Стеклянная степь

— А зачем её было жечь?

Затем, что старики велели, — отозвался Кеша. — Реннел, он говорит, что в кочевье есть старухи, которые помнят, как жгли при их бабках, и они сказали жечь, и сожгли.

Я сел на землю у этого кострища.

— Ксаверий, спроси, помогло ли.

Он говорит: нет.

— Спроси, почему тогда жгли.

Тегиш ответил длинно, и Кеша переводил медленно.

Он говорит, что жечь велели старухи, а они всегда велят жечь,— доложил дракон. — И что помогает это редко, а не помогает часто, но если не сжечь и скот продолжит и дальше болеть, то виноваты будут те, кто не сжёг.

* * *

Я записал это в блокнот и потом перечитывал раз двадцать.

«Сожгли сбрую павших по совету старух. Не помогло. Причина сожжения — не медицинская, а та, что при продолжении мора виноваты будут не сжёгшие».

И приписал ниже:

«Это ровно то же, что делает Крич, когда просит поставить дату. И то же, что делаю я, когда веду журнал. Мы все страхуемся от будущего обвинения. Разница только в том, работает ли то, чем страхуемся».

Илария, прочитав, поправила меня в одном.

— Тобиас, сбрую сжечь было правильно.

— Илария, это не помогло.

— Это не помогло от их болезни, — не согласилась она. — А от десятка других помогло бы. Тобиас, старухи не знают, что за болезнь. Они знают, что от заразы жгут ветошь, и это правда в девяти случаях из десяти.

— А тут был десятый.

— А тут был десятый, — подтвердила Илария. — И это не делает их дурами. Это делает их людьми, которые применили верное правило к неверному случаю.

* * *

Про павшего разговор был тяжёлый и занял вечер.

Кайрак выслушал меня через Кешу, помолчал и ответил одним словом.

Он отвечает «нет», — перевёл дракон.

— Ксаверий, объясни ему, зачем мне это нужно.

Я объяснил трижды, Реннел. Он понимает зачем. Он отвечает «нет».

— Тогда спроси, почему нельзя.

Кайрак ответил длинно и, судя по интонации, неохотно.

Потому что павший принадлежит степи,— перевёл Кеша. — Он говорит: когда зверь пал, он уже не ваш. Взять его обратно — всё равно что взять обратно подарок.

Я сидел в шатре и думал.

— Ксаверий, скажи ему следующее, — заговорил я наконец. — Скажи, что я не собираюсь брать павшего обратно. Я собираюсь спросить у него, отчего он пал, и после этого отдать степи всё до последнего.

Дракон перевёл.

Кайрак долго молчал.

Потом произнёс короткую фразу, и Кеша, переводя, впервые за всю поездку помедлил.

Он говорит: спрашивай, но спрашивай ночью и один, — отозвался дракон. — И он говорит, что если ты найдёшь ответ, то он у тебя его не спросит.

— А почему не спросит?

Потому что не хочет знать, — перевёл Ксаверий Аргентум Третий. —Реннел, это не глупость. Он старший в кочевье. Если он узнает и не сможет ничего сделать, ему с этим жить при сорока одном шатре.

* * *

Пал он в ту же ночь — четвёртый по моему списку, из тех, что я записал здоровыми.

За сутки.

Это было первое, что меня по-настоящему испугало: я осматривал его позавчера и не услышал ничего. Ни жара, ни двойного, ни воспаления. Здоровое животное.

И он лёг вечером и не встал.

Я работал с полуночи до четырёх, при трёх фонарях, за загонами, на расстеленной коже, и мне светил Гуш, потому что Кайрак сказал «один», а Гуш, как выяснилось, у них за человека не считался — он считался за зверя барона, и это оказалось удобно.

Илария стояла в двадцати шагах, за пределами круга света, и я диктовал ей вслух.

Она не подходила ни разу.

* * *

Я не буду описывать вскрытие подробно.

Скажу то, что важно.

Внешне. Истощение умеренное. Шерсть-перо целая. Подошвы стёрты сильнее, чем должны быть при стойловом содержании, — значит, он много переступал, и это сходится с тем, что я видел у третьего.

Суставы. Четыре из шести крупных изменены. Полость расширена, жидкость мутная, на внутренней поверхности — узелки. Плотные, белесые, размером с просяное зерно. Я насчитал в одном суставе сорок с чем-то и бросил считать.

Мышцы. То же самое. По ходу волокон, гнёздами.

Сердце. Чисто.

Кишечник. Чисто.

Я взял узелок пинцетом, положил на кожу и разрезал.

Внутри было что-то живое.

* * *

— Илария, подойдите ко мне.

Она подошла — двадцать шагов уложила в четыре секунды, я слышал.

Я протянул ей пинцет.

Она смотрела на разрезанный узелок, наверное, полминуты.

— Это циста, — определила она наконец.

— Значит, всё-таки циста.

— Тобиас, я такое видела у свиней, — продолжила Илария, не поднимая глаз. — И у одного человека, которого привезли из Кальцов и который умер до моего приезда. Это личиночная стадия. Взрослый червь живёт в другом хозяине, а сюда попадает личинка и садится в мышцу.

— В другом хозяине, — повторил я.

— В другом, — подтвердила она. — Тобиас, у паразитов почти всегда так: один хозяин для взрослого, другой для личинки, и они ходят по кругу.

Я сел прямо на кожу, рядом с раскрытым животным, и уставился в темноту.

— Илария, что тут ест то, что тут умирает?

Она поняла раньше, чем я договорил.

* * *

Спал я в ту ночь два часа и проснулся от того, что не мог перестать считать.

Считал я вот что.

Двадцать шесть павших за три месяца. Если черви съедают тушу за месяц — значит, к декабрю в ближнем разливе оказалось двадцать шесть туш, переработанных подчистую.

Сколько червей нужно, чтобы съесть верблюда весом в двадцать пудов?

Я не знал.

Я не знал их веса, скорости роста, плотности заселения корки — ничего. Я знал только то, что услышал ухом: скребёт везде.

И вот тут я понял, чего мне не хватает, и это оказалось смешным.

Мне не хватало ведра.

* * *

Ведро я взял у Мерта, лом у Гуша и с рассветом отошёл на двести шагов от кочевья, в сторону от разлива, туда, где, по моим прикидкам, корка была нетронутой.

Вырубил квадрат в аршин.

Перебрал руками, всю выбранную соль, до материка.

Одиннадцать червей.

Потом отошёл на полверсты к северу, к ближнему разливу, и вырубил такой же квадрат.

Сорок четыре.

* * *

Илария нашла меня там же к полудню, с четвёртым квадратом.

— Тобиас, что вы делаете?

— Считаю плотность.

— И вы этим третий час заняты?

— Четвёртый, — уточнил я, не разгибаясь. — Илария, у меня по четырём пробам выходит: у кочевья одиннадцать на аршин, у разлива сорок четыре, между ними двадцать и двадцать шесть.

Она присела рядом.

— И что это даёт?

— Это даёт карту, — отозвался я. — Илария, они не расселены равномерно. Их вчетверо больше там, где сто лет лежали туши. Значит, они привязаны к корму, а не к соли.

— А это мы и так знали.

— Знали предположительно, — не согласился я. — А теперь у меня четыре цифры, и я могу написать их в отчёте, и человек, который его прочтёт через двадцать лет, сможет проверить.

Илария посмотрела на меня очень внимательно.

— Тобиас, вы сейчас копаете соль на морозе четвёртый час ради человека, который прочтёт это через двадцать лет.

— Именно ради него и копаю.

— И вам не приходило в голову, что его может не быть?

— Приходило, — согласился я. — Илария, мой прапрадед двадцать пять лет писал отчёты, которые никто не принимал. Я про это узнаю только через год, но, кажется, это у нас семейное.

* * *

Червя мы добыли на рассвете.

Это оказалось до отвращения просто: Гуш взял лом, отошёл на двести шагов от кочевья, вскрыл корку на пядь и через минуту принёс мне трёх штук в перевёрнутой шапке.

Они были белые, слепые, в локоть длиной, и двигались медленно, как двигается всё, что живёт в темноте и никуда не торопится.

Я вскрыл первого.

Илария вскрыла второго.

Мы почти не разговаривали двадцать минут.

— У меня есть, — доложила она первой.

— Где именно у вас?

— В стенке кишки. Много.

Она отодвинулась, освобождая мне место.

— Тобиас, это взрослые. Смотрите: у них уже яйца.

Я посмотрел.

Паразиты действительно были взрослыми.

* * *

Мы сидели на соляной корке при трёх догорающих фонарях, и над степью светало — тускло, серо, как всё там светало.

— Значит, круг такой, — заговорил я. — Верблюд пал. Его съели черви. В червях паразит дозрел. Черви живут в корке. А дальше?

— А дальше верблюд должен съесть червя, — отозвалась Илария. — А он его не ест.

— Не ест, — согласился я. — Верблюд ест сухой корм, которым его кормят, и пьёт рапу из скважины.

— И лижет соль, — договорила она.

Я замер.

— Илария, повторите.

— Соль-лизунец, — уточнила она очень ровно. — Которую с августа рубят на ближнем разливе. Тобиас, а вы у них спрашивали, что такое ближний разлив?

— Не спрашивал ни разу.

— Так спросите, — велела Илария тен Овеск. — И я почти уверена, что ближний — это тот, который ближе к кочевью. А ближе к кочевью — это там, куда сто лет относили павший скот.

* * *

Кайрак подтвердил всё за две минуты.

Ближний разлив лежал в полуверсте к северу от котловины, ниже по склону, и именно туда сто лет уносили павших, потому что оттуда не тянет к шатрам.

Дальний — в двух днях пути. Чистый. Ничего, кроме соли.

Соль оттуда возили сто лет, и это было неудобно, и все сто лет об этом ворчали.

Он говорит, что ворчали каждый год, — перевёл Кеша. —И что каждый год кто-нибудь предлагал брать с ближнего, и каждый год старшие отвечали, что нельзя.

— А почему нельзя, они объясняли?

Он не знает,— отозвался дракон. — Он говорит: старшие говорили «нельзя», и всё.

Я закрыл глаза.

— Ксаверий, спроси, кто у них сейчас старший.

Он и есть старший. Два года как.

— А кто был до него?

До него был его дядя. Умер позапрошлой зимой.

* * *

Кайрак не спросил.

Он сдержал слово буквально: за все дни, что мы там пробыли, он ни разу не задал мне вопроса о том, что я нашёл ночью за загонами.

Он спрашивал о другом.

Он спрашивал, сколько соли брать на голову. Сколько дней держать отдельно. Можно ли класть подстилку из старой, если новой нет. Он спрашивал как хозяин — про то, что делать, — и ни разу про то, отчего.

На четвёртый день я не выдержал.

— Ксаверий, скажи ему, что я всё-таки нашёл ответ.

Реннел, он просил не говорить.

— Он просил не спрашивать, — уточнил я. — Это разное.

Дракон помолчал.

Это, — заметил он. — Крючкотворство того сорта, которым ты выиграл прошлую осень. Хорошо, переведу.

Кайрак выслушал.

Потом сел на корточки — прямо там, где стоял, на соляной корке у входа в шатёр, — и просидел так довольно долго.

Затем произнёс одну фразу.

Он спрашивает: скольких можно спасти?— перевёл Кеша.

Я подумал.

Считать было нечего: я считал это третьи сутки.

— Скажи ему честно, — распорядился я. — Из девяти в первом загоне четверо здоровы. Троих я, может быть, вытяну, если они дотянут до весны. Двое не дотянут.

Дракон перевёл.

Кайрак кивнул и спросил ещё раз.

Он спрашивает: а из тех пятерых, что ушли на дальние разливы?

— Скажи, что вот эти пятеро — вся его надежда, — отозвался я. — Они ушли в ноябре. Если они ушли до того, как им начали давать соль с ближнего, они чистые.

Кайрак поднялся.

И впервые за все дни задал вопрос сам, без предисловия, и Кеша перевёл его коротко.

Он спрашивает: степь можно вылечить?

Я стоял на ветру и очень долго не знал, что ответить.

— Нет, — выговорил я наконец. — Степь вылечить нельзя. Можно перестать её кормить.

* * *

Я вышел из шатра и постоял на ветру.

Илария вышла следом.

— Тобиас, скажите вслух, — потребовала она. — Мне нужно услышать это не в своей голове.

— Хорошо, слушайте, — согласился я. — Сто лет они возили соль за два дня пути и не знали почему. Знали старшие. Старшие говорили «нельзя» и не объясняли — может, сами уже не помнили, а может, объяснять было нечего: «нельзя» держалось двести лет и работало.

— Что было дальше?

— Позапрошлой зимой умер тот, кто говорил «нельзя», — продолжил я. — А в августе пришёл человек с восемью коровами и посоветовал брать соль с ближнего.

Илария молчала.

— И совет был хороший, — договорил я. — Разумный, хозяйственный, экономящий четыре дня пути в месяц. Его бы приняли и без коров, рано или поздно. Коровы просто дали повод.

— Тобиас, вы понимаете, что вы сейчас сказали?

— Что коровы, выходит, ни при чём.

— Хуже, — не согласилась Илария. — Что человек, который это посоветовал, мог ничего не знать. Совет-то правда разумный.

* * *

Мы стояли на краю котловины, и снизу тянуло дымом, и в первом загоне переступали девять верблюдов, из которых, по моим прикидкам, было здорово четверо.

— Илария, есть один способ проверить.

— И какой же это способ?

— Узнать, что этот человек сказал ещё в двух местах, — отозвался я. — Если он ходит по кочевьям и всем раздаёт хозяйственные советы — он торговец, и мы с вами дураки.

— А если не всем раздаёт?

— А если он пришёл сюда один раз, дал ровно один совет и больше не появлялся, — договорил я. — То он знал, что говорит.

Илария подтянула повыше воротник.

— И как вы это узнаете? — уточнила она. — Тобиас, мы в четырёх днях от тропы, в степи, где нет ни одной записи ни о чём.

Я подумал.

— Записей у них нет, — согласился я. — Зато есть память, и она у них лучше нашей, потому что записывать нечем.

* * *

Вопрос я потратил в тот же вечер, при всех.

Так было надо: у них сделка, заключённая при двоих, стоит меньше, чем сделка, о которой знает шатёр, и Кеша меня об этом предупредил ещё в декабре.

Кайрак выслушал напоминание — про четыре тюка, про прощённую долю, про ответ на один любой вопрос в любой день — и кивнул раньше, чем дракон договорил.

Он помнит,— перевёл Кеша. — Он говорит, что помнил об этом каждый день с декабря и что ему было неспокойно.

— Скажи, что мне жаль, что я так долго тянул.

Не говори этого. Для него твоя задержка означала, что ты не мелочен.

Я подумал и не сказал.

— Ксаверий. Вопрос такой.

Слушаю.

— Тот человек, который привёл коров. Он приходил к соседям?

Дракон перевёл.

В шатре стало очень тихо.

Кайрак ответил не сразу. Сначала он обернулся к сидевшим у стены — их было человек восемь, старшие семей, — и что-то спросил у них. Ему ответили двое, потом третий, потом заговорили все разом, и Кеша перестал переводить и просто слушал.

Это длилось минут пять.

Потом Кайрак поднял руку, и стало тихо, и он произнёс ответ.

Он говорит: нет, — перевёл дракон. — Кочевий на этой стороне перевала семь. Их старшие видятся дважды в год, на осеннем и весеннем сходе. На осеннем сходе спрашивали друг друга про торговцев, потому что год был скверный. Ни в одно другое кочевье он не приходил.

— Ксаверий, уточни: он приходил только к ним, или его нигде больше не видели?

Кеша уточнил.

Его нигде больше не видели,— отозвался дракон. —Ни один человек на этой стороне перевала, кроме людей Кайрака, его в глаза не видел.

* * *

Я сидел на кошме в шатре, полном людей, которые смотрели на меня, и складывал.

Человек пришёл в одно кочевье из семи.

Привёл восемь коров, отменно здоровых, две стельные — то есть отдал вещь, которая стоит дорого и заведомо дороже того, что мог взять взамен, потому что взял он, по словам Кайрака, шерсть и соль по обычной цене.

Дал четыре совета. Три безобидных и правильных. Четвёртый отменил запрет, который держался сто лет и который был единственной защитой этого кочевья от того, что лежит у них под ногами.

И больше не появился.

— Ксаверий, ты это слышишь?

Я всё слышу и всё складываю параллельно с тобой, — отозвался он. — И у меня получается то же самое.

— Скажи это вслух, — попросил я. — Мне нужно, чтобы это сказал не я.

Дракон помолчал.

Кто-то,— выговорил Ксаверий Аргентум Третий.— Очень дорого заплатил за то, чтобы твоя тропа перестала приносить пошлину.

* * *

Я вышел из шатра последним.

Снаружи было темно и шёл ветер, и Илария стояла в трёх шагах, дожидаясь. Она внутрь не заходила, потому что при таком разговоре женщины у них не сидят, и она это выяснила на второй день и приняла без единого слова.

— Ну? — потребовала она.

— Ни в одно из семи кочевий, кроме этого, — отозвался я.

Илария помолчала.

— Тобиас, я хочу вам напомнить одну вещь, — заговорила она наконец. — Про третью причину, по которой я поехала.

— Вы сказали, что не сформулировали.

— Я сформулировала, — уточнила Илария тен Овеск. — Вот сейчас, пока вас ждала.

— Так говорите, я слушаю.

— Я поехала, потому что если бы вы поехали один и всё это выяснили один, — отозвалась она. — То вам не с кем было бы это проверить. И вы бы через месяц решили, что вам показалось.

Она пошла к шатру.

— Тобиас, и вот ещё что. Вам не показалось, — договорила Илария и откинула полог.

Глава 5

План я писал два дня и переписывал четыре раза, потому что первые три были планами для Урочища, а не для кочевья.

В Урочище я хозяин. Я говорю «ставим карантинный двор» — и Гуш ставит.

Здесь хозяев не было вовсе.

Кайрак был старшим, и я две недели считал, что это то же самое, а на пятнадцатый день выяснил, что старший у них — тот, кто говорит первым и отвечает за сказанное, а не тот, кому подчиняются.

Он может велеть, — объяснял мне Кеша. — И ему не откажут в лицо. И половина сделает по-своему, а он будет знать и промолчит, потому что если он станет проверять, он перестанет быть старшим и станет надсмотрщиком.

— И что тогда с ним будет?

Ничего особенного. Просто через год старшим будет другой.

* * *

Итоговый план вышел на четырёх пунктах.

Первый. Соль — только с дальнего разлива. Все четыре дня пути, как это было двести лет и до этого. Это возвращение к тому, что было, и потому самый лёгкий пункт: людям не нужно делать что-то новое, им вернуться к тому как было раньше.

Второй. Павших не относить на разлив. Ни на ближний, ни на дальний. Увозить в противоположную сторону, за десять вёрст, к сухим западным грядам, где корка тонкая и червя мало.

Третий. Больных не забивать.

Вот тут я споткнулся сам о себя.

— Илария, посмотрите третий пункт.

Она посмотрела и подняла голову.

— Тобиас, вы уверены?

— Проверьте меня, — попросил я. — Я третий день боюсь, что ошибся, потому что мне очень хочется, чтобы это было так.

— Излагайте, я проверю.

— Личинка сидит в мышце и в суставе, — начал я, водя пером по строке. — Она там не размножается. Она ждёт, когда её съедят. Больной верблюд не выделяет ничего: ни с молоком, ни с навозом, ни с дыханием — ему нечем выделять, у него внутри тупик.

— Пока не размножается, — уточнила она.

— Пока он жив, — согласился я. — Он становится опасен только когда падёт и его съедят черви. А если павшего увозить за десять вёрст, то он не опасен и мёртвый.

Илария молчала.

— То есть, — заговорила она наконец. — Забивать не надо.

— Забивать не надо вовсе.

— Тобиас, я две недели назад сказала вам, что это останавливают только забоем.

— Вы сказали это про молочную трясцу, — напомнил я. — А это не она.

Она положила ладони на стол.

— Знаете, что самое унизительное? — уточнила Илария. — Что я это знала. Я знаю про цисты, я их видела у свиней. Я просто в ту минуту думала не про то.

* * *

Четвёртый пункт был единственным, который я не мог обеспечить.

Разлив общий.

Ближний разлив — в полуверсте от котловины Кайрака, и это его земля по обычаю. Но павших туда сто лет носили все семь кочевий, потому что это ближайшее к перевалу место, где корка толстая.

Значит, если Кайрак перестанет носить, а шесть остальных продолжат — черви в ближнем разливе никуда не денутся. И через год, когда очередной старший умрёт, а очередной хозяйственный человек посоветует не гонять телеги за два дня, всё повторится.

— Ксаверий, спроси, когда весенний сход.

В начале марта.

— Сколько до него?

Тридцать один день.

— А раньше собраться можно?

Можно, — отозвался дракон. —Внеочередной сход собирают трижды: война, мор и раздел воды. У вас мор, так что формально они в своём праве.

— И в чём тут подвох?

В том, что собравший внеочередной сход отвечает за него,— пояснил Ксаверий Аргентум Третий. — Если шестеро приехали за четыре дня по зиме и решили, что дело того не стоило, то тот, кто их собрал, платит им за дорогу. И это, Реннел, не деньги. Это доля с будущего.

* * *

Кайрак согласился собирать сход в тот же вечер, и я до сих пор не знаю, чего это ему стоило.

Он выслушал все четыре пункта, задал три вопроса — все три хозяйственные, про телеги, про сроки и про то, кто повезёт павших, — и на четвёртом пункте кивнул.

Он говорит, что соберёт, — перевёл Кеша.

— Ксаверий, спроси, понимает ли он, чем рискует.

Не спрашивай этого.

— А почему не спрашивать?

Потому что он старший,— отозвался дракон. —Ты сейчас спросишь его при своих людях, понимает ли он последствия собственного решения. Реннел, это оскорбление, и в вашем языке оно тоже оскорбление, просто у вас к нему привыкли.

Я не спросил.

* * *

Прежде чем отправлять гонцов, я четыре вечера просидел с Кайраком, и это были самые полезные четыре вечера всей поездки.

Он объяснял мне, как устроен сход.

Не порядок — порядок я выучил за час. Он объяснял, чего нельзя.

Нельзя приезжать со своим человеком, который говорит. Старший говорит сам. Если за него говорит другой, значит, он не старший.

— Ксаверий, а я тогда кто?

Ты никто, — отозвался дракон. — Реннел, ты не старший, у тебя нет кочевья. Ты будешь сидеть сбоку, там где сажают того, кто говорит, но не решает.

— И меня будут слушать?

Тебя будут слушать ровно столько, сколько ты будешь говорить по делу,— уточнил Кеша. — И перестанут в ту секунду, когда ты начнёшь говорить о себе.

Нельзя приносить дары. Совсем. Приезжающие на сход не привозят ничего, включая еду, и кормит их тот, кто сход собрал, — за свой счёт.

Это, как я потом посчитал, обошлось Кайраку в двух баранов и шесть дней работы двух женщин.

Нельзя выходить из шатра, пока говорят. Если вышел — считается, что тебе безразлично.

Я по этому поводу задал единственный практический вопрос, и Кайрак на него ответил, не поведя бровью.

Он говорит: терпят, — перевёл Кеша. —И что если совсем невмоготу, то встают и выходят, и это ничего не значит, потому что все понимают.

— Ксаверий, ты же сказал, что это значит безразличие.

Он уточнил, — не согласился дракон. — Безразличие — это выйти и не вернуться. А выйти и вернуться — это выйти и вернуться. Реннел, у них тут вообще всё держится на том, что люди понимают друг друга без правил.

* * *

Гонцов отправили назавтра, шестерых, по одному в каждое кочевье.

Ждали девять дней.

Это были самые тяжёлые девять дней всей поездки, потому что делать было нечего: план написан, соль уже возили с дальнего, павших уже увозили на запад, а остальное зависело от шести человек, которых я в глаза не видел.

Я заполнял время работой.

Осмотрел всех девятерых заново и завёл на каждого лист — с весом на глаз, с описанием походки, с перечнем изменённых суставов. Илария принимала людей. Гуш вырубил во втором загоне вторую кормушку, потому что коровы толкались, и это заметил он, а не я.

Кеша к концу третьего дня объявил, что переводить с утра до ночи для него неестественно и что он требует два часа тишины в сутки.

Он их получил.

Тегишевы уроки, кстати, начали работать. К девятому дню я знал слов сто пятьдесят, из них двадцать — на память, а остальные узнавал, когда слышал. Илария знала вдвое больше и уже могла общаться без Кеши, если разговор был не сложным.

* * *

На седьмой день ожидания ко мне пришёл Тегиш.

Он к тому времени вернулся домой — кочевье было его, шатёр его, и семья: жена и трое, из которых старшему было лет двенадцать.

Он пришёл с сыном и поставил его передо мной.

Потом произнёс несколько слов, и Кеша перевёл не сразу.

Он предлагает тебе мальчика,— отозвался дракон.

— В каком смысле предлагает?