Мануэль Пайно. Разбойники из Рио-Фрио

4

Граф через неделю после этой сцены вернулся из Пачуки, куда ездил по горным делам, а через несколько дней собрался далее - на асьенду дель Саус. Мариане пришлось следовать за отцом; Агустина, как всегда, осталась на доме. Долгие месяцы - ни слуг, ни писем с асьенды. Граф продавал урожаи там, и время от времени в большой дверной молоток дома на Дон-Хуан-Мануэль стучали, и являлся какой-нибудь испанец-приказчик - вручить Агустине тысячу или две песо; она давала расписку и прятала деньги в ларь, который был уже почти полон. Кончив свои немногие дела, верная ключница выходила пройтись: прогулки её сводились к визиту в домик на Чапитель-де-Санта-Катарина, где она горячо молилась перед великолепным чудотворным образом Скорбящей Божьей Матери, прося вызволить графиню и её возлюбленного - или супруга - из страшного положения, в котором те оказались, а ей самой дать жизни и сил помогать им во всём. Утешенная и полная надежд, она продолжала путь, целью которого было разузнать что-нибудь о жизни Тулес, а чаще всего брала карету и заканчивала вылазку в загородном доме, где осыпала ласками малыша и никогда не забывала привезти ему игрушку по возрасту, - и возвращалась если не довольная, то хоть умиротворённая в печальный дворец.

Однажды, приехав в загородный дом, она услышала от тётки Хуана, что кормилица увезла ребёнка в Ремедиос, где у неё дом. Агустине это не понравилось; но она ничего не сказала и уехала. На следующей неделе - новый визит: ребёнка опять нет; одна знакомая, что очень его любит, взяла его к себе, и кормилица как раз пошла за ним. Агустина не стала ждать - было поздно - и ничего не заподозрила.

Через месяц - новый визит; ни ребёнка, ни хозяйки. Агустина почуяла неладное и через два-три дня вернулась с твёрдым намерением раскрыть тайну.

— Надеюсь, сеньора Робреньо, на этот раз я ребёнка увижу; прошло уже два месяца, и сколько ни приезжаю - его нет. Теперь я его увижу во что бы то ни стало; отсюда не уйду - буду спать на этом канапе, если понадобится.

Тётка не находила ответа: сцепив руки, она порывалась встать, броситься Агустине в ноги, плакать, кричать - и ничего... стыд, горе... угрызения; все жгучие чувства, какие может испытывать честная душа, совершившая проступок, пусть и невольный, отпечатались на измученном, полумёртвом лице несчастной женщины - до того, что Агустине самой пришлось прийти ей на помощь.

— Успокойтесь немного, сеньора, и расскажите мне правду: что случилось с этим несчастным созданием? Он умер? Превеликое горе для графини, но, может, оно и лучше, что...

— Нет, нет, сеньора: он не умер - тогда я тотчас дала бы вам знать, и, как вы говорите, это было бы благодеянием Божиим и племяннику моему, и сеньоре графине. Я бы горевала - я любила его как сына, - но была бы спокойна и смиренна...

— Тогда... вы меня пугаете. Говорите, ради Бога, и покончим обе с этой новой мукой.

— Вот как было, - продолжала сеньора Робреньо голосом всё ещё таким сдавленным и полным ужаса, словно то, что она собиралась рассказать, случилось вчера. - Обычай мой, уже много лет, - ездить в Вилью-де-Гваделупе двенадцатого декабря и проводить весь день в соборе, на холме и в часовне Посито. Я взяла карету на целый день и взяла с собой кормилицу с ребёнком - не хотела его оставлять; и весь день от него не отходила: куда я, туда и кормилица с ребёнком. Народу было много, и я боялась, как бы его не помяли на входах и выходах из храмов. Под вечер мы вышли подышать и искать карету - нашли её скоро; подошли, собирались уже садиться... несчастье... рок... воля Божия... не знаю; я с ума схожу, вспоминая, что случилось... Мне захотелось, чтобы у ребёнка была серебряная медалька Девы Гваделупской... «Слушай, Хосефа, - сказала я кормилице, - я мигом, куплю медальку и вернусь, и поедем; смотри за ребёнком... Знаешь ведь: вон та жёлтая карета у Портала - наша; замешкаюсь - иди и садись в неё: вечер холодный, лучше ребёнка не держать на ветру». Я вошла в церковь за медалькой и, правда, задержалась: народу, покупавшего мерки и медали, было много... а когда вышла - кормилицы, которую оставила у монастыря капуцинок, не нашла. Пошла к карете: никого... спросила кучера - он видел, как она пробежала мимо... без ребёнка... Я не упала замертво... потому что Бог велик и, думаю, оставил мне жизнь, чтобы я платила за свою оплошность, за своё преступление, донья Агустина, - ибо это преступление: не уберечь, как должно, самое драгоценное сокровище, что вверил мне племянник.

— И что же?..

— Я вошла в церковь, - продолжала сеньора, - обыскала все углы до последнего, расспрашивала всех подряд, наказала пономарю, торговкам тортильями, кучерам - всем - искать мне кормилицу, обещала денег, много денег; металась и бегала, как безумная, по всему городку, поднялась на холм, входила и выходила из часовен уж не знаю сколько раз - и, полумёртвая, без сил, села в карету и часам к десяти вечера вернулась в этот дом, где хранила ещё слабую надежду застать кормилицу... Ничего! Под вечер следующего дня она явилась - вся в слезах... «Ребёнок, где ребёнок? - спросила я, едва её увидев. - Где он, что ты с ним сделала, он ведь у тебя, правда?» Бедная женщина - да, бедная, потому что её оплошность была не больше моей - только бросилась мне в ноги и рыдала до удушья. «Одно мгновение, - сказала она, когда смогла говорить, - и клянусь кровью Господней, одно лишь мгновение я оставила ребёнка - он играл и ползал, - а сама заговорилась с мужем: я его больше двух месяцев не видала... Обернулась - ребёнка нет... Всю ночь, весь нынешний день я его искала. Убейте меня, отправьте в тюрьму - я на всё готова». Что мне было делать, если я сама виновнее её?..

Агустина и сеньора Робреньо прижали платки к глазам и полчаса плакали молча.

Матиана - вдохновлённая, как она верила, самой Девой Гваделупской, - улучила минуту, когда кормилица, обрадованная ласками мужа, отошла к углу монастыря; завладела мальчонкой и - трусцой, трусцой, сквозь холодный декабрьский вечер - пересекла пустынную равнину Сакоалько.

Читатель уже знает судьбу Хуана: стиснутого, как меж жерновов, между суевериями религиозными и суевериями родословными.

5

Раз уж мы бросили взгляд назад, скажем, прежде чем вернуться в уголовный суд, что прожекты Марианы пали и разбились о суровость графа-отца. Он ездил в Мехико и обратно. То оставлял дочь на асьенде под строгим присмотром дона Ремихио; то, напротив, привозил её в столицу, велел одеваться с наибольшей роскошью, убираться лучшими драгоценностями покойной матери - и представлял её и возил с визитами в дома родни и всей знати. Однажды вечером ему пришла блажь, и он повёз её в театр, в ложу маркиза де Ривас-Качо. Мало кто из публики внимательно слушал ныне забытую оперу «Елизавета, королева Английская». Мариана обратила на себя все взгляды красотой и драгоценностями, сиявшими на её груди, в волосах, на корсаже. Знатные и незнатные - а многие из них были на краю разорения - составили разнообразные комбинированные прожекты: женщина красивая, знатная и с деньгами - какая удача! Граф дель Саус, при всей неприязни к маркизам де Валье-Алегре, - поскольку Мариана взрослела, а лучшего не находилось - составил план выдать её за первенца, за майоразго. Тот был нехорош по части средств, имел много долгов, асьенды заложены; но это не много значило: в конце концов, он знатен.

Вернувшись из театра, граф объявил дочери решение: выдать её за наследника дома Валье-Алегре.

Мариана не ответила ни слова. Весть оставила её холодной, как мраморная статуя. Предстояли новые муки, новые препоны? Кто знает, что будет! Она не удержалась: подняла глаза и метнула на отца взгляд презрения - почти вызова. Граф ответил тем же; по нему прошла нервная дрожь - кто знает, что он хотел сделать; но совладал с собой и ушёл в спальню, хлопнув дверью перед носом Агустины, которая, по обыкновению, выходила из алькова, поставив свет и приготовив постель.

Появление Марианы в театре было как один из тех светоносных звездопадов, что сыплются с неба в декабре. Граф с дочерью уехали на асьенду, и прожектёры, ждавшие девицу красивую, знатную и с деньгами, остались сложа руки.

В отсутствие Марианы сеньора Робреньо и Агустина условились скрыть случившееся и выдавать ребёнка за живого, крепкого, растущего всё краше и милее; и, взяв на совесть эту ложь, обещали друг другу искать его всеми возможными средствами. Обратиться к губернатору, к властям города и селений, дать объявления в газеты они не могли: это значило бы обнародовать бесчестье Марианы и знатного старинного дома дель Саус. Вернутся Хуан или Мариана в Мехико - тогда и придумают, что им сказать; а может, к тому времени пропавший мальчик и найдётся.

Но шли дни за днями - ребёнок не находился, и это горе, прибавленное к ежедневному горю от вестей о нищей жизни Тулес, подтачивало дух Агустины и довело её до того жалкого, плачевного состояния, которое мы попытались описать в начале этой главы.

6

Вернёмся - и давно пора - в сторону Акордады.

Когда оба пикета выступили каждый к назначенному месту - подать, если понадобится, вооружённую руку при поимке убийцы Тулес и его сообщников, - на лиценциата Крисанто нашла минута просветления, и своевременная мысль сверкнула в его голове с быстротой молнии: он выскочил из канцелярии и приказал привратнику бежать за пикетом, шедшим к дому Дон-Хуан-Мануэль, и вернуть его в казарму.

— Какую дикость я чуть не сотворил! Скандал без результата и, чего доброго, удар мимо цели; а потом граф - я его не знаю, но наслышан о нём самого худого - молчать не станет: рано или поздно он явится ко мне самолично со шпагой, и ни в резоне, ни в предлоге у него недостатка не будет. К тому же его влияние на людей правительства наверняка больше моего... Осёл! Осёл я и есть; и если так поведу карьеру, то не то что министром юстиции - алькальдом собственного села не стану!.. Ну, вовремя поправил глупость... теперь я спокоен, и... - монолог его оборвался: послышался лязг оружия, и он собственными глазами увидел, что пикет вошёл в караульню. Он продолжал расхаживать и размышлять, пока, как мы видели, к нему не доставили мнимых сообщниц.

— Надо переделать протоколы, - сказал Крисанто писарю, когда они остались одни. - Мы чуть не сделали неуклюжесть. Посадить в тюрьму четырёх-шесть женщин - служанок, прачек или кондитерш - да столько же мужчин, бродяг и бездельников, каких в Мехико полно, - дело обычное, и ответственности тут никакой; но напасть с оружием на дом частного лица, богача, графа - это уже серьёзно. Я вовремя велел вернуть пикет.

— Это и было моё частное мнение, сеньор судья, и не трудитесь: законы не для богатых писаны, и правосудие с сильными не разговаривает. У меня за плечами много лет службы, я служил при судьях весьма суровых - и ни разу не удалось покарать богача или лицо высокого политического значения. Переделаем протоколы, - и нотариус взял чистую бумагу и принялся писать.

— Вот что мы сделаем, - продолжал судья. - Завтра вы сами пойдёте в дом графа - с ордером суда и с одним солдатом при штыке, на всякий случай. Если граф дома, обойдитесь с ним с величайшей почтительностью и учтивостью и заверьте, что суд, единственно во исполнение долга, велит осмотреть дом, где, по показаниям и доносу, должен скрываться убийца (может статься, без ведома хозяина), и что... словом, вы в этих делах практик и сумеете повернуть дело так, чтобы у нас появились хоть указания на виновность графа, - а тогда уж будет другой разговор. Что до этих людей - правду они скажут со временем; а пока в тюрьме им самое место.

7

Назавтра, ещё до полудня, дверной молоток дома на Дон-Хуан-Мануэль внушительно и мрачно ударил в бронзовый маскарон. Писарь вошёл; солдат со штыком остался прохаживаться по улице с рассеянным видом. Граф и Мариана были на асьенде. Агустина сидела у себя - за душеспасительными книгами и молитвами. Печальная, подавленная, больная: все её усилия пропали даром. Хлопоты, истраченные деньги, посыльные и нарочные по селениям, женщины, у которых не было иного ремесла, как расспрашивать и выведывать о детях-сиротах и подкидышах... Не раз расспрашивали и Хипилу - на её травяном лотке и на углу Санта-Клары, - но та молчала; да и как ей было говорить! Всё было напрасно, и горе с угрызениями доканчивали заодно и жизнь тётки Хуана Робреньо. А сам Хуан написал, что решился встретить смерть и явиться к военным властям в столице: он хочет увидеть сына, обвенчаться с Марианой, чтобы спасти её честь, - и умереть под пулями с тем мужеством, с каким умирают мексиканские солдаты. Это было безумие! Но Хуан Робреньо был способен на всё; и когда ударил дверной молоток, сердце Агустины перевернулось: дрожащая, с помертвевшим лицом, она выглянула из-за чахлых запылённых горшков галереи.

Вместо Хуана Робреньо, которого она ждала с минуты на минуту, перед ней стоял человек незнакомый - и, сама не зная почему, он внушил ей больше страха, чем беглец, которого она поджидала.

— Дело весьма важное привело меня в этот дом; я послан судьёй и желаю говорить минуту с сеньором графом.

— Сеньор граф уже который месяц на асьенде, - ответила Агустина, немного успокоившись: по делам дома она привыкла принимать судейских и получать судебные уведомления.

— Если вы меня обманываете, знайте: вы берёте на себя тяжкую ответственность и вредите интересам самого графа.

— Я говорю правду; а коли дело в тяжбах, можете снестись с его адвокатом - это лиценциат Оланьета, его знает весь свет.

— Ещё бы, - ответил писарь. - Но дело личное; и раз сеньор граф в отъезде, вы позволите мне осмотреть дом - без надобности прибегать к силе. На улице солдат, а по моему знаку придут из казармы, сколько потребуется.

— Не приведи Бог! К чему солдаты в доме сеньора графа? - возразила Агустина. - Весть об этом, хоть бы и не я её подала, дойдёт до асьенды, и, я уверена, он приедет убить того, кто нанёс ему обиду, введя войско в его дом. Но чего вы хотите? Что ищете? Почему так обыскивают дом знатный и честный?

— Вот вам ордер сеньора судьи, - ответил писарь, показывая бумагу. - Скажите: повинуетесь или нет - вот всё, что мне нужно знать.

— А что мне остаётся? Пройдите по всем комнатам.

Агустина, сопровождаемая служанками, высунувшими головы на незнакомый голос, повела писаря; тот тщательно осмотрел всё до углов - больше любуясь старинной мебелью, художественными драгоценностями, оружием, богатыми китайскими покрывалами, посудой литого серебра в поставцах, венецианскими зеркалами и лампами, чем ища преступника, которого, он знал, здесь не найти.

— Вот видите, сеньора, - сказал писарь, обойдя дом и выйдя с противоположной стороны от той, где вошёл, - согласно наставлениям сеньора судьи я вёл себя со всей умеренностью; надеюсь, так вы и отпишете сеньору графу. Ничего не тронуто, ничего не сдвинуто с места, и только для формы - а вернее, чтобы полюбоваться китайским покрывалом, - я приподнял его и заглянул под кровать...

— Истинная правда, - ответила Агустина, - так и скажу сеньору графу; он, может, скоро приедет. Но раз уж вы осмотрели дом - не скажете ли, по какому поводу?

— Мне казалось, я сказал, когда показывал ордер; впрочем, правда: столько всего в голове, что запамятовал. Я приходил за преступником, который, по доносу, поступившему в суд, должен был скрываться здесь - в уверенности, что в таком доме искать не станут; то есть, как в старину говорили, «взял церковь»: убийце, успевшему вбежать в храм, почитай, ничего не грозило. Нынче это кончилось, и перед законом все равны.

— Но что за преступник мог найти приют в этом доме - с моего ведома? Уж не воображаете ли вы...

— Ничего я не воображаю, сеньора. Преступник, которого я ищу, - ни много ни мало убийца, и вы бы ужаснулись, узнав подробности.

— Как! Сеньор судья, сеньор писарь - не знаю, кто вы, - но объяснитесь, ради Бога. Почему его искали здесь?

— Потому что его жена была служанкой и воспитанницей этого дома и отсюда вышла замуж; после свадьбы уехала с мужем на асьенду, а потом... у суда все нити уже в руках, и я ничего не теряю, говоря вам это: так или иначе, вы поможете нам его найти.

— А потом - что? Что потом? Договаривайте, ради Бога! - перебила Агустина с растущим волнением.

— Мне казалось, я сказал ещё с порога... Он её убил.

— Кого убил? Ради Бога - кого?

— Да жену свою, неужто не понимаете?

— А эта женщина?..

— Звалась Тулес; так значится в деле.

— Но это неправда!

— Кабы неправда! В Акордаде лежит её тело, всё изрезанное.

— Иисусе Пресвятой! Тулес убита! Моя бедная Тулес! Дочка моя!.. И я... я выдала её за этого злодея; я во всём виновата - я её убила!

Агустина, задыхаясь, не смогла сказать больше и упала бы на пол, если б не руки служанок, подхвативших её и отнёсших, почти бездыханную, в её спальню.

Писарь, при всей своей холодности и привычке к подобным сценам, не мог не пожалеть камеристку - и ушёл убеждённый, что преступник здесь скрываться не мог и что граф мало или вовсе не причастен к трагическому делу. Он вышел из дома, добрался до суда и доложил судье о произведённых действиях и о впечатлении, какое новость произвела на ключницу.

Через два дня «Эхо с того света» напечатало заметку:

«Деятельные распоряжения, отданные неподкупнейшим судьёй доном Крисанто, увенчались раскрытием виновников и сообщников чудовищного убийства, совершённого в доходном доме на Эстампа-де-Регина. Дело ведётся с энергией, и скоро общественное отмщение будет удовлетворено смертью виновных. Должны прибавить, что мы были дурно осведомлены: никакой маркиз и никакой граф не имеет касательства и не замешан, ни близко ни далёко, в этом чудовищном преступлении».

А так как в городе было четыре, шесть, а то и больше маркизов, они всполошились, собрали совет и порешили требовать от редакции объяснений, поручив поддержать дело чести маркизу де Валье-Алегре, бравшему уроки фехтования у Эль-Чино. До крайностей не дошло: редактор, рассудивший примерно так же, как рассудил судья, без затруднений дал все истребованные разъяснения.

8

Агустина лишилась речи и сознания. Служанки, верные и заботливые, поделили труды: одни побежали за врачом, другие остались при камеристке, а те, что больше всех любили Тулес, кинулись в Депутацию и в Акордаду - востребовать её тело и похоронить по-людски. Напрасный труд: в ту самую минуту его швыряли на телегу, и поверх её белого холодного тела ложились раздутый утопленник и обугленный, зажаренный в шкварку пиротехник.

Глава 30

1

Невозможно поверить, что в городе, подобном столице Мексиканской Республики, лежащем на центральном плоскогорье высочайшей кордильеры Сьерра-Мадре, может быть порт. А он есть - и очень важный, и людный. Это порт озёр Долины; озёр, которые, если в сезон дождей и грозят разлиться на город - за недостатком гидравлических работ, потребных, чтобы их сдержать и дать им сток, - зато способствуют, как сказал барон Гумбольдт, тому, что климат Мехико - один из самых мягких и благодатных на земле. Разлёгшись по Долине огромными зеркалами, в которых отражаются высокие горы, они насыщают воздух нужной влагой, множат красоту пейзажа, дают работу и пропитание индейскому люду и лёгкие пути сообщения с селениями на десять-двенадцать лиг окрест. Тихие и смирные зимой, летом они принимают на себя грозы и смерчи с гор - весь чудовищный грохот молний, града и ветра, - и воды их, изрядно прибыв в объёме, поднимают волны, как морские; не раз топили они целые эскадры каноа, гружённых зерном и ценным добром асьенд Чапинго и Тепетитлана.

Озеро Тескоко - солёное и самое историческое и знаменитое из всех: оно было своего рода внутренним морем, разделявшим империи Мехико и Тескоко. Ацтеки в незапамятные времена, после странствия более долгого, чем путь израильтян в землю обетованную, пришли к озеру Тескоко, увидели орла, сидящего на нопале со змеёй в когтях (это и есть эмблема мексиканского герба), остановились по велению своего бога, основали город, а затем, дерзкими походами и завоеваниями, расширили владения и добились того, что империя их славна поистине до сего дня: учёнейшие историки и виднейшие люди словесности занимались этой странной историей, которой нет равных в мире и которая до сих пор полна нераскрытых тайн. Ацтекам пришлось вести страшные войны с республикой Тласкала - та хотела завоевать не народ, а соль, которой недоставало её жителям. Озёра меняют уровень, переливаются одно в другое и сообщаются каналами, прорытыми ещё во времена ацтеков. Берега их словно обрызганы индейскими селеньицами - хижины из тростника-туле или дикого камня, крытые крепкими листьями магея, - и с высоты всё это складывается в живописную, пёструю сцену; но рассмотри вблизи - найдёшь печаль и нищету. Во времена величия и первенства мексиканской империи, которая, как нынче Германия, сумела установить гегемонию над окрестными республиками и монархиями, в этих прибрежных селениях царили жизнь, изобилие и движение. Жителей было в двадцать раз больше, чем теперь; они промышляли рыбной ловлей, земледелием и торговлей, и их суда ходили день и ночь и приставали у самых дворцов императоров. Ничто не сравнилось бы и с блеском, богатством и ремёслами царства Тескоко во времена короля-философа Несауалькойотля. Несмотря на Конкисту, гражданские войны, болезни, моровые поветрия и все роды бедствий, что веками сыпались на эти народы, они хранят остатки былой деятельности, и под видимостью запустения и разрухи между великим городом и деревнями идёт живая торговля, а воды озёр и каналов бороздит множество судов. В иные поры года - в неделю Скорбящей, например - одна лишь торговля цветами, невероятно сказать, даёт тысячи песо; и чужестранец, приехавший в страну с историческим интересом - а не с фатовством, невежеством и недоброжелательством иных французских путешественников, - найдёт немало такого, что даст ему понятие о временах до Конкисты. Опрятные индеанки с гладкими чёрными волосами и белыми зубами, которые они показывают в открытой простодушной улыбке, одетые в уипили и юбки из шерстяных и хлопковых тканей сильных цветов, ловко правящие лёгкими чалупами, полными зелени или цветов, являют картину живописную и тип приятный, какого не сыщешь нигде в Европе, - и вовсе не похожий на тех тощих, измождённых, голых островитян грязно-чёрного цвета, что составляют разом усладу и презрение дальних мореплавателей и которых нам без конца, до оскомины, воспроизводят в гравюрах на дереве иллюстрированные журналы.

Канал Виги, по которому снуёт больше сотни чалуп и каноа с цветами, - с полуразрушенными домами по одну сторону, похожими на дома внутренних каналов Венеции и бывшими когда-то пышными резиденциями богачей, и с широкими обсаженными деревьями дамбами по другую, полными роскошных экипажей и всадников в живописном национальном костюме, - являет вид новый и исторически занятный: тут в одной картине наблюдаешь разом древнюю индейскую расу с её первобытными нарядами и обычаями - и креольский люд испанского корня с аристократическими притязаниями на парижскую роскошь.

Но настоящий порт - не застава и не канал Виги, а Сан-Ласаро: квартал неопрятный (каковы, к несчастью, большинство кварталов города), голый - нет ни воды, ни садов, ни рощ - и далёкий от делового центра.

Вопреки худым свойствам места, его оживляют движение и торговля. Через этот порт Мехико получает зерно и семена с асьенд по берегам озера Тескоко; сахар и плоды Жаркой земли, которые погонщики довозят до Чалько - а Чалько, можно сказать, и есть устье Жаркой земли, или, вернее, складской порт; уголь, дрова и лес, что рубят в горах, и множество иных произведений, перечислять которые долго. Возится всё это чалупами и грузовыми трахинерами, о которых читатель уже имеет понятие; во множестве они ежедневно входят и выходят или стоят целыми днями на якоре, ожидая груза и пассажиров.

Просим читателя сопроводить нас, хоть на минуту, к заставе Сан-Ласаро - не понуждая его входить в тот омерзительный госпиталь, где столько несчастных кончают жизнь, поражённые болезнью, от которой нет лекарства и которую так мало изучали доныне наши учёные доктора справедливо знаменитой Медицинской школы Мехико - весьма отличной от Университета, где получали образование славные Кодорниу, Уапилья, Вилья и, может статься, незабвенный дон Педро Эскобедо.

2

Восемь утра; солнце широким лицом весело глядит на жителей Мехико с синего неба, чуть расшитого по горизонту лёгкими белыми облачками с каймой блестящего золота, методично и грациозно волнистой - работа матери-природы, такой умелой, такой художницы, такой разумной и, главное, такой благосклонной к обитателям тропических стран. Грузовые каноа, вышедшие накануне ночью из складского порта Чалько, начинают показываться вдоль канала, и воды - в этих местах уже илистые от городских отбросов - вскипают под вёслами, которыми мощно работают индейцы, голые по пояс, обливающиеся потом и дышащие (бедные люди!) с трудом после шести-восьми часов гребли. Приходит наконец одна трахинера, за ней другая, третья - нескончаемая вереница: огромный плот из брёвен с гор Сокиапана перегородил часть канала. Сторожа останавливают и занимают каноа - досматривать груз и взимать потребительские пошлины; начинают съезжаться и приказчики торговых домов - кто пешком, кто верхом, кто в лёгких экипажах.