Мануэль Пайно. Разбойники из Рио-Фрио

— С тобой что-то стряслось, - сказал директор, забирая у него корректуры. - Дома тебя выбранили, в типографии обидели, подрался с кем на улице? У тебя волосы дыбом, будто ты покойника увидел.

— Покойницу! - ответил ученик испуганным голосом, протирая глаза, словно она стояла перед ним.

— Садись, выпей глоток вина - держи рюмку, не урони - и рассказывай, что видел, чтобы это немедля пошло в газету.

Директор протянул мальчику рюмку с остатком хереса, крикнул привратника и послал его в типографию с наказом не выпускать номер, пока он не явится сам. Ученик, отдышавшись от бега и испуга, рассказал ему, что знал раньше, что слышал и что видел, выходя из дома с корректурами.

Что он слышал и видел - надо рассказать и нам. Как помнят читатели, Эваристо ушёл из дома, оставив ключ домоправительнице с наказом отдать его Тулес, когда та вернётся, и обещав скоро прийти.

Домоправительница не придала поручению никакого значения - оно было не первое; заподозрить она ничего не могла; повесила ключ на гвоздь и занялась обычными делами.

К полудню ни Хуан не вернулся с молоком, ни Тулес с Эваристо не пришли. Слегка встревожась, она вышла в подворотню - постоять, не покажутся ли.

Мухи облепили остатки барана, и псы совали морды в подворотню.

Пробило три; домоправительница снова сняла ключ и вышла в подворотню... Ни тени жильцов.

Больше всего её тревожило отсутствие Хуана. Настала ночь, а с нею - подозрения, пересуды и толки соседок; порешили ждать до утра, оставив куски барана там, где лежали. Думали: загулял Эваристо и застрял с Тулес и учеником в доме у Виги, где, как дознались, он имел обыкновение устраивать фанданго. Назавтра дело стало серьёзным; домоправительница, ошалевшая, не зная, чего держаться - мнения соседок были противоречивы, - склонилась к голосу большинства, и верх взяло природное женское любопытство. Она в четвёртый раз сняла ключ с гвоздя, выглянула в подворотню, не идёт ли кто, и, потеряв уже надежду на возвращение отсутствующих, решительно вошла во двор и отперла дверь мастерской. Она и соседки ринулись внутрь - но острый запах крови и мертвечины оставил их остолбеневшими, пригвождёнными к месту.

Как ни старается всякий преступник стереть следы своего дела, комната с первого взгляда являла вид особенный, изобличавший преступление, которого не смогла прикрыть даже жертва барашка.

Поломанные стулья, раскиданный в беспорядке инструмент, сдвинутые половицы, клочья юбок и платков, разодранных в лоскуты, и пятна крови - на полу, на стенах, повсюду. Соседки, едва к ним вернулся дар речи, восстановили кровавую сцену так, словно видели её своими глазами. Убийство барана было только предлогом. Тулес, убитая пьяным разъярённым мужем, должна быть здесь - либо между досок и опилок, либо зарыта под половицами; ученик всё видел и, чудом уйдя от ярости дикаря, убежал далеко, бог весть куда, чтобы не вернуться; и тени подозрения, что бедный мальчик, который - соседки знали - любил Тулес как единственную свою опору, мог быть причастен; а токарь теперь уже далеко - верно, в Рио-Фрио, укрылся у разбойников; правосудию его не взять никогда, немыслимо. И обо всём этом они рассуждали, и поминали прошлую жизнь Тулес и Эваристо, и визит графа, и побои, что сыпались на Хуана, и каждая говорила своё. Мальчишка из типографии, всё это видевший и слышавший, побежал со свёртком корректур к дому директора (брат его ушёл раньше); а отец с матерью, рассудив, что дело мудрёное, заперли дверь и немедля отправились искать другой дом - переезжать. Домоправительница сообразила, что совершила тяжкий проступок, самовольно отворив дверь чужого жилья без ведома правосудия; соседки же, перепуганные, ни на что не решались: ни идти за алькальдом, ни показывать, ни связываться с правосудием, которое, самое малое, заставит их терять время, таская всякий день в Акордаду на допросы. На том они стояли и обсуждали, как избежать этих напастей, когда, гремя оружием, в подворотню внезапно ворвался пикет солдат, предводимый агентом суда.

— Молчать - и все под арест, по приказу судьи, - сказал он повелительно. - Все сюда.

Соседки заголосили разом, крича о своей невиновности и протестуя против произвола: их берут, не выслушав и не узнав, что случилось, - да они и сами, хоть догадались, толком ничего не знали. Самые смекалистые, пользуясь первой сумятицей, ускользнули на улицу; самые речистые и решительные обступили агента и продолжали голосить, силясь ещё и всхлипывать и лить слёзы, чтобы его разжалобить.

— Молчать! Никому не выходить, запереть ворота; что имеете сказать - скажете судье, а моё дело - дознаться, где тело, и отвести всех в тюрьму.

Капрал оттеснил от ворот любопытных, уже совавших носы, поставил часового и с остатком своего малого войска оцепил соседок, чтобы те не разбежались по комнатам.

— Сюда домоправительницу - и кого-нибудь в помощь тому, что сейчас будет делаться.

Домоправительница, бледная и заикающаяся, кое-как изложила, что знала, и созналась начистоту, что из любопытства отворила дверь мастерской.

Агент начал с обыска - комната за комнатой; в двух он нашёл по мужчине: один то ли вправду спал, то ли притворялся, чтобы ни во что не мешаться; другой изображал полнейшее безразличие, спокойно шья панталоны, - он был подмастерьем портного.

— Эти должны знать, что тут было, или сами сообщники, - сказал сыщик, вперив в них взгляд.

Впрочем, ни оружия, ни пятен крови, ни единой улики он не нашёл; забрал, однако, большие ножницы, клещи и всё, что нашлось из стали и железа. Мужчинам объявил, что они арестованы, и с ними пошёл в мастерскую, заставив их взяться за расчистку.

— Лучше бы сеньор судья пожаловал самолично, - подумал агент, оглядывая пятна крови, останки барана, разгром и кавардак комнаты и обломки кресла бархата с золотом, ещё хранившего свой запах церкви и ладана. Пол, углы, щепу и доски обыскали дотошно - ничего. Тогда, по подсказке домоправительницы, подняли половицы - и из окровавленных сырых опилок извлекли почти нагое тело Тулес.

Солдат вышел на улицу и вернулся с двумя грузчиками. На лестницу, которой пользовались, зажигая тусклый домовый фонарь, положили тело; грузчики привязали его верёвками к перекладинам и взвалили на плечи. Шесть или восемь женщин, подмастерье-портной и мнимый соня были взяты под конвой, и процессия - строем патруля - вышла из злополучного дома и направилась к Акордаде. От грузчицкой рыси верёвки ослабли: то с одного боку свешивалась голая нога Тулес, то с другого раскачивалась рука, задевая лицо переднего грузчика. Несколько раз, не доходя тюрьмы, останавливались - подвязать покойницу покрепче и оправить её разодранную одежду. По пути любопытные шли впереди и позади процессии, прибывая с каждой улицей, так что к Акордаде она подошла уже настоящим столпотворением, из которого рвался гул голосов, свист, стоны и попрёки. Невиновные соседки, ведомые строем, причитали и рассказывали своё приключение знакомым и незнакомым; те кляли «куико» - так народ зовёт полицейских агентов; солдаты отпихивали народ, прокладывали дорогу и пресекали разговоры. Так дошла эта погребальная процессия. Тулес, привязанную к своей лестнице, поставили у ворот тюрьмы на обозрение любопытным, при карауле из четырёх солдат с капралом, а мнимых сообщников повели наверх, в суд, где наш энергический судья ждал с нетерпением.

3

Судья, важный, величественно восседающий в кресле, и писарь с полстопой протокольной бумаги перед собой начали допрос.

Соседки примолкли; иные утёрли слёзы досады и гнева, и торжественный допрос пошёл. Как водится между женщинами - а женщинами, которые, хоть и невиновны, до смерти боялись тюрьмы и судьи, - они заикались, бледнели и краснели, и каждая рассказала случившееся на свой лад, стараясь больше выгородить себя, чем сказать правду; так что показания вышли противоречивые.

— Сомнения нет, - сказал судья, - уличены и сознались; они по меньшей мере сообщницы и помогали этому чудовищному пиршеству, на котором немного недостало, чтобы съели эту бедную женщину. Мужчин допросим вечером. Увести их в тюрьму, женщин тоже, и всех держать без сообщения.

— Но, сеньор судья, - сказала одна соседка, постарше других и говорившая с твёрдостью, - вы творите несправедливость: домоправительница, соседки и эти мужчины невиновны. Что же это: раз пьяница убил жену, так все, кто живёт с ним в одном доме, тоже убийцы, и всех в тюрьму - отнимать честь и чинить разор, оставляя без куска хлеба? Да, сеньор судья, вы творите превеликую несправедливость. Что до меня - я женщина честная, меня знает весь свет, и первым делом на улице Дона Хуана Мануэля, куда я много лет ношу сласти: этим и живу. Тулес мне жаль так, что хожу как в дурном сне; делайте со мной что угодно - больше не скажу ни слова. Бог мне судья, и Он меня из этой беды выведет.

— Что вы смыслите в правосудии и вообще в чём бы то ни было? - ответил судья. - И будьте почтительнее с судом. В наказание останетесь смотреть за домом - домоправительница пока вернуться не сможет; но не вздумайте скрыться: я вас сыщу хоть из-под земли.

Соседка увидела небо отверстым и удалилась, поклявшись прежде магистрату, что не двинется из своей комнаты, будет смотреть за домом и явится по первому зову. Прочие умоляли, доказывали и протестовали снова; но судья велел им молчать, и их увели в тюрьму: мужчин - в Ла-Чинче, женщин - в Рекохидас.

Окровавленное полунагое тело Тулес положили навзничь на каменную скамью, покрытую грязью, коростой и потёками засохшей крови, в гнусном зале нижнего этажа здания, против двери с железной решёткой, выходящей на улицу. По правую руку поместили пиротехника, сгоревшего накануне ночью со всеми своими артифициями, по левую - утопленника, которого серено выловили из канавы на променаде. Чёрное, обугленное в шкварку лицо пиротехника и раздутая, усеянная водорослями образина утопленника составляли контраст с бледным, кротким и прекрасным лицом Тулес - его, казалось, пощадила сама смерть.

Под вечер элегантные экипажи, что едут на променад Букарели, катили один за другим. Девицы - весёлые, счастливые, довольные, ждавшие увидеть своих кавалеров на горячих конях, - отворачивались, когда карета проезжала мимо решётки. Другие, чьё любопытство было неодолимо и кто уже знал о событиях, высовывали головы, останавливали кучера, смотрели и говорили, закрывая глаза руками:

— Какой ужас! И какая же красивая была бедняжка!

Глава 29

1

Феодальный дворец на улице Дона Хуана Мануэля - с самой постройки, с его тяжёлыми толстыми стенами, как у замка, внутренними окнами за железными решётками и просторными тёмными спальнями - был печален и суров, как большинство зданий, возведённых в Мехико на мавританский лад богатыми потомками конкистадоров; но время, а может, и образ жизни знатной семьи, его населявшей, и тайные горести, тяготевшие над нею, придали ему оттенок ещё более зловещий и сумрачный.

Грифоны и жуткие маскароны, выглядывавшие из-под зубцов на широком карнизе крыши, год за годом с отчаянным однообразием извергали из разинутых пастей потоки воды, затоплявшие в сезон дождей двор; всё так же глядели они с каким-то гневом, круглыми каменными зрачками, на редких людей, отваживавшихся войти в подворотню и подняться по высоченным лестницам; резкий холодный ветер каждый декабрь вторгался в безлюдные галереи и переходы и заставлял скрипеть старые рамы, унося от них щепки; жёлтая удушливая пыль, летевшая в жаркую пору из грязных, заброшенных предместий, оседала слоями на богатых фарфоровых вазах и золочёных японских тибо́рах, и ничья заботливая рука не смела ни стереть её, ни поправить ущерб и порчу, нанесённые временем. Казалось, протекли целые века; казалось, обитатели уснули на долгие годы в своих спальнях, - и само солнце, такое щедрое и лучезарное в Мехико большую часть года, было бессильно согреть и изгнать холод из этого господского жилища.

Отчего так велось? Объясним. Граф, среди своих чудачеств, менявших направление всякую минуту, распорядился: в его отсутствие ничего в доме не переставлять, не трогать и не делать никакой уборки ни в галереях, ни в комнатах, отведённых семье; а так как за прошедшее время он приезжал раза три-четыре и снова уезжал на асьенды, живя в Мехико недолго, ослушаться никто не посмел. С другой стороны - не стало Тулес, которая была своего рода заботливой и усердной волшебницей: всё, что было на её руках, сияло чистотой, порядком и ухоженностью, и она умела подать в лучшем свете те диковины и предметы искусства, что довершали величие старинного родового дома, годами принимавшего изысканнейшие вещи из Китая, Испании и Фландрии.

А Агустина? Разве не была она подлинной хозяйкой дома - та, что держала графа в руках, хранила кедровый ларь с деньгами и распоряжалась по своей воле всем, что в нём было? Правда; но у бедной ключницы большого дома, казавшейся такой счастливой и вызывавшей зависть слуг графов де Валье-Алегре и маркизов дель Валье, оставалась скорее жизнь душевная, которую она отважно длила редкой силой духа, чем жизнь телесная. Пыль, нечёсаность, полная заброшенность всего, что было во дворце Дон-Хуан-Мануэль, приходились под стать её печальным мыслям - ещё более печальным, чем события, последовавшие за роковым приключением на Чапитель-де-Санта-Катарина, которое мы оставили в подвешенном состоянии и которое должны здесь вспомнить и связать.

2

Едва Хуан Робреньо спустился с шаткой лестницы серено, унося завёрнутый в военную шинель плод своей любви, он направился в дом тётки и вверил дитя её попечению - со всеми наказами, какие может дать отец о сыне, и о сыне обожаемой женщины, остававшемся, по странным обстоятельствам его прихода в этот мир, воистину без родительского крова.

Мариана и Агустина, извещённые, пересилили страх перед графом и не упустили ничего, чтобы окружить новорождённого всеми мыслимыми удобствами. Отличная кормилица, тончайшие пелёнки, покойное жильё за городом, деньги на всё это - без счёта и без скупости. При поддержке доброй тётки Хуана Робреньо мать и ключница несколько месяцев вкушали счастье, которое Мариана равняла с райским. В короткую отлучку графа Мариана, в сопровождении Агустины, отважилась на вылазку до загородного дома. Она вошла, дрожа, во власти такого волнения, что Агустине пришлось поддерживать её и помогать переступить порог простого, скромного дома тётки. Ей представилось вдруг паломничество к святилищу, где невинная мать впервые увидит дитя своего чрева, разглядит в этой живой слабенькой миниатюре, как в зеркале, собственные глаза, собственный рот, все свои черты - и все черты возлюбленного, потому что дитя должно походить на обоих. А почему бы нет? Они любили друг друга... нет - неправда: они боготворили друг друга, и на зелёных пустынных лугах асьенды, может быть невинно, ещё не желая того, не предвидя, в высшем жарком поцелуе она узнала тайны и восторги первой любви. Но стоило ей сделать ещё шаг - и чёрная мысль влетела ей в голову, как те зловещие нетопыри, что в сумерки внезапно проносятся над столом загородного пира. Нет: не уважаемая жена и не законная мать шла увидеть сына и убедиться, что здоровый деревенский воздух румянит его щёки и даёт силу и рост его маленьким слабым членам, - а дочь преступная и виноватая, что, снедаемая тревогой и угрызениями, идёт украдкой взглянуть лишь на мгновение на существо, обречённое, быть может, как и она, на вечное несчастье и позор.

Мариана, испуганная, словно увидела идущего отца, и пристыженная - в эту минуту она сознала всю тяжесть своего проступка, - попятилась, порываясь вернуться той же дорогой; но Агустина её удержала.

— Смелее, сеньора графиня, смелее, чуточку мужества - и войдём. Возможно ли вернуться - после того как мы рисковали быть открытыми графом, - чтобы это невинное создание не было узнано и хоть раз ещё убаюкано на груди матери, давшей ему жизнь?

— Правда, Агустина, ты права; мне должно быть стыдно моей слабости. Но я не знала, что делаю, и сейчас не знаю; я так любила Хуана, так люблю его и теперь, что ни в чём не могла бы ему отказать. Войдём.

И правда: ободрившись, лёгким шагом она вошла в залу, ища глазами одно - колыбель, кровать, место, человека, у которого может быть её сын.

Почтенная сеньора, предуведомлённая о визите, вышла принаряженная и опрятная, с должными реверансами и приветствиями дочери господина, которому её брат служил столько лет; но Мариана не видела ни мебели, ни служанок, выбежавших расставлять стулья, ни той, что встречала её и приветствовала, - ничего; её блуждающие глаза искали одно... Где он, где он?.. И, не совладав с волнением, она опустилась в кресло, вовремя подставленное служанкой.

— Сейчас увидите его, скоро, - мягко ответила тётка Хуана, - но отдохните пять минут, успокойтесь... Понимаю ваше волнение и ваши чувства. Я не была замужем и, стало быть, не имела ни несчастья, ни счастья иметь детей; но по любви, какую питаю к брату, а больше всего к племяннику и к этому ангелочку, что он мне доверил, понимаю, что должна чувствовать мать, впервые видящая сына через шесть месяцев после того, как произвела его на свет... Сейчас принесу; но успокойтесь, сеньора графинечка: на этом условии увидите его через считаные мгновения.

Мариана сделала усилие, немного овладела собой, взяла руку Агустины и приложила к своему сердцу:

— Потрогай, как бьётся - из груди рвётся... не знаю, от радости, от боли или от страха. Кажется, умру; это сердце, которое казалось мне таким же твёрдым и бесчувственным, как отцовское, меня задушит.

Тётка нарочно помедлила во внутренних комнатах минут десять и наконец вышла с пухлым младенцем на руках. Кормилицу и служанок она услала - чтобы дать Мариане полную свободу, да и потому, что, как ни верны и надёжны они были, незачем им было знать больше положенного о семейных тайнах.

Мариана взяла ребёнка на руки - и её тревоги, её страх, её чёрные мысли улетели в тот же миг; святая улыбка любящей матери тронула её губы, глаза зажглись божественным огнём, как в самую минуту, когда она узнала любовь, и она застыла, созерцая в блаженном забытьи спокойное невинное личико ребёнка, а тот пристально и внимательно разглядывал новое лицо, которого прежде не знал; хотел было заплакать и отвернуться - но, так как новое лицо было прекрасно, за несколько минут привык к нему и, словно улыбкой усыновляя его, признал в нём свою мать.

— Ах, - воскликнула Мариана, полная радости, - он чуть не заплакал! Я его напугала: он меня не видел; но вот улыбнулся, вот узнал... Да, я твоя мать, твоя мать, сын мой; перед всем светом сказала бы это - и самому отцу, пусть бы убил; а увидь он тебя - такого красивого, такого невинного, - он бы меня простил.

И Мариана прижимала дитя к груди и покрывала поцелуями глаза, щёчки, ручонки, локотки - хотела вернуть его в своё лоно и там укрыть. Агустина и тётка деликатно, хоть и не без труда, отняли ребёнка из рук матери - в любовном своём восторге она могла его и задушить - и передали кормилице.

3

Потом пошёл оживлённый разговор, выродившийся в спор о прожектах один другого отчаяннее. Мариана ни за что на свете не желала расставаться с сыном. Она возьмёт его во дворец на улицу Дона Хуана Мануэля и скажет, что это сирота, найденный утром у ворот, когда отпирали подворотню. Химера: граф не поверит, а поверит - отошлёт сироту прямиком в приют подкидышей.

Мариана не хотела возвращаться домой без сына. Денег у неё довольно: они с Агустиной тайно уедут в неведомое место, в сторону Пуэблы или Веракруса, и будут жить там крестьянками, хозяйками ранчо, которое нарочно купят... Тоже химера! Агустина сказала, что всё это безумие и что она скорее умрёт, чем обворует графский ларь и сбежит со своей питомицей; да если бы и решились - их живо сыщут и накажут, и тогда Мариана будет разлучена с сыном навеки.

Мариана думала - и передумывала тысячу противоречивых прожектов: признаться отцу, на коленях просить прощения и показать ему сына. Его жёсткое сердце неизбежно смягчится, если розовые ручонки ангела погладят его чёрный закрученный ус.

— Не понимаю я и понять не могу, что это такое - знатность, - говорила Мариана с полным убеждением. - Отец мой знатен, и мать была знатна; они поженились - и были глубоко несчастны. Полюби я индейца или какого-нибудь ранчеро с асьенд - отец, может, был бы и прав; но Хуан бел, как мой отец; статен - пожалуй, статнее его; хорош собой, потому что в Хуане есть всё, чем мужчина может пленить женщину; а занятие его - как и у моего отца когда-то - почётное военное поприще. Почему было не дать мне выйти за него? Он был бы добрым сыном, опорой и поддержкой дома. Деньги? Мне не нужны деньги, чтобы жить с Хуаном. На ранчо, в селении, где угодно мне было бы хорошо - лишь бы со мной был он и мой сын; а если деньги на то и годны, чтобы делать семьи и знатных несчастными, - лучше бы вовсе не родиться.

— И думать об этом нечего, сеньора графиня, - сказала Агустина. - Я знаю нрав графа, как будто он мой сын. Он не пощадит ни вас, ни ребёнка. Способен вырвать его у вас из рук и разбить о стену.

— А ваше мнение, сеньора Робреньо? - обратилась Мариана к тётке Хуана.

— Если Богу не будет угодно иное, - ответила тётка, - то, по всему, что я годами слышала о графе, он скорее даст себя повесить, чем женит сеньору графиню на сыне своего управляющего. Вот если бы Хуан со временем стал полковником или генералом - тогда, может...

— И тогда нет, - перебила Агустина. - Сеньор граф высоко ставит свою знатность и своих предков - говорит, они были на Фландрской войне... и уж не знаю что. В редкие часы доброго расположения, когда ему нужны деньги и он просит их у меня - хоть они, в конце концов, его собственные, - он, бывало, рассказывал мне о дедах разные разности, долго пересказывать; но одно врезалось мне в память: он всегда говорил, что скорее хотел бы видеть дочь мёртвой, чем замужем за неровней по крови и знатности.

— Что ж, если так, - сказала Мариана, - мне остаётся одно: навсегда покинуть дом и бежать с Хуаном; через год, через два гнев отца поостынет, и тогда, волей-неволей, ему придётся нас простить.

— Пока что и это невозможно, - ответила Агустина, - потому что мы, по правде, не знаем, где Хуан. Месяц назад он был в окрестностях асьенды дель Саус - так мне писал дон Ремихио; а где он теперь - неведомо, и что-то мешает ему приехать в Мехико; сеньора графиня знает об этом больше меня: письма-то получала она.

— Правда, Агустина, - печально сказала Мариана. - Приехать он не может: его расстреляют - он дезертировал перед лицом неприятеля. Он потерял всё: положение, деньги, честь. Никогда ни один мужчина на свете не делал для женщины столько, сколько Хуан для меня... Нет, другого средства нет: я призову закон, выдержу гнев отца, признаюсь перед всем светом в своей слабости, потребую наследство, что оставила мне мать, и соединюсь навеки с тем, кто перед Богом мой законный супруг, - и больше не разлучусь с сыном.

— Но сможет ли Хуан сделать то же? Не осуждён ли он как дезертир - расстрелять, где бы ни взяли?

— Правда, - ответила Мариана. - Я только что это сказала - и уже забыла, и строила мечты о счастье и свободе, и грезила семейной жизнью. Но, Богом распятым клянусь, так жить я не могу; что-нибудь я сделаю, и однажды, когда Агустина меньше всего будет ждать, я покину этот погребальный дворец - он весь кажется мне могилой - и пойду, не знаю как, пока не найду изгнанника и не соединюсь с ним. Это мой долг: он потерял всё из-за меня - я должна потерять всё из-за него.

Договорив с решимостью эти слова, Мариана поднялась с канапе, заходила в волнении из конца в конец залы, странно поглядывая то на тётку Хуана, то на донью Агустину; те, встревожась и боясь, как бы бедная мать не лишилась рассудка, принялись успокаивать её самыми ласковыми словами, обещая обдумать позже прожект менее опасный и трудный, который позволил бы ей соединиться с Хуаном, - а ему напишут через дона Ремихио: пусть просит помилования у Президента или у Конгресса. Мариана качала головой с сомнением и безутешностью и, как ни силилась, не могла унять нервного волнения, что охватило её, когда она впервые, быть может, вдумалась в трудности своей жизни и в вечное одиночество, на которое была осуждена, - при том что было у неё два любимых существа, которых она любила всем сердцем.

Агустина вышла в спальню, принесла ребёнка и подала ей:

— Ради него - всё ради него, сеньора графиня. Мужество и упование на Бога. Матерь Божия Скорбящая, та страдающая Дева, что сотворила чудо на Чапитель-де-Санта-Катарина, когда у нас уже не оставалось никакой надежды, сотворит и большее - в день, когда мы меньше всего будем ждать.

— Да, ради него, всё ради него; хорошо говоришь, Агустина, - ответила графиня; долго глядела на маленькое создание, поцеловала его с любовью, и две нити тихих слёз скатились из её больших чёрных глаз.

Кризис миновал. Обе добрые женщины воспользовались благоприятной минутой, усадили Мариану в карету, ждавшую у ворот, и не прошло двух часов, как госпожа и служанка, немые и печальные, поднимались по парадным лестницам дворца на улице Дона Хуана Мануэля.