Стеклянная степь

Гуш шёл впереди и молчал.

Он вообще всю дорогу молчал больше обычного, и я решил, что дело в холоде, а на второй вечер выяснилось, что нет.

— Господин, я одну вещь заметил.

— Что ты заметил?

— Тут звери есть, — доложил Гуш.

Я обвёл взглядом белую равнину.

— Где ты их видишь?

— Они под коркой, — отозвался он и постучал подошвой. — Ложитесь и слушайте.

Я лёг.

Прямо на соль, ухом, как ложился у нор копунов, — и через палец соляной корки услышал: скребёт.

Не в одном месте. Везде.

* * *

Тегишевы люди — их звали Ойраг и Мерт, и это были единственные два слова, которые я разобрал без Кеши, — на моё лежание посмотрели без всякого удивления.

Ойраг что-то произнёс.

Он говорит, там солевые черви, — перевёл дракон. —Он говорит, они безвредны и что вы их будете есть, когда кончится провизия.

— Ксаверий, спроси, какого они размера.

Ойраг развёл руки на локоть.

Я записал в блокнот: «Роющее беспозвоночное, длина до локтя, в толще соляной корки, плотность высокая — слышно повсеместно. Съедобно (по словам местных). Питание — чем?»

И приписал: «Соль не питательна. Значит, они едят не соль. Значит, под коркой что-то есть».

* * *

Первого павшего мы встретили на третий день.

Он лежал шагах в двадцати от тропы, наполовину заметённый солёной пылью, и Ойраг, увидев его, сделал жест, которого я не понял, и попытался нас увести.

— Ксаверий, что он делает?

Он отводит вас. У них не смотрят на павший скот.

— А почему не смотрят?

Он не объясняет. Он просто отводит.

Я остановился.

— Ксаверий, скажи ему, что я должен посмотреть.

Дракон перевёл.

Ойраг ответил коротко и резко, и по интонации я понял раньше перевода.

Он говорит: нельзя.

— Скажи, что я лекарь.

Сказал. Он говорит, что лекарь тем более не должен.

* * *

Мы стояли на ветру минут пять.

Я знал, что могу настоять. Я держатель перехода, у меня разрешение службы, я здесь по их же просьбе, и если я пойду к этой туше, Ойраг меня не остановит физически.

И я знал, чем это кончится: он не остановит, а через четыре дня в кочевье все будут знать, что чужой лекарь полез туда, куда у них не лезут.

— Илария, рассудите нас.

— Слушаю вас внимательно.

— Что важнее: посмотреть эту тушу или чтобы нас пустили к живым?

Она подумала недолго.

— К живым, — отозвалась она. — Тобиас, эта туша тут три недели на морозе. Она вам скажет вдвое меньше, чем один больной верблюд, к которому вас подпустят добровольно.

— Согласен, идём дальше.

Я записал место, направление и приметы — три камня в ряд, редкость в этой степи, — и пошёл дальше.

А через сорок шагов остановился ещё раз.

* * *

— Ксаверий. Спроси у него одну вещь, и спроси мягко.

Спрашиваю.

— Спроси, кто хоронит павший скот.

Дракон спросил.

Ойраг ответил длинно, и по мере перевода у меня менялось лицо.

Никто не хоронит, — перевёл Кеша. — Павшего оставляют, где пал. Его берёт степь.

— Кто именно берёт?

Черви,— отозвался дракон. — Те самые. За месяц от туши остаётся костяк, и это считается правильным устройством мира.

Я стоял на соляной корке и слушал, как под ней везде, во все стороны до горизонта, что-то скребёт.

— Илария, вы это слышите?

— Слышу, — отозвалась она.

— Двадцать шесть туш за три месяца, — выговорил я. — И всё, что от них осталось, ушло под корку.

* * *

Ночевали в лощине, где ветер шёл поверху.

Ойраг и Мерт поставили шатёр за четверть часа — низкий, тёмный, войлочный, с дырой наверху и очагом посередине. В нём жгли сухие лепёшки, о происхождении которых я решил не спрашивать, потому что и так знал.

Внутри было тепло и почти нечем дышать.

Гуш заснул через минуту. Ойраг и Мерт сидели у входа и негромко переговаривались. Кеша устроился между мной и очагом, потому что теплее места не было, и то, что дракон греется у огня, оказалось для меня неожиданно трогательным.

Илария не спала.

— Тобиас, вы не спите?

— Не сплю, а вам чего не спится?

— Не могу уснуть, — подтвердила она, глядя в дыру наверху. — Я всё думаю про то, что вы утром сказали Ойрагу.

— Это вы про ту тушу?

— Про то, что важнее живые, — уточнила Илария. — Тобиас, я вам ответила слишком быстро.

— Вы ответили правильно.

— Я ответила удобно, — не согласилась она. — Это разное.

Я приподнялся на локте.

— Поясните, я не понял разницы.

— Я двенадцать лет лечу скот у людей, которые верят в сглаз, — заговорила Илария. — И я двенадцать лет выбираю не спорить: не спорю про домового в хлеву, не спорю про наговор на молоко, не спорю про то, что телёнка нельзя показывать чужому в первый день. Я делаю своё дело и молчу.

— И правильно делаете.

— Может, и правильно, — согласилась она. — А может, я за двенадцать лет ни разу не проверила, что было бы, если бы я один раз поспорила.

Она повернула голову.

— Сегодня я вам посоветовала не спорить. И это был совет из привычки, а не из расчёта.

* * *

Я лежал и смотрел в дыру наверху, где шёл дым и не было видно ни одной звезды, потому что над степью висела мгла.

— Илария, можно я спрошу не по делу?

— Спрашивайте, чего уж теперь.

— Зачем вы поехали со мной?

Она молчала долго.

— По трём причинам, — отозвалась она наконец. — Первая: вы бы поехали один и без меня угробили бы себя на третий день, потому что у вас нет ни одного правила, которое вы соблюдаете сами для себя.

Это я конечно и так знал, но услышать подтверждение от другого человека, оказалось более неприятно, чем я думал.

— Это верно, - пришлось согласиться мне.

— Вторая: у меня договор, восьмая доля, и если ваша тропа остынет, я потеряю свою часть денег, — продолжила Илария. — Это я тоже могу произнести вслух без стыда.

— А что за третья причина?

— А третью я вам не скажу, — отрезала она.

— Илария, вы начали, договаривайте.

— Не скажу, потому что я её сама пока не сформулировала, — уточнила она. — А когда сформулирую, скажу первому вам. Спите, Тобиас, завтра ветер сменится.

Ветер назавтра и правда сменился.

И я до сих пор не знал, откуда она это взяла.

* * *

Четвёртый день был хуже всех, потому что ветер сменил направление.

Он стал бить в лицо, и корка перестала ломаться под подошвой. За ночь наросло, и мы прошли двенадцать вёрст вместо двадцати.

К ночи Гуш взял у Иларии второй сундук, а у меня мешок с Кешей, и понёс всё сам.

— Гуш, я справляюсь.

— Вы справляетесь, — согласился он, не отдавая. — Только медленно.

Реннел, не спорь,— распорядился Кеша из мешка. —У него плечи, у тебя гордость. Плечи полезнее.

* * *

На седьмой день мы прошли перевал.

Это не был перевал в горном смысле: ни скал, ни ущелья. Просто равнина поднималась, поднималась и на протяжении версты шла в гору так, что дышать становилось тяжело, а потом так же полого опускалась.

Наверху лежал камень.

Не портальный — обычный, гранитный валун в рост человека, и на нём были высечены знаки. Много, в несколько слоёв, поверх друг друга.

Ойраг, поравнявшись с камнем, тронул его ладонью, не останавливаясь.

Мерт тоже.

— Ксаверий, что это?

Счёт,— отозвался дракон. — Реннел, каждый, кто проходит перевал первый раз в жизни, ставит зарубку. Не имя, не дату — просто черту.

— А зачем её ставят?

Незачем, — уточнил Кеша. — Просто так делают четыреста лет.

Я слез с телеги и подошёл.

Знаки шли снизу вверх, и внизу они были стёртые до неразличимости, а вверху свежие, и я стоял и смотрел на четыреста лет чужих зарубок, и на меня оттуда никто не смотрел в ответ.

— Ксаверий, а мне можно?

Тебе не запрещено,— отозвался дракон. —Реннел, у них нет правила, что чужому нельзя. У них есть правило, что ставят раз в жизни.

Я не поставил.

Не из скромности. Я просто подумал, что не знаю, что это будет означать, а ставить знак, значения которого не знаешь, плохая привычка для человека, который ведёт четыре журнала.

Илария поставила.

Она подошла, посмотрела и провела ножом черту в четверть ладони, сбоку, где было пусто, и вернулась к телеге, ничего не объяснив.

Ойраг, увидев это, сказал два слова.

Он говорит: теперь она ходила, — перевёл Кеша.

* * *

Кочевье Кайрака стояло в котловине, и я до сих пор не понимаю, как они её нашли: с равнины её не было видно, пока не подойдёшь на полверсты.

Внизу было тише. Ветер шёл поверху, и в котловине висел дым — прямой, столбами, а не рваный, как наверху.

Шатров я насчитал сорок один.

Загонов — четыре, и заняты были два.

И вот тогда, глядя сверху на два пустых загона, я впервые понял по-настоящему, зачем мы шли.

* * *

Кайрак встретил нас у первого шатра.

Он похудел так, что обруч в бороде висел свободно, и с ним было ещё трое, и все трое стояли позади.

Он произнёс длинную фразу.

Он говорит, что дом Кайрака открыт, — перевёл дракон. — И что ты пришёл в дурной год и он этого не забудет.

— Ксаверий, что мне ответить?

Ответь коротко и не благодари. Благодарность здесь означает, что ты считаешь себя обязанным, а обязанным сейчас считает себя он.

Я подумал.

— Скажи, что я пришёл работать и хочу начать сегодня.

Кеша перевёл.

Кайрак выслушал и впервые за всё знакомство улыбнулся — коротко, одними кончиками сухих губ.

Он говорит, что ты говоришь как их человек, — отозвался Кеша. — Реннел, это высокая похвала, и она означает, что тебя сегодня же поведут работать и не дадут отдохнуть.

* * *

Про то, как устроено кочевье, надо сказать отдельно, потому что я полгода потом переделывал у себя то, что подсмотрел там.

Шатры стоят не кругом и не рядами, а гроздьями по четыре-пять, и в каждой грозди — родня. Между гроздьями проходы шириной в телегу. Пусто в середине котловины и плотно по краям. Это было ровно наоборот тому, как ставят деревни у нас.

Я спросил почему, и ответ оказался хозяйственным.

Ветер, — перевёл Кеша. — Середина котловины. Там садится дым и стоит сырость, а п о краям выдувает.

Вода идёт из двух скважин, и обе накрыты — не крышкой, а войлочным колпаком на раме, который снимают, когда черпают. Я сперва решил, что от пыли.

Оказалось, от света.

Он говорит, что открытая вода зеленеет, — доложил дракон. — А накрытая стоит чистой.

Я записал это и потом, вернувшись, накрыл нашу поилку в шестом дворе, и она перестала цвести к июлю, чего за двести лет в Урочище никто не догадался сделать.

Отбросы сносят в одну яму, за пределы котловины, вниз по склону, за место забоя. Это меня удивило больше всего: я ожидал, что кочевники бросают где попало, потому что снимаются с места.

Кайрак объяснил через Кешу, что они с этого места не снимаются вовсе.

Они кочуют летом, — уточнил дракон. — А зимуют тут сорок лет подряд. Реннел, это не кочевье. Это зимняя деревня из шатров.

* * *

Отдохнуть не дали.

Через час после прихода я стоял в первом загоне, и передо мной было девять голов.

Девять из четырнадцати. Пятеро оставшихся ушли с ходкой на дальние разливы и должны были вернуться через неделю.

Я обошёл всех девятерых дважды.

Первый раз — молча, ни к кому не приближаясь ближе трёх шагов, просто глядя.

Так меня научили в первый год работы, и это была единственная вещь, которой я научился не из книг: сперва смотри на группу, потом на особь. Больное животное в группе видно по тому, где оно стоит.

Двое стояли в стороне.

Не потому, что их гнали, — я специально смотрел, никто их не гнал. Они сами держались у дальней стенки, и это первый признак того, что зверю плохо: он уходит от своих раньше, чем начинает хромать.

Трое стояли у кормушки и не ели.

Один переступал.

Трое выглядели нормально.

Только после этого я подошёл ближе.

Илария шла следом с записной книжкой и записывала под диктовку.

Первый. Самец, взрослый, состояние удовлетворительное. Аппетит есть. Шерсть-перо тусклая, но целая.

Второй. Самка, взрослая. Худая. Ноздри работают неровно — правая закрывается не до конца.

Третий. Молодой. Дрожь в задних. Стоит, переступая.

Четвёртый и пятый. Здоровые.

Шестой. Самка, стельная. Срок, по словам хозяев, поздний.

Седьмой, восьмой. Худые, вялые, аппетит снижен.

Девятый лежал.

* * *

Я присел над девятым и открылся.

Это было первое "открытие" за долгое время и я к нему готовился. Илария засекла время, как всегда, и встала в трёх шагах.

"Внутри" было плохо.

Жар — я его чувствовал как ровное горячее поле, без очага, разлитое повсюду. Суставы: боль в четырёх, тупая, старая, воспалительная. Слабость, от которой не хочется поднимать голову. И под этим — то самое двойное звучание, только на этот раз оно было не таким, как у беременной копуньи.

Оно было неправильным.

Я сел на землю.

— Тобиас, время идёт.

— Погодите немного.

— Тобиас, две минуты сорок.

— Погодите, Илария, я не понял.

Она замолчала.

Я открылся снова и слушал, наверное, с полминуты.

А потом убрал руки и сказал вслух то, чего никак не ожидал сказать.

— Он стельный, — выговорил я не веря своим собственным же словам.

Илария опустила часы.

— Девятый у нас самец, — напомнила она.

— Я знаю, что самец, — согласился я. — Я именно поэтому и сел.

— Тогда что вы услышали?

— Двойное, — отозвался я. — Как у беременной. Только тише и без формы.

Илария очень медленно села на корточки рядом.

— Тобиас, — заговорила она. — У беременной вы слышите второе живое. А тут?

— А тут второе живое, — подтвердил я. — Но оно не растёт. Оно просто есть.

Мы посмотрели друг на друга.

— Илария, скажите мне как врач, — попросил я. — Что бывает внутри самца, что звучит как второе живое существо?

Она молчала долго.

— Паразит, — выговорила она наконец.

* * *

Кеша всё это время сидел на ограде загона и не вмешивался.

Реннел, — заговорил он, когда мы поднялись. —Прежде чем ты начнёшь строить свои предположения, спроси у них про коров.

— Про каких коров?

Про восемь. Тех, что привели в августе.

Я даже не сразу понял, о чём он.

За пять дней пути и за час работы я успел забыть, зачем сюда шёл.

— Ксаверий, ты прав, — признал я. — Спроси, где коровы.

Дракон спросил Кайрака.

Кайрак ответил и махнул рукой в сторону второго загона, и по этому жесту — небрежному, будто речь о вещи, о которой не думают, я уже понял, что услышу.

Он говорит, коровы там, — перевёл Кеша.

— Все восемь там стоят?

Все восемь.

— И все восемь живые?

Живые,— подтвердил Ксаверий Аргентум Третий. — И, по его словам, за всё это время не заболела ни одна.

* * *

Пока шли ко второму загону, я успел выстроить в голове три объяснения и все три забраковать.

Первое. Коровы больны, но течение у них скрытое. Возможно — но четыре месяца скрытого течения при контакте с больным скотом каждый день? Не бывает.

Второе. Коровы переболели до прихода и остались носителями. Тоже возможно, и это был бы лучший исход: носителя видно по крови, а кровь я умею смотреть даже без микроскопа, потому что научился в питомнике смотреть мазок на глаз и различать три вещи из десяти.

Третье. Коровы вообще ни при чём, а совпадение по времени случайное.

Третье мне не нравилось больше всех, потому что оно означало, что я четыре дня шёл по соляной степи за неправильным ответом.

— Илария, у меня к вам просьба.

— Слушаю вашу просьбу.

— Когда я буду их смотреть, не подсказывайте мне, — попросил я. — Даже если увидите раньше.

— А почему не подсказывать?

— Потому что я хочу сделать сначала свое заключение, а не ваше, — пояснил я. — А потом мы сравним. Если сойдётся — это будет что-то значить.

Илария кивнула и убрала руки за спину — жест, которого я у неё раньше не видел и который, как выяснилось потом, означало мол «мои руки связаны».

* * *

Мы пошли смотреть коров.

Они стояли во втором загоне, восемь голов, обычные бурые коровы, каких у нас в Овеське полсотни, и выглядели они лучше, чем всё живое, что я видел в этой котловине за последний час.

Две — с телятами. Те самые стельные, отелившиеся, судя по возрасту телят, в октябре.

Я обошёл их и открылся на третьей.

Ничего.

Здоровая корова. Слегка недокормленная зимой, с намином на левом боку от лежания на мёрзлом, и никакого жара, никаких суставов, ни единого следа того самого, что я почувствовал в верблюдах, которые вовсе ими не являлись.

Я обошёл всех восемь.

Ни у одной.

* * *

Пока я обходил коров, Илария работала со мной параллельно и молчала, как обещала.

Она осмотрела всех восьмерых руками — вымя, зубы, глаза, шерсть на боках — и записала своё, не показывая мне.

Мы сверились потом, за оградой.

Совпало почти всё.

У меня: здоровы, недокорм умеренный, у третьей намин на левом боку, у пятой стёртые резцы, возраст старше заявленного.

У неё: здоровы, недокорм, у третьей намин, у пятой резцы, и, кроме того, — у второй и седьмой копыта отросли и не стёсаны.

— Копыта я упустил.

— Вы их не упустили, вы на них не смотрели, — не согласилась Илария. — Тобиас, вы слушаете изнутри. Копыто изнутри не звучит.

— И что копыта говорят?

— Что этих коров четыре месяца никто не гонял, — отозвалась она. — Копыто стирается на ходу. Тут они стоят в загоне и ходят двадцать шагов до воды.

Я записал.

— Илария, а до августа?

— А до августа их гнали через перевал четыре дня, — уточнила она. — И вот до августа копыта были в порядке, иначе они бы туда не дошли.

* * *

Илария стояла у ограды и ждала, пока я закончу.

— Ну? — потребовала она, когда я подошёл.

— Восемь здоровых коров, — отозвался я. — Илария, я сейчас скажу вещь, которая нам обоим не понравится.

— Говорите, я готова.

— У молочной трясцы коровы болеют, — выговорил я. — Тяжело и первыми. Они источник и они же жертва. Коровы, которые заражают всё вокруг и сами не болеют четыре месяца, — это не молочная трясца.

Илария долго смотрела на восемь бурых спин за оградой.

— Тогда это не она, — согласилась она. — И мы с вами приехали лечить не то, — договорила Илария тен Овеск. — За четыре дня по соляной степи, с двумя сундуками, зимой.

Я тяжело вздохнул.

Она помолчала.

— Тобиас, а вы понимаете, что это значит?

— Что мы не знаем, чем они больны, - ответил и я между нами вновь повисла неуютная тишина.

Глава 4

Первые двое суток я не лечил. Я составлял карту.

Это, кажется, разочаровало всех, включая Иларию, но иначе я работать не умею: пока не знаешь, что где стояло и кто с кем соприкасался, лечение — это гадание с сундуком снадобий.

Карту чертил на обороте реестра проходящих, потому что другой бумаги такого размера у меня не было.

Котловина. Сорок один шатёр, четыре загона, два колодца-скважины с рапой, одна яма для отбросов, одно место для забоя — на северном краю, ниже по склону, что говорило о том, что устройство кочевья продумано не вчера.

Загон первый. Верблюды, девять голов. Стоит здесь с прошлой весны.

Загон второй. Коровы, восемь голов плюс два телёнка. Занят с августа. До августа пустовал два года.

Загон третий и четвёртый. Пустые. В третьем до октября стояли те, что пали.

Я обошёл все четыре по периметру, считая шаги, и записал расстояния.

От первого до второго — сорок два шага.

* * *

— Ксаверий, спроси, почему коров поставили именно во второй.

Кайрак ответил охотно и длинно.

Он говорит, второй ближе к воде,— перевёл дракон. — А коровы, по их наблюдению, пьют втрое против верблюда и капризны к воде.

— И что, правда пьют втрое?

Понятия не имею. Реннел, я дракон, а не пастух.

— Илария, вы что скажете?

— Правда пьют, — подтвердила она, не отрываясь от записей. — Корова на зимнем сухом корме выпивает вёдер шесть. Тут, при соли, может и больше.

Я записал: «Коровы во втором загоне из-за близости к воде. Решение хозяйственное, объяснимое».

И приписал: «Кто предложил?»

* * *

Вопрос про то, кто предложил, я задал на третий день и получил ответ, которого не ждал.

Он говорит, что предложил торговец, — перевёл Кеша.

Я отложил перо.

— Тот самый, который привёл коров?

Тот самый.

— Ксаверий, спроси, что ещё он им посоветовал.

Кайрак задумался. Потом стал перечислять, и перечислял он долго, загибая пальцы, и Кеша едва успевал.

Поставить коров ближе к воде, — перечислял дракон. — Доить дважды, а не трижды, потому что зимой у коровы падает удой и трёхразовая дойка её изматывает. Не пускать коров и верблюдов в один загон, потому что верблюды бодают рогатых. И...

Он остановился.

— И что там дальше?

И брать соль для лизунца с ближнего разлива, а не с дальнего, — договорил Ксаверий Аргентум Третий. — Потому что коровам нужно втрое больше соли, чем верблюдам, а дальний разлив в двух днях пути.

Я очень медленно положил перо на стол.

— Ксаверий, спроси, когда они перешли на ближний разлив.

В августе. Сразу.

— И берут оттуда соль для всех?

Для всех. Отдельно возить смысла нет.

— Включая верблюдов.

Включая верблюдов, — подтвердил дракон.

Илария подняла голову.

— Тобиас, вы сейчас как-то нехорошо выглядите.

— Илария, у меня в голове сложилось, и мне это не нравится, — отозвался я. — Потому что оно сложилось слишком красиво, а красивое обычно неверно.

— Тогда изложите, и мы его вместе испортим.

— Пока не изложу, — не согласился я. — Сначала мне нужен павший.

* * *

Пока я чертил карту, Илария работала.

Это надо оговорить отдельно, потому что иначе выйдет, будто мы двое суток ходили с блокнотами, пока вокруг умирал скот.

Она делала то, что умела и что помогало наверняка.

Первое. Отделила троих худших в четвёртый загон. Не потому, что это лечит, — потому что здоровые перестали их толкать от кормушки, и худшие впервые за месяц наелись.

Второе. Заставила менять подстилку ежедневно. На третий день это перестало вызывать споры, потому что запах в первом загоне изменился, и заметили все.

Третье. Показала двум женщинам, как поить больного через рожок, когда он не встаёт. Показывала руками, без языка, и обе поняли с четвёртого раза.

Четвёртое. Вправила вывих Мертову сыну, который упал с загородки, и вот это, я думаю, сделало для нашего положения в кочевье больше, чем всё остальное вместе взятое.

К вечеру второго дня к её шатру стояла очередь.

Люди приходили с чем угодно: с зубами, с нарывами, с застарелыми спинами, с ребёнком, который не говорил в четыре года. Она принимала всех, и Кеша к ней переводить не поспевал, потому что был при мне.

— Илария, вам нужен дракон?

— Мне нужны руки, а не дракон, — отозвалась она, не разгибаясь. — Тобиас, идите чертить свою карту. Я тут разберусь.

— Вы половину не поймёте.

— Половину я и дома не понимаю, — не согласилась Илария. — Мужики в Овеське говорят по-нашему, а объясняют так же: «болит тут, а началось не с этого». Идите.

* * *

На третий день я наткнулся на то, чего в моей карте быть не могло.

Я обходил четвёртый загон — пустой, стоявший без дела с осени, — и на его дальнем краю обнаружил кострище.

Не очаг. Кострище: круг обгорелой земли шагов полутора, обложенный камнями, и камни были закопчены изнутри.

Я позвал Кайрака.

Он посмотрел и ответил односложно, и Кеша перевёл так же коротко.

Он говорит: жгли.

— А что именно жгли?

Он не отвечает.

— Ксаверий, спроси иначе. Спроси, когда жгли.

Дракон спросил.

В октябре,— перевёл Кеша. — Реннел, он отвечает, но неохотно, и я тебе советую не давить, а зайти с другой стороны.

* * *

С другой стороны я зашёл через Тегиша.

Он к тому времени уже ходил и был моим единственным собеседником, который знал обе стороны: у нас он прожил долго, здесь родился.

— Ксаверий, спроси у Тегиша, что жгли в четвёртом загоне.

Тегиш ответил сразу и без всякой неохоты.

Он говорит: сбрую, — перевёл дракон. — Сбрую и попоны тех верблюдов, что пали первыми.