялись, не пожали рук и вообще, по-моему, не посмотрели друг на друга прямо ни разу за всё прощание. Отец сказал что-то, глядя мимо. Сын ответил, глядя в землю.

Потом Тегиш взвалил мешок и пошёл к камню, а Илмет развернулся и пошёл к дворам, и я честно говоря, растерялся.

— Ксаверий, у них что, так принято?

У них принято именно так, — подтвердил Ксаверий Аргентум Третий. —И, Реннел, прежде чем ты решишь, что это холодно: мальчик вчера полночи чинил отцу сапог. Молча, при мне, при одной свече. Я смотрел и не мешал.

* * *

В феврале ко мне приехал Марек Хольт — впервые после апреля, и сделал это по службе.

Квартальная проверка реестра: держатель предъявляет книгу проходящих, смотритель сверяет с монетами и подписывает.

Он приехал утром, отработал четыре часа и не сказал ни одного лишнего слова.

Реестр за квартал: одиннадцать проходов, одиннадцать монет, всё сходится.

— Барон, у вас в графе «прозвание» девять раз «Кайрак».

— Это старший ходки. У них так принято.

— Я помню, я вам это сам объяснил в апреле, — не принял он. — Барон, я не про то. Я про то, что у вас в апреле было заведено отдельным листом описание примет, а с ноября его нет.

Я открыл реестр и посмотрел.

Лист был. До ноября — с приметами, с ростом, с бородой, с тем, что носит. С ноября — пусто.

— Виноват, — признал я. — С декабря у меня было не до того.

— Барон, я это записал в отчёт, — сообщил Марек Хольт. — Не как нарушение, как упущение. Вам ничего не будет, но вы должны знать, что я это записал.

— Спасибо, что сказали.

— Я обязан, — уточнил он. — Держатель имеет право знать, что о нём написано.