Мануэль Пайно. Разбойники из Рио-Фрио

4

В исторических романах не так уж важно давать подробные приметы всех действующих лиц и расписывать их носы, размер ноги и цвет глаз; но так как этому знаменитому лиценциату и уголовному судье города Мехико предстоит не раз фигурировать в нашем собрании историй и войти в наши картины нравов, не худо будет, чтобы читатели немного узнали его и его прошлое.

Отец его, дон Хусто Бедолья, был старинный и честнейший цирюльник селения Энкарнасьон в штате...; друг священника, председателя городского совета и торговцев. По субботам и воскресеньям он брил управляющих и хозяев окрестных ранчо и за добрый нрав и за то, как славно владел бритвой, был любим всем селением. Рождение Крисанто стоило жизни матери - смиренной ранчерке, дочери индейцев с асьенды Ла-Лабор; так что отпрыск, или предполагаемый наследник цирюльни, был вскормлен - не волчицей, как Ромул, но ослицей, которой владел цирюльник, что сберегло расход на кормилицу. Говорят, наклонности людей - по молоку, которое они сосали; потому, может, основатели Рима и их потомки были так грозны и свирепы - вскормленные зверьём; что же до нашего героя, то он взял от ослицы упрямство и глупость, но не терпение и не смирение: с малых лет даже отец замечал в нём спесь и самомнение. Пороха он бы не выдумал - но и не был так туп и безнадёжен, как натуралисты полагали смиренную, многотерпеливую породу его четвероногой кормилицы. Он был то, что в сёлах зовут «ладино» - себе на уме.

Бедный цирюльник вложил все пять чувств в воспитание единственного сына, на котором сосредоточил любовь и надежды. Крисанто просидел в школе, так и не выучившись ни читать со знаками препинания, ни писать без ошибок хоть скверным почерком; подпись его, с замысловатым росчерком, пускавшим узоры и хвосты во все стороны, разобрать было невозможно: одни читали вместо «Крисанто Бедолья» - «Эспанто Песадилья», сиречь «Ужас-Кошмар», другие ещё чуднее, а однокашники потешались и давали начальным буквам его имени и фамилии толкования более чем солёные. Позже, будучи ладино, он проведал, что у знаменитейших людей мира почерк был так дурен, что лишь учёнейшие палеографы разбирали их подписи, - и утешился. Когда Крисанто кончил школу, священник выучил его прислуживать на мессе, читать литанию по-латыни и мало чему ещё, и с этими познаниями он перешёл в Литературный институт столицы департамента - продолжать науки и выйти в лиценциаты. Неутомимый в заботе о сыне цирюльник, желая, чтобы тот стал не просто лиценциатом, а чудом света, собрал какие мог средства и отправил его в великий город Мехико - продолжать поприще в одной из старинных коллегий, где изучали каноны и законы; прежде всего каноны, ибо слово «канонист» звучало в ушах цирюльника так, что казалось: канонист может, не боясь несварения, съесть целый мир. Крисанто прошёл, стало быть, философию, законы и каноны в старейшей коллегии Сан-Рамон, где и познакомился со своим тёзкой Лампарильей - тот был постарше и кончал курс; но так как оба были ладино, они свели дружбу и сошлись так, что со временем стали приятелями закадычными, как читатель сможет судить по череде событий этой правдивой истории.

Кончил Крисанто курс и получил на экзаменах хорошие отметки: профессора, люди опытные, не желают ссориться ни с кем - а меньше всего с юношами из провинции, которые, глядишь, вернутся депутатами и внесут новые учебные планы, где упраздняются кафедры их наставников.

При всех отличных отметках предстать на экзамен на звание Крисанто не отважился; но с помощью Лампарильи - тот уже выпустился и состоял помощником при одном из первых адвокатов Мехико - наш друг отправился в департамент, где адвокатов делали по доброй воле губернатора, добыл пышный диплом, дозволявший ему обдирать ближнего, и вернулся, полный удовлетворения, в родное селение, подарив день славы доброму отцу, который по годам своим уже едва держал в руках бритву, некогда с такой нежностью гулявшую по щекам священника и алькальда.

5

Первые дни были сплошным праздником: визиты и завтраки по селению; даже самые дикие и разборчивые девицы приотворяли ставни поглядеть на нового лиценциата, будто отродясь его не знали; управляющие асьенд, которых годами брил его отец, звали его завтракать то в один день, то в другой, а из немногих владельцев, живших в своих имениях, нашёлся и такой, что прислал ему записку, - от чего фатовство его выросло так, что уже не вмещалось в панталоны. Но шли недели, а он сидел сложа руки: никто его не нанимал, и, стало быть, он не зарабатывал ни песо, а скудных средств старичка не хватало на широкую жизнь, которую тот вздумал вести: купил двух лошадей и взял слугу - сопровождать его в частых выездах по полям, для важности, да и потому, что, когда он не спал, не ел и не спорил со священником о канонических материях (в которых оба не смыслили), ему решительно нечего было делать со своей особой.

Тяжб в селении не было, дела шли своим чередом, весь свет жил в мире Божьем - и Крисанто рассудил, что селению, пребывавшему в состоянии более или менее диком, необходимы прогресс и цивилизация, и первым делом надлежит размежевать собственность и обуздать алчность асьендадо, которые нынче прихватят один клин, завтра другой - и так, незаметно, обирают индейцев.

Лошади пригодились ему именно для этого, и прогулки его обрели цель важную и патриотическую. Сегодня он колесил по одному селению, завтра по другому; беседовал с индейцами почтенными и влиятельными - такие есть и в самых захудалых сёлах; сеял в них недоверие и говорил, наказывая хранить тайну, что они должны требовать назад свои земли, выправить межи и не давать богатым собственникам ни помыкать собою, ни, главное, обкрадывать себя; что земля - их и только их и что нет законного правительства, кроме правительства Монтесумы. Должно быть, в беседах с Лампарильей он и набрался этих легитимистских идей и уповал, что однажды страною придёт править Монтесума Третий - родич и питомец доньи Паскуалы, который к описываемой поре был уже, конечно, в возрасте, потребном, чтобы взять скипетр предков.

Индейцы поразмыслили несколько недель, по своему обычаю - молча, не говоря друг другу ни слова; но, вызрев планом, разом пришли в движение и стали, в свой черёд, помалу занимать земли асьенды - до того, что управляющий в одном из объездов выгонов наткнулся на целое выстроенное селение там, где месяцами раньше стоял один мескитовый лес. Тут-то и заварилась каша, и пошли тяжбы. Нашего лиценциата позвали на асьенду - изложить ему дело и спросить мнения; мнение вышло против индейцев, а самим индейцам он сказал, что берёт защиту асьендадо им же во благо: чтобы другой адвокат, взявшись, не изничтожил их вовсе и не согнал с их собственной земли, которой они владеют с незапамятных времён Конкисты. Управляющий в ближайшую субботу отложил кое-что из кассы и послал лиценциату денежный подарок; а индейское селение, со своей стороны, понесло в дом цирюльника кур, яйца и кукурузные початки. Отец был горд талантом сына, а сын обзавёлся конторой - уважаемый и содержимый обеими тяжущимися сторонами.

Так, от селения к селению и от асьенды к асьенде, Крисанто сумел посеять недоверие и раздор и произвести в префектуре настоящую тревогу. Индейцы вознамерились отнять у асьендадо всё, вплоть до домов и амбаров; асьендадо двигали небо и землю, чтобы выгнать индейцев-захватчиков из селений и прибрать себе даже часовни и дома священников. Префект, несколько месяцев закрывавший глаза, вынужден был наконец их открыть: с обеих сторон уже виднелись серьёзные угрозы, и в открытую говорили, что вот-вот вспыхнет война каст. Он написал губернатору, губернатор ответил, и так как оба, сами не зная почему, побаивались Крисанто - а тот был уже поверенным нескольких селений и патроном нескольких асьендадо, - то, вместо того чтобы отдать его под суд и посадить как смутьяна, они порешили отправить его в столицу с добрыми рекомендательными письмами: пусть ищет счастья и оставит префектуру в покое. Может, то была и мудрая политика; худая ли, добрая - Крисанто на ней выиграл.

«Сеньор лиценциат дон Крисанто Бедолья, - писал губернатор, - сделавший в коллегиях этой столицы блестящую карьеру и получивший наилучшие аттестации, вручит В. П. это письмо. Таланту этого молодого адвоката (а он был уже не так молод) потребно поприще, какого не найти в селении, имевшем счастье видеть его рождение. Рекомендую его В. П. самым действенным образом и осмеливаюсь заранее принести благодарность, ибо уверен, что при первом же случае мой рекомендуемый займёт в магистратуре место, коего заслуживает.

Дело выборов представляется несколько запутанным, ибо оппозиция трудится с удивительной деятельностью. Со следующей почтой напишу В. П. конфиденциально, и Верховное правительство поступило бы весьма хорошо (не в обиду мнению В. П.), не оставаясь сложа руки. Друг Крисанто имеет поручение говорить с В. П. об этом важном предмете».

6

Крисанто - с тем, что нажил, мутя индейские селения, и с последними сбережениями старичка-цирюльника - пустился в путь к великой столице; путь по тем временам трудный, долгий и дорогой. Как бы то ни было, на двадцатый день по выезде он въезжал в заставу Вальехо в сопровождении двух слуг и заводной лошади и колесил по улицам в поисках постоялого двора чуть попристойнее развалюх квартала Санта-Ана. Об этом он и думал, усталый после длинного перегона, пустив коня шагом, когда завидел человека, ехавшего навстречу на добром горячем коне. Ему почудился в всаднике старый знакомый; и, сомневаясь, он рассудил, что не будет худа спросить у него о фондах и постоялых дворах, какие, может, открылись с тех пор, как он покинул коллегию. Он учтиво остановил всадника - и чутьё его не обмануло: он очутился в объятиях любезного тёзки Лампарильи, который направлялся на ранчо Санта-Мария-де-ла-Ладрильера - везти донье Паскуале приятнейшие новости касательно наследства Монтесумы Третьего.

Лампарилья, по настоянию однокашника, отложил поездку на ранчо до другого раза, проводил его в центр города и устроил на улице Кордобанес, в доме добрых сеньор - девиц за пятьдесят, державших одиноких мужчин на пансионе. Лошадей и слуг отправили на постоялый двор. Два старых однокашника древнейшей коллегии правоведов Сан-Рамон наговорились всласть. Крисанто рассказал Лампарилье то, что ему было выгодно, расписав своё влияние в селении; а Лампарилья поведал то, что было выгодно ему, преувеличив доходы конторы и вес, какой он имеет у правящих особ, особенно у министра финансов, с которым у него дело на миллионы: ни много ни мало - возвращение имущества Монтесумы Второго, причитающегося Монтесуме Третьему, коего он поверенный. При столь искренних и ясных заявлениях они быстро столковались. Лампарилья подумал про себя, что приятель вполне может провести его в депутаты ближайшей легислатуры; а Крисанто открыто объявил, что рассчитывает на его влияние, чтобы поскорее пристроиться: средства его ограниченны. С той минуты, сверх коллежской дружбы, обоих связал интерес.

Первое, что сделал Лампарилья, отложив на несколько дней поездку на ранчо Санта-Мария-де-ла-Ладрильера, - одел и цивилизовал Крисанто. Свёл его в заведение, где имелось двести... тысяч штук (от силы двести) готового платья; в обувную; во французскую цирюльню и в баню. Преображение вышло полное; и так, с тем видом превосходства, что отличает продувных ранчеро, - даром что сюртук морщил и складчатился на спине, панталоны лоснились, как лакированные, платок был белый, огромный и сильно накрахмаленный, а шляпа малость отстала от моды, - Крисанто на следующей неделе был представлен Лампарильей министру юстиции и церковных дел, которому вручил рекомендательное письмо губернатора. Больше часа они толковали о политике, о выборах, о войне каст, об успехах начального просвещения - о тысяче вещей одна другой важнее.

Министр пленился развязностью и бойкостью рекомендованного и обещал при первом случае поместить его на высокий пост.

— Эти ранчеро, - сказал министр своему столоначальнику, когда дверь кабинета затворилась за соискателем, - одеваются прескверно. Заметили, какой экстравагантный покрой сюртука? Но хватки у него... и таланта не отнять; у всех мексиканцев есть талант, а этот рекомендованный может нам сильно пригодиться на выборах в его краю, а главное - унять эту войну каст, что надвигается: он имеет большое влияние на индейцев; кажется, говорит по-ацтекски и с ними ладит. Лампарилья мне уже всё рассказал. И потом - нельзя же обидеть губернатора.

— Как раз есть вакансия... вернее, будет, если вам угодно, - ответил столоначальник. - Лиценциат дон Педро Мартин де Оланьета настаивает на отставке: говорит, что очень болен и не в силах далее вести суд; сверх того у него есть и другие жалобы, довольно серьёзные, ибо...

— Не продолжайте, - перебил министр, - я эти жалобы знаю, и помочь тут нечем. Дон Педро - из тех упрямых и учёных адвокатов времён вице-королевства, что уже не вяжутся ни с нашими либеральными учреждениями, ни с прогрессом века; правда, честен и твёрд, как никто: попадись преступник ему в руки - не остановится, пока не доведёт до виселицы. Он кровожаден, а я исповедую твёрдые доктрины против смертной казни - не только за политические преступления, но и за общеуголовные. Общество не имеет права убивать. Иначе вернёмся во времена феодализма - сеньоры с виселицей и ножом. А фискал - тот ещё больший душегуб, чем дон Педро: в день, когда вешают, он ест фаршированные перцы и моле из индейки.

— Какой ужас! - воскликнул столоначальник.

— Как я вам говорю; меня он однажды звал - я, разумеется, не пошёл. Пиршество каннибалов... Итак, решено: отставку дона Педро Мартина принять, а назначить дона Крисанто Бедолью. Пусть вы и видели его с вихрами, где не бывало гребня, - человек он с весом и большим влиянием на индейцев. Меньше чем за месяц он мог бы поднять двадцать тысяч человек... сами понимаете... Назначается Первым уголовным судьёй; и президент останется очень доволен этим назначением: дон Педро Мартин допекал меня своим властным и нравоучительным языком. Эти люди отжили; нужны люди новые, восторженная молодёжь - словом, другое поколение.

Вследствие этого разговора Крисанто, не прожив в столице и месяца, получил назначение Первым уголовным судьёй - должность великой ответственности и важности. Общественная безопасность, жизнь граждан, честь семейств легли на попечение знаменитого лиценциата из селения Энкарнасьон.

Он вступил в должность со всей торжественностью; посетил Судную тюрьму с обходом заключённых; осведомился о висящих делах; навёл справки у писаря - человека шустрого и накоротке с уголовными производствами; нанёс визиты коллегам и самым именитым адвокатам, не миновав и предшественника, дона Педро Мартина де Оланьету; словом, вошёл в круг судей, магистратов и адвокатов и, руководимый Лампарильей, обставил дом в кредит, со взносами по двадцать песо в месяц мебельщику с улицы Каноа; завёл всё потребное, чтобы являться персоной в известном кругу мексиканского общества, который им занимался и почитал его одной из знаменитостей провинции. Те, кто знал его и ведал, каким путём сделана его карьера, думали иначе; но Лампарилья глушил эти пересуды и уверял, что однокашник его внезапно развернул талант, а главное - проницательность в делах, в какие он сам бы не поверил, не имей многих и очевидных доказательств.

Как бы то ни было, старичок-цирюльник, получив весть о стремительном возвышении сына, захворал от потрясения и едва не отдал Богу душу; священник отслужил мессу, чтобы Дух Святой просветил нового судью и дал ему верность в приговорах; и только префект, ложась спать, сказал жене:

— Слава Богу, душа моя: избавились навсегда от этой гадюки, которая кончила бы тем, что перебаламутила бы всю префектуру, впутала бы меня бог знает во что и лишила бы места. Дай ему Бог и правительство долгих лет там, в столице, - хоть в архиепископы его произведите, я только порадуюсь, лишь бы не возвращался.

Глава 28

1

Больше двух месяцев Крисанто правил в своём новом суде, и ничего примечательного не случалось. Разладившиеся супруги, что ночью проламывали друг другу головы, а наутро являлись к судье каждый со своей жалобой: жена просила сдать мужа в солдаты, а муж доказывал, что жена обманула его, уйдя к куму-мяснику, за что он её и поколотил; раненные в пулькерийных драках - с выпущенными кишками и всё ещё рвущиеся добить врага; мелкие воришки, которых препровождал губернатор Округа; словом, обыденщина - ничего важного и запутанного. Судом по-настоящему правил писарь: делал с подсудимыми что хотел и превосходно ладил с квартальными плутами и с гулящими женщинами, носившими ему подарочки. Газетная заметка произвела в душе Крисанто переворот и воодушевила его чрезвычайно. Случай был чудовищный, привлёкший общее внимание, с многочисленными, надо думать, разветвлениями и сообщниками; раскрытие роковой истории, поимка преступника или преступников и казнь их на виселице должны были дать новому судье случай прославиться и получить, как следствие, место в Верховном суде департамента, а там, глядишь... министр юстиции, а может... и Президент Республики. А почему бы нет?.. Честолюбие провинциального ладино не знает границ.

— Вы уже знаете о страшном событии! - сказал Крисанто писарю, едва явившись в суд.

— Я отправил обоих в госпиталь, потому что оба были при смерти; но это не новость, вы такое будете видеть часто, - ответил писарь, поправляя судейскую папку и пододвигая кресло, чтобы тот сел.

— Как! О чём вы говорите?

— Да о двух сапожниках, что подрались из-за колодки - каждый говорил, что она его, - и искрошили друг друга резаками. Вы вчера только вышли из суда, как караул с Принсипаль их доставил; вот вам на подпись первые протоколы и прочие бумаги по делу; кроме этого, ничего не случилось.

— Так читайте - и ужаснитесь.

Писарь, которого уже ничто не ужасало, прочёл указанную судьёй заметку и спокойно положил газету на стол.

— В суд не поступало ни рапорта, ни доноса?

— Ничего, - ответил писарь. - И всё это, должно быть, россказни и преувеличения. Я эту газету знаю: ей лишь бы делать деньги со всех сторон. Если дело верное, домоправительница уже дала знать губернатору или другому суду; а к нам препроводили одних сапожников, которые, верно, померли, не доехав до госпиталя.

— Преступления надлежит преследовать по долгу службы; а если рапорт подан и делом занята другая власть - посмотрим. Не думаете ли вы, что это случай нашему суду прославиться энергией и расторопностью?

— Ещё как думаю! - ответил писарь. - Такое преступление делает имя не только преступнику, но и судье, который его раскроет и приговорит к смерти.

— Так раскрыть его - и преследовать сообщников без устали; арестовать пол-Мехико: из многих взятых кто-нибудь да окажется убийцей, а страх тюрьмы заставит их сознаться.

— Но закон, формы, процедуры требуют, чтобы!..

— Какие там формы, какие тыквы! Мексика - страна дел, а вы, похоже, только начинаете жить. Первое, что надо сделать, - призвать директора «Эха с того света» и выведать, что это за маркиз или граф замешан в преступлении. Вот был бы удар - отправить на виселицу маркиза!

Писарь не удержался от смеха.

— Не смейтесь! В этой стране нужна дерзость, остальное даст фортуна. Вот что: вместо отношений и повесток, на которых мы потеряем время, ступайте-ка сами в редакцию и со всеми возможными поклонами и любезностями доставьте сюда директора или кого-нибудь из редакторов. Понадобится - употребите власть; им сказать будет нечего: сами же призывают правосудие быть неумолимым и действовать с энергией.

— Но надо бы, чтобы вы подписали...

— Никаких «но»; на этот раз дайте мне действовать и не делайте замечаний: потом в бумагах всё устроится как должно. За мной дружба министра юстиции и общественное мнение - и этого довольно, так что...

Писарь взял шляпу и отправился за газетчиками, а судья запер дверь и принялся расхаживать из угла в угол, приложив палец к губам и обдумывая, как бы нанести удар, который наделает в городе шуму.

Писарь не заставил себя ждать и вернулся с директором газеты - его приметами и повадками мы, может быть, займёмся в другой раз.

— Друг мой и сеньор, - сказал судья, едва завидев газетчика, протягивая ему руку и усаживая его в собственное кресло, - вы окажете нам большую услугу, вернее сказать - услугу обществу.

— Моя особа, моя газета, редакторы, типография - всё к услугам сеньора судьи. Чем могу служить?

— Вы откроете мне, - ответил судья, показывая ему заметку, - имя особы, которая была причиной преступления, вернее сказать - которая есть сообщник и должна понести кару.

— Невозможно, сеньор судья! Это тайна, которой я открыть не могу; я потерял бы репутацию, кредит, самую жизнь, если бы разгласил то, что сообщается редакции под покровом доверия.

— Но ведь тайна останется тайной, - перебил судья. - Пусть я узнаю её из ваших уст и буду вынужден действовать - ни имя ваше не появится в деле, ни я, ни писарь, под честью государственных служащих, не скажем никогда ни слова; можете быть в этом уверены.

— В таком случае, полагаясь на ваше слово и чтобы услужить вам, расскажу, что дошло до моего сведения, - а стоило оно мне, скажу прямо, немалых хлопот и денег. Чего я желаю, как вы легко догадаетесь, - чтобы моя газета была не только лучшей газетой Мехико, но и всего мира.

— Прекрасно понимаю; и вы видите: суд, который первый чтит общественное мнение и почитает печать четвёртой властью, будет действовать с такой быстротой и энергией, что, заверяю вас, раньше чем через месяц главные преступники и их сообщники будут повешены посреди площади. Надеюсь, ваша газета поддержит распоряжения суда. Итак: кто же этот знаменитый маркиз?..

Директор огляделся по сторонам, удостоверился, что дверь заперта, и, наклонясь к уху судьи, сказал:

— Особа, на которую намекает моя газета, - не кто иной, как богатый и могущественный граф дель Саус.

— Возможно ли? - в один голос сказали писарь и судья.

— И сомнения нет, - продолжал тот вполголоса. - Знали бы вы, что это за птица, - не удивлялись бы. Злые языки говорят, что он, как Отелло, задушил жену подушками; единственную дочь держит в чёрном теле и не дал ей выйти за красавца, храброго офицера, который бросил карьеру и погубил себя навеки. У Крус-Верде он содержит одну зазнобу; на улице Кочерас - другую; на Тласпане - третью; и вечно он на ножах с игроками и канальями, с которыми водится; словом - сам дьявол во плоти. Полковник Банинелли хорошо знает эти истории: однажды они с графом изрядно обменялись ударами шпаг - как раз из-за того офицера и дочери.

Судья - он, как сказано, был приезжий и старых скандальных историй Мехико не знал - был поражён; да и писаря, вращавшегося в другом кругу, разговор директора «Эха с того света» не оставил равнодушным.

— Как сеньор судья легко догадается, - продолжал газетчик, - граф покровительствовал столяру, чтобы пользоваться его женой: таковы богачи - даром ничего не делают. Столяр терпел ношу или не терпел; но дело в том, что он устал и однажды, ревнивый и исступлённый, искрошил жену. Соседки, надо полагать, сообщницы: то прятали графа по своим комнатам, то занимали столяра, пока жена оправляла одежду и делала вид, что моет посуду; вы меня понимаете... Уловки, какими большая часть женщин прикрывает свои грехи. Вот вам, сеньор судья, и раскрытое преступление, и причина его, и всё, чего вы желали; но, ради Бога, - величайшая осторожность! На кону моя жизнь: узнай граф однажды, что я... он всадит в меня больше ударов шпагой, чем волос у меня на голове.

— Не тревожьтесь; торжественно ручаемся словом хранить тайну, - ответил судья, сердечно пожимая ему руку и провожая его до дверей суда.

— Нить у нас в руках, - сказал судья, усаживаясь в кресло и потирая руки.

— Пожалуй, что так, - ответил писарь.

— Так за дело - и никому никакой пощады; исполняйте, что прикажу.

Вследствие этого решения четверо солдат при капрале пехоты, стоявшие в карауле при Акордаде, предводимые агентом суда, направились к доходному дому, где было совершено преступление; а другие четверо при капрале - на улицу Дона Хуана Мануэля.

2

Пока солдаты в дурно пригнанных мундирах, украдкой от капрала догрызая куски булки, шагали к назначенным местам, расскажем, как случай сделал так, что «Эхо с того света» узнало о происшествии раньше официальной газеты, раньше лиценциата дона Крисанто и самого губернатора Округа.

Среди многих жильцов того дома была семья с двумя сыновьями - учениками типографии, где печаталось «Эхо»; один из них, самый шустрый и бойкий, носил директору корректуры, и тот, возвращая их, всякий раз спрашивал, нет ли чего новенького в типографии или на улице. Мальчишка рассказывал то про воришку, которого видел бегущим с чужим ребосо, то про двух служанок, что таскали друг друга за волосы на углу, то про бешеного пса, за которым гнались серено.

Сметливый директор пользовался этими и любыми новостями, какие добывал с любого боку: перекраивал их, раздувал, снабжал тревожными комментариями - и заполнял так часть своей пёстрой хроники. И вот однажды, в восьмом часу утра, мальчишка вошёл запыхавшийся, не в силах выговорить слова, с перекошенным ещё лицом, со свёртком корректур в руке - он продержал их дома, потому что накануне припозднился.