Стеклянная степь

И мне очень хотелось думать, что это был второй вариант.

* * *

Мы шли обратно молча половину пути.

— Магистр Веккель, один вопрос.

— Слушаю вас, барон.

— Вы понимаете, о чём меня просите? — уточнил я. — Вы просите держателя нарушить устав.

— Я прошу держателя не совершать действия, к которому его пока не обязывает устав. Барон, тринадцатый камень не значится в реестре. Обязанность сообщать возникает в отношении переходов, находящихся во владении. Незарегистрированный камень формально не переход.

Я остановился.

— Это моя формулировка, — выговорил я.

— В каком смысле ваша?

— В прямом, дословно моя, — подтвердил я. — Я её произнёс у себя в кухне в марте, при шести свидетелях, и это единственное место, где она звучала.

Веккель тоже остановился.

И вот тут я увидел, как он на секунду перестал быть чиновником.

— Барон, повторите, пожалуйста, точно, — заговорил он совсем другим тоном. — Когда и при ком.

* * *

Я повторил.

Девятнадцатое марта, вечер, кухня. Присутствовали: я, Мавра, Пим, Гуш, Бернат, Илмет и Илария тен Овеск.

Восемь человек.

Веккель слушал, глядя в землю.

— И вы уверены, что никому не писали этой формулировки?

— Уверен. Кричу я писал про журнал выдачи. Про камень — ни строки, никому.

— Тогда у нас с вами два варианта, барон. Либо один из шести пересказал ваши слова тому, кто пишет письма.

— А какой второй вариант?

— А второй тот, — уточнил он. — Что тот, кто пишет письма, был в вашей кухне девятнадцатого марта.

* * *

Перед отъездом Веккель попросил показать ему хозяйство.

Не переход — хозяйство: дворы, зимовник, склад, карантинный двор.

Я водил его час, и он смотрел не как чиновник, а как человек, который что-то ищет и не говорит что именно.

У карантинного двора он остановился надолго.

— Барон, вы его поставили по уставу?

— По уставу. Отдельный вход, отдельная посуда, отдельный инструмент, двадцать один день.

— И сколько раз вы им пользовались?

— Дважды, — доложил я. — Кисейник в позапрошлом году и копунья тогда же.

— Значит, за два года дважды, - задумчиво произнес Веккель.

— Верно, — подтвердил я. — Магистр, я знаю, что это выглядит расточительством. Двадцать два золотых на постройку, которая простаивает.

Веккель посмотрел на меня.

— Барон, — заговорил он. — Я в семьдесят четвёртом закрывал переход в Ольмерском уезде. Тот самый, из-за которого написан пункт восемнадцатый.

Я замолчал.

— Там было наоборот, — продолжил он. — Держатель был человек хозяйственный и рассудил, что двор простаивает. Разобрал и пустил доски на конюшню.

— И чем это кончилось?

— И через полтора года он завёз оттуда животное, — уточнил Э. Веккель. — Уезд потерял восемь тысяч голов, а держатель — всё, включая имя.

Он ещё раз обошёл двор по периметру.

— Барон, покажите мне ваши записи по выдержке.

Я принёс.

Он читал их двадцать минут — сорок два листа за два случая, с ежедневными отметками, с весами, со стулом, с поведением.

Потом закрыл и вернул.

— Можно я сниму с них копию?

— А зачем она вам нужна?

— Затем, что я двадцать три года не могу объяснить своим держателям, как это ведётся, — отозвался Веккель. — А тут написано черным по белому.

* * *

Он уехал в тот же вечер, отказавшись ночевать.

Мавра пыталась настоять, и это был единственный раз за день, когда Веккель ей не уступил.

— Уважаемая, благодарю вас, но мне нужно быть в Вельне до темноты.

— До темноты не успеете.

— Тогда после темноты, — не принял он возражения. — Мавра, у меня в сумке два письма без подписи, и я не хочу спать в доме, где одно из них появилось.

Она отступила, а я проводил его до ворот.

— Магистр Веккель, последний вопрос.

— Задавайте, барон.

— Вы приехали один. Без предписания, без сопровождения, никого не предупредив.

— Это не вопрос, — заметил он, разбирая поводья.

— Вопрос вот: кто в службе знает, что вы здесь?

Веккель помолчал.

— Никто, — отозвался он наконец.

— И это нормально для начальника отдела?

— Это ненормально совершенно, — согласился Э. Веккель. — Барон, я двадцать три года не делал ничего, что не записано в моём же расписании. Сегодня я это сделал впервые и, признаться, спал плохо всю неделю до отъезда.

Он сел в седло.

— И вот что я вам скажу напоследок, — добавил он, глядя на меня сверху. — Я приехал к вам потому, что вы единственный держатель в моём отделе, который за полтора года ни разу не попросил у службы денег.

— А так можно было? - слегка удивился я.

— У службы их нет, — ответил Веккель. — Но остальные всё равно просят.

Он тронул коня и, отъехав шагов на десять, после чего обернулся.

— Барон. Письмо у себя не храните.

— А где мне его хранить?

— У кого-нибудь за пределами Урочища, — распорядился он. — И не у стряпчего, у стряпчих смотрят первым делом.

* * *

Ночью я не спал и перечитывал список.

Шесть человек, бывших в кухне девятнадцатого марта.

Мавра. Сорок восемь лет в доме. Носит ключ на шее. Читать умеет — сама сказала в прошлом году. Писать умеет тоже.

Пим. Пятнадцать лет. Почерк я знаю наизусть, он не похож.

Гуш. Не пишет вовсе. Это я знаю точно, потому что подписывается в племенной книге крестом, и мы с ним об этом говорили.

Бернат. Пишет печатными, медленно.

Илмет. По-нашему не пишет ни строки.

Илария. Почерк знаю, не похож.

И седьмой я.

Оставался ровно один человек, у которого канцелярский почерк, доступ в кабинет и ключ на шее.

Я просидел с этой мыслью до четырёх утра, а потом встал, спустился в кухню и сделал единственное, что мог сделать, не потеряв себя.

Мавра уже растапливала.

— Мавра, у меня к тебе просьба, и она дурацкая.

— Ну, говори свою дурацкую.

— Напиши мне на листе одну фразу, — попросил я. — Своей рукой, как пишешь приходные списки.

Она выпрямилась.

Посмотрела на меня секунды три и, по-моему, поняла всё раньше, чем я объяснил.

— Диктуй, — распорядилась она.

Я продиктовал.

Она написала — крупно, с наклоном влево, теми же буквами, какими вела списки сорок лет, и почерк был не тот и близко.

Я стоял и смотрел на этот лист, и мне было стыдно так, как не было ни разу за два года.

— Мавра, прости меня за это.

— За что прощать-то? — не приняла она и забрала у меня перо. — Ты проверил и успокоился. Дурак был бы, если б не проверил и мучился.

Она сунула лист в печь.

— Только вот что, мальчик мой, — добавила Мавра, не оборачиваясь. — Ты у остальных тоже проверь. У всех. А то выйдет, что ты одну меня подозревал.

* * *

Прежде чем отдать письмо, я его переписал.

Своей рукой, слово в слово, и копию оставил у себя в приходной книге между листами — не пряча, а просто вложив.

Это придумал Кеша, и сделал он это в своей манере.

Реннел, ты собираешься отдать единственный экземпляр.

— Веккель велел не держать у себя.

Веккель велел не держать у себя оригинал,— уточнил дракон. — Он ничего не говорил про копию. Реннел, ты сорок лет проживёшь в мире бумаг и до сих пор не понял главного: бумага, существующая в одном экземпляре, не существует.

— Ксаверий, а если найдут копию?

Найдут копию — узнают, что ты знаешь про два входа, — согласился он. — А они и так это знают, они тебе сами и написали. Реннел, копия ничего не выдаёт. Она только не даёт им сделать вид, что письма не было.

* * *

Я отдал письмо Иларии через два дня.

Она положила его в тот же сундук, где держала счета, и на мой невысказанный вопрос ответила прежде, чем я успел его задать.

— В аптеке, Тобиас, — уточнила она. — В сундуке, который я двенадцать лет вожу с собой и от которого у меня один ключ. Если кто-то полезет туда, я узнаю по запаху.

Глава 9

Про то, что я собирался проверять почерки всех, я объявил заранее.

Так велела Мавра, и она была права: одно дело собрать образцы тайком и потом объяснять, зачем ты рылся в чужих бумагах, и совсем другое — сказать вслух, что будешь смотреть.

Объявил я это за завтраком, в двух фразах, и реакция вышла не та, которой я ждал.

Никто не обиделся.

Бернат отложил ложку и уточнил, надо ли писать печатными или как получится.

Пим спросил, войдёт ли это в его журнал.

Гуш сообщил, что не пишет, и предложил, если надо, поставить крест при свидетелях.

А Илария, приехавшая в тот день, положила передо мной на стол свою книжечку с записями за двенадцать лет и подвинула, не сказав ни слова.

— Илария, мне не нужна вся книжка.

— Вам нужен образец, который я не могла подделать заранее, — не согласилась она. — Тут двенадцать лет. Хоть на выбор берите.

Я взял и вернул через час, и она даже не проверила, все ли страницы на месте.

* * *

Образцы я собирал одиннадцать дней и собрал их так, что никто не понял, зачем нужна девятая графа.

Способ придумала Илария, и способ был издевательски простой.

— Тобиас, вам нужны почерки восьми человек. Заведите девятую графу.

— Какую ещё графу?

— В племенной книге. У вас там третья графа «кто наблюдал», и её заполняют трое: вы, Пим и Гуш крестом. Заведите ещё одну, для пометок наблюдателя. И объявите, что заполнять её обязаны все, кто в этот день был у зверя.

— Илария, но Бернат у зверя не бывает.

— Бернат чинит кормушки. Пусть записывает, что чинил. Тегиш ушёл, Илмет пишет по-своему, а по-нашему выучит к июлю, и вот тогда вы получите его образец законно.

Я так и сделал.

За одиннадцать дней в графе появились: мой почерк, Пимов, Бернатов печатный, крест Гуша, две строки Мавры — она заполнила, когда носила воду в третий двор, — и одна строка Илмета, написанная по-нашему, с четырьмя ошибками в шести словах.

Образец Иларии у меня был давно: её счета, её дозировки, её книжечка.

Ни один не походил на письмо даже отдалённо.

* * *

Про то, зачем вообще нужна была девятая графа, я Пиму объяснил честно, и он отнёсся к этому серьёзнее, чем я рассчитывал.

— Господин Тобиас, а я могу помочь?

— Ты уже помогаешь, ты ведёшь графу.

— Я не про это, — уточнил он. — Я про то, что я почерки помню.

Я отложил перо.

— В каком смысле помнишь?

— Ну я же журналы веду два года, — пояснил Пим. — Я ваш почерк помню, и госпожи тен Овеск, и бабкин. Я их узнаю, даже если без подписи.

— А чужой узнаешь?

— Чужой не узнаю, — признал он. — Но я вам вот что скажу: я за два года видел бумаг от чужих штук сорок. От Дербена, от палаты, от службы, от Кернелей, от той женщины из консорциума.

Он посмотрел на меня.

— И они все у нас лежат, в кабинете, по годам.

Я сидел и очень медленно понимал, что у меня в кабинете два года складывается собрание чужих почерков, которое я ни разу не рассматривал как собрание.

— Пим, у меня к тебе поручение.

— Слушаю, господин Тобиас.

— Достань всё и разложи по отправителям, — распорядился я. — Не читай. Просто разложи.

Он разложил за вечер.

Двадцать девять отправителей, сто с чем-то листов.

Ровные промежутки между словами оказались у семи.

* * *

Разбирали образцы втроём: я, Илария и Кеша, который в разборе почерков оказался полезнее нас обоих.

Реннел, ты смотришь на буквы, — заметил он на второй час.— Смотри на промежутки.

— Какие промежутки?

Между словами, — уточнил дракон. — Буквы человек может выводить как угодно, если постарается. А промежутки он не думает, они у него свои.

Я померил.

В письме промежутки были ровные, широкие, все одинаковые, до полбуквы.

У Мавры — узкие и разные.

У Пима — широкие, но пляшущие: он к концу строки сбивался и жался к краю.

У Иларии — узкие настолько, что слова местами слипались, и это, по её собственному объяснению, оттого, что она двенадцать лет пишет на коленке при плохом свете и экономит бумагу.

У Берната промежутков не было вовсе: он писал печатными вразрядку, как режут по дереву.

— Ксаверий, у кого ровные?

У писца,— отозвался Кеша. —Реннел, ровные промежутки — это не свойство руки. Это выучка. Так пишут те, кого учили переписывать набело.

— И где такому учат?

В канцеляриях, — уточнил Ксаверий Аргентум Третий. — И в монастырских школах. И, между прочим, в конторах при ростовщических домах, потому что там переписывают векселя.

* * *

Илмет писал свой первый образец под мою диктовку и мучился так, что мне было стыдно.

Он сидел над листом двадцать минут, высунув язык, и вывел шесть слов с четырьмя ошибками.

— Ксаверий, скажи ему, что это хорошо.

Он не поверит.

— Скажи, что я в его возрасте писал хуже.

Реннел, я знаю откуда ты, как писал и чем, так что не надо,— не согласился дракон. — Не ври ребёнку, он поймёт по лицу.

— Тогда скажи правду.

Кеша перевёл.

Илмет выслушал и что-то спросил.

Он спрашивает, сколько времени нужно, чтобы писать как вы.

— Скажи: года четыре.

Он говорит: у него есть четыре года по договору.

Я посмотрел на этого мальчишку, который третий месяц жил в чужом доме, среди чужого языка, и считал сроки по бумаге, которую сам не мог прочесть.

— Ксаверий, скажи ему ещё вот что, — распорядился я. — Скажи, что договор можно продлить, если он захочет.

Реннел, ты сейчас предлагаешь ребёнку то, чего он не может оценить.

— Ксаверий, переведи.

Он перевёл.

Илмет ничего не ответил, но лист с шестью словами убрал не в стол, а за пазуху.

* * *

И что теперь? — осведомился Кеша, когда я разложил все семь листов на столе.

— Теперь я перебираю дальше.

Реннел, ты перебрал всех, кто был в кухне.

— Значит, я перебрал не всех, кто мог слышать, — уточнил я. — Ксаверий, кухня — не запертый ларь. Дверь в сени была открыта, потому что топили. У окна кто угодно мог стоять.

Девятнадцатого марта было минус восемь.

— Час постоять можно.

Дракон помолчал.

Можно, — согласился он. — И вот этого я, признаться, не додумал. Мы с тобой два месяца ищем среди шести, потому что нам удобно делать именно так.

* * *

Прежде чем обходить дом, я решил проверить самое простое: слышно ли вообще из-под окна то, что говорят в кухне.

Проверяли втроём.

Мавра, Пим и Бернат сели за стол и разговаривали как обычно — я велел им говорить про хозяйство, чтобы не подбирали слов.

Я вышел и встал под окном.

Слышно было всё.

Не разборчиво — отчётливо: голоса, слова, интонации. Я простоял четверть часа и потом пересказал им их же разговор с точностью до фраз, включая то, что Бернат сомневается в новом дёгте, а Мавра считает, что кухарка кладёт мало соли.

Мавра, услышав пересказ, села.

— Сорок восемь лет, — выговорила она.

— Что «сорок восемь лет»?

— Я в этой кухне сорок восемь лет говорю всё, что думаю, — уточнила она. — И ни разу не вышла посмотреть, слышно ли снаружи.

Она посмотрела на окно.

— Мальчик мой, а сколько всего под этим окном переговорили?

Я не ответил, потому что ответа не было.

Двести лет.

* * *

Потом я проверил второе: видно ли.

Оказалось, что видно ещё лучше, чем слышно, и вот это меня добило окончательно.

Кухонное окно у нас низкое — оно было прорублено, судя по всему, ещё в старом доме, до перестройки, и подоконник приходится взрослому человеку по грудь. Занавеска, которую Мавра вешала на зиму, была ситцевая, светлая и просвечивала насквозь при свече.

Стоящий снаружи в темноте видел всех сидящих за столом.

Сидящие за столом не видели ничего.

— Бернат, сколько будет забить это окно?

— Барон, оно вам нужно, — не согласился он. — Там свет.

— Тогда что делать?

Он подумал.

— Ставень, — определил Бернат. — Изнутри. Доска и два крюка, полдня работы. Вечером закрыли — и всё.

— А как быть днём?

— А днём вам скрывать нечего, — уточнил он. — Днём тут кухарка и я.

Ставень он поставил на другой день, и Мавра его первые две недели забывала закрывать, а потом привыкла.

И вот этот ставень, поставленный весной, оказался единственным изменением в хозяйстве, о котором я до сих пор жалею.

Не потому, что зря.

Потому что с того дня у нас в доме появилось место, которое надо запирать.

* * *

Обход вокруг дома дал результат сразу, и это было унизительно.

Под окном кухни, с наружной стороны, между стеной и кустом сирени, земля была утоптана.

Не за один раз. Плотно, слоями, как утаптывают за месяцы.

Гуш присел над этим пятачком и просидел минут десять.

— Кто тут стоял? — потребовал я.

— Не скажу вам. Тут ходили все. Тут дорожка к дровяному сараю в двух шагах.

— То есть это может быть просто тропа.

— Это и есть тропа. Только вот сюда, к самой стене, тропа не идёт. А утоптано.

Он показал ладонью.

— Стояли лицом к окну. Носками к стене. Пятками наружу.

* * *

Я стоял под собственным окном и очень отчётливо понимал одну вещь.

Что я полтора года считал усадьбу закрытым местом.

У меня был реестр проходящих через камень. У меня был хозяйственный журнал с посетителями. У меня был карантинный двор по уставу и ограда в двести двадцать столбов, законченная в апреле.

И у меня никогда не было учёта того, кто ходит по моей земле.

Полторы тысячи десятин. Четверо работников. Ограда, которая идёт по периметру и в которой пять калиток, потому что иначе людям пришлось бы обходить версту.

— Ксаверий, ты понимаешь, что выходит.

Я знаю, что ты сейчас скажешь.

— Тогда скажи это за меня.

Что твоё Урочище — проходной двор, — отозвался Ксаверий Аргентум Третий. — И это правда, и так было все двести лет, и ни один Реннел этого не замечал, потому что до тебя тут не было ничего, что стоило бы красть.

* * *

Дальше я поступил, как поступает человек, у которого кончились догадки.

Я пошёл читать.

Двое суток я сидел в кабинете с Кешиной подшивкой — той самой, «Записи о состоянии камней», которую Гортензия вытянула из-под шкафа в декабре.

Сорок лет, по строке в год.

В первый раз я читал её ради того, что искал: почему одни камни остывали за одиннадцать суток, а другие за сто девять.

Теперь я читал ради того, чего не искал.

* * *

И нашёл на второй день, в записи за шестьдесят девятый год.

Она была короткая.

«Восьмой. Остыл двенадцатого ноября за одни сутки. Якорь жив (кисейниц две, пара). Причины не вижу. Приходил Х., смотрел, ушёл. Сказал: не мой».

Я перечитал трижды.

— Ксаверий, подойди сюда.

Что там у тебя.

— «Приходил Х., смотрел, ушёл. Сказал: не мой». Кто такой этот Х.?

Дракон долго молчал.

Хольт, — отозвался он наконец. —Реннел, я записывал сокращённо, потому что ленился, и это, как выяснилось, была не единственная моя ошибка за сорок лет.

— То есть Хольт приходил к остывшему камню в шестьдесят девятом.

Приходил.

— И сказал «не мой».

Сказал, — подтвердил Кеша. — И я это записал и не спросил, что он имеет в виду. Реннел, я тогда не знал, что он в службе. Он ушёл из Урочища в шестьдесят шестом, а в шестьдесят девятом явился на прогалину как ни в чём не бывало, посмотрел на камень и ушёл. Я решил, что он приходил проститься с местом.

* * *

Веккелю я написал в тот же день и составлял письмо четыре часа.

Трудность была в том, что писать приходилось человеку, который сам попросил ничего не сообщать в службу, и всякая бумага, которую он получит, ляжет ему на стол как начальнику отдела.

Выход придумала Илария, и придумала она его мгновенно.

— Пишите не в службу. Пишите ему домой.

— Илария, я не знаю его адреса.

— Знаете, — не согласилась она. — Вы же записывали посетителя в хозяйственный журнал. Что вы там написали?

Я вспомнил.

«Двенадцатое мая, около полудня, прибыл посетитель. Э. Веккель, Королевская портальная служба. Убыл в тот же день в Вельну».

— В Вельну, — повторил я.

— В Вельну, — подтвердила Илария. — Тобиас, он уехал на ночь глядя, чтобы быть в Вельне до темноты. Значит, он там ночевал. Значит, его там кто-то видел. Вельна — четыре тысячи душ и три постоялых двора.

Я послал Пима.

Пим вернулся на другой день с ответом: Э. Веккель ночевал у Кернелей.

Не на постоялом дворе. В ростовщическом доме Кернель, где я год назад просил перекредитования и где мне отказали.

* * *

Я сидел с этим сведением полдня.

Потом достал третий образец почерка — не человеческий, а тот, что лежал у меня с прошлой осени.

Расписку конторщика дома Кернель, выданную мне в подтверждение того, что моё долговое обязательство уступлено консорциуму «Солнечный Кряж».

Промежутки между словами были ровные.

Все до одного, до полбуквы.

— Ксаверий, посмотри на промежутки.

Вижу их прекрасно.

— Ксаверий, это ведь ничего не значит. Ты сам сказал: так пишут все, кого учили переписывать набело. В конторе Кернель таких писцов десяток.

Я это и говорю, — согласился Ксаверий Аргентум Третий. — Реннел, ты сейчас держишь в руках не улику. Ты держишь в руках направление.

* * *

Ответ Веккеля на моё письмо про Кернелей пришёл через двенадцать дней и был предельно короток.

«Барон.

Я ночевал у Кернелей потому, что дом Кернель второй год ведёт расчёты службы по вельненскому округу. Это единственная контора в четырёх уездах, имеющая право на казённые платежи.

Ваш вопрос был уместен. Ответ вас, вероятно, разочарует.

Э. Веккель».

Я разочаровался.

А Кеша — нет.

Реннел, он ответил не на тот вопрос, который ты задал.

— Я спросил, почему он там ночевал.

Ты спросил, почему начальник отдела внештатных переходов ночует в ростовщическом доме,— уточнил дракон. —А он ответил, почему служба ведёт там расчёты. Это разные вещи, и он это знает.

— Ксаверий, ты придираешься.

Возможно,— согласился Ксаверий Аргентум Третий.— И всё же запиши: дом Кернель второй год ведёт казённые платежи по округу. Реннел, это значит, что через контору Кернель проходят деньги службы. Все.

Я записал.

И приписал ниже вопрос, ответа на который у меня не было ещё год:

«Кто в конторе Кернель видит, куда служба тратит деньги?»

* * *

А затем у меня произошла интересная встреча с Хольтом, которого в урочище не было довольно долго.

Я показал ему строку, где было написано про "не мой".

Он прочёл и очень долго молчал.

— Помню эту запись.

— Что вы имели в виду под «не мой»?

Старик поставил кружку с чаем на стол и тяжело вздохнул.

— Барон, я тогда третий год служил, — заговорил он. — Мне выдали лист на промер и в нём было четырнадцать камней по всему королевству. Не по Реннельскому — по всему. Мои камни. Я их обходил по кругу два раза в год.

— И восьмой в него не входил.

— Восьмой был не мой. Он в моём листе не значился, потому что он был живой, а я смотритель внештатных. Живыми занимался другой отдел.

— Тогда зачем вы пришли?

— Потому что он погас. Двенадцатого ноября. А я узнал об этом четырнадцатого, в Кальцах, за двести вёрст.

Я несколько секунд переваривал услышанные мною слова.

— А как вы узнали за двести вёрст?

— Мне об этом сказали.

— Кто вам сказал?

— Этого я не знаю, — ответил Хольт. — Барон, я был на постоялом дворе в Кальцах, ждал попутной телеги. Ко мне подошёл человек и сказал: восьмой камень Реннельского перекрёстка погас позавчера, вам это наверное, интересно. И ушёл.

— И вы его не запомнили?

— Лет тридцати, в тёмном, — доложил старик. — В тёмном. Без знаков. Барон, я тридцать лет об этом думаю и вот что вам скажу: я его тогда не запомнил как следует, потому что мне и в голову не пришло, что это важно.

Я сидел и складывал.

— Йорген, а в семьдесят первом, в столице, среди тех троих...

— Писарь, — договорил за меня Хольт. — Молодой, лет двадцати пяти, который единственный на меня посмотрел.

— Это мог быть один и тот же человек?

Старик очень долго молчал.

— Мог быть. Барон, я не скажу «да». Прошло тридцать лет, и человек в тёмном без знаков — это в столице каждый третий. Но, вообще мог.

* * *

Мавра всё это время стояла у печи и вмешалась только раз.

— Йорген, я тебя спрошу.

Он повернул голову.

— Ты в шестьдесят девятом был тут, — определила Мавра. — На прогалине. В трёх верстах от дома.