Мануэль Пайно. Разбойники из Рио-Фрио

Павел Зимогоров

Мануэль Пайно. Разбойники из Рио-Фрио

Предисловие

Несколько лет назад, в Мексике разбиралось одно громкое дело. Судебные бумаги по нему перевалили за две тысячи листов и переходили от одного судьи к другому, а конца ему все не было. Не один судья сменился в этом уголовном деле, причем некоторые из них умерли рано и совсем не своей смертью. В деле были замешаны влиятельные люди с положением в обществе, и потому его всячески пытались замять. Но не вышло. За скандалом следила вся столица, да и провинция интересовалась. В какой-то момент дело стало политическим и нужен был показательный приговор. Многих арестовали, но за недостатком улик подозреваемых приходилось отпускать. В конце концов ниточку всё-таки нашли: нескольких виновных судили, приговорили к смерти и казнили. А главного из них - человека весьма заметного - ждал трагический конец.

Из памяти об этой печальной истории и из разрозненных, неполных сведений сложилась основа этого романа. Но я решил воспользоваться случаем и заодно провести читателя по обществу, которого отчасти уже не существует, - набросав если не законченные картины, то хотя бы эскизы, что покажутся сегодня, странными и непривычными. Нравы во всех слоях общества изменились так сильно, что можно без преувеличения сказать: за время от середины века до наших дней Мексика стала совсем другой - вплоть до самих своих зданий - по сравнению с тем, чем была в 1810 году.

Этот опыт в духе натуралистического романа не выйдет за рамки приличия, морали и общественных условностей; его спокойно прочтёт даже самый сдержанный и щепетильный читатель. Он покажет, как год за годом, незаметно для самого общества, им правят вредные обычаи и привычки, и с каким трудом оно выбирается из этого своего рода варварства - которое все терпят и к которому привыкают даже те, кому оно вредит. Цивилизация - до которой, к сожалению, всему миру ещё далеко - похожа на свет, которому трудно пробиться к глазам, веками закрытым плотной чёрной повязкой.

Это не рассуждение об успехах цивилизации в Европе и Америке - иначе можно было бы указать на тёмные пятна, которые до сих пор лежат на народах, считающих себя самыми просвещёнными и передовыми. Это лишь своего рода оговорка, предупреждение читателю, чтобы некоторые наблюдения и упрёки, которые встретятся ему по ходу книги, не показались слишком резкими и горькими. Я старался перемежать их живым сюжетом и приключениями, чтобы не утомлять читателя - того самого читателя, которому посвящаю эти несколько строк и которому искренне хочу угодить.

Глава 1. Santa María de la Ladrillera

В апреле 18… года в одной мексиканской газете появилась такая заметка:

СЛУЧАЙ РЕДЧАЙШИЙ, НЕВИДАННЫЙ И НЕСЛЫХАННЫЙ.

За перевалом Барьентос, на ранчо под романтическим названием Санта-Мария-де-ла-Ладрильера (Святая Мария кирпичного завода) - живёт индейская семья, практически из «людей разумных»1. Это женщина тридцати пяти лет, её муж, хозяин ранчо, и десятилетний мальчик-сирота. На улицах Тлальнепантле говорят, что эта семья происходит от великого императора Монтесумы II и что у них было много земель, отобранных правительством, и наследство на сумму более ста тысяч песо. Люди эти очень странные, замкнутые; но всё это ничто по сравнению с тем, что будет дальше.

В день святого Пасхалия Байлона исполняется ровно тринадцать месяцев с тех пор, как понесла донья Паскуала. А вот родить она никак не может и, как не странно, чувствует себя прекрасно. Ест с аппетитом, спит по двенадцать часов и всем довольна; беспокоит её только живот, который растёт день ото дня. Если не помочь, в какой-то момент он просто лопнет. В какой-то момент муж не выдержал, и послал за доктором Кодорниу, лучшего медика в округе. Но и доктор сказал, что в жизни не видел подобного случая. Все эти факты известны из первых рук и от разных источников, а индейцы из Куаутитлана, подтверждают и рассказывают всем подряд.

Далее следовало подробное рассуждение о материнстве, c множеством некорректных физиологических деталей. Но, так как мы хотим остаться в рамках 18+, давайте их упустим.

Через две недели, в правительственной газете появился ответ: «Утверждение, что правительство присвоило земли и наследство потомков императора Монтесумы, категорически неверно. Без предоставления доказательств, правительство отказывается реагировать на подобные инсинуации. Со времён конкисты прошло практически триста лет, и каждый день объявляются всё новые лица, называющие себя ближайшими родственниками императора Мексики. Если правительство будет платить каждому из них пенсион, то всей мексиканской казны не хватит на такое количество дармоедов. Что до фактического материала, который упоминается в конце заметки, нам он кажется неправдоподобным, и воспринимаем это как не смешную шутку. Тем не менее правительство, неустанно радеющее о благе и счастье родины Идальго и Морелоса, запросило детали у доктора Кодорниу и передало случай на рассмотрение Университета, что бы тот удостоверился в благополучии граждан Мексики».

Далее подключилась четвертая власть. Редакторы правительственной газеты решили провести собственное журналисткое расследование, ну и разобраться в небывалом медицинском феномене. А заодно укрепиться в доверии правительства и в своих доходных и необременительных должностях, в одно воскресенье поехали в сторону Барьентоса. С определенными усилиями отыскали ранчо, побывали там, поговорили с семьёй и, главное, познакомились с матерью одного или нескольких младенцев, которые, прекрасно устроившись в своём обиталище, не выказывали ни малейшего желания явиться на публику и занять место среди жителей этого мира. Вернулись учёные журналисты затемно, очень довольные итогами экспедиции. Позже они навели в Тлальнепантле и Куаутитлане справки местных жителей, и выяснили всё, что требовалось, чтобы продолжить полемику, затеянную газетой, которая наверняка принадлежала оппозиции или масонам. Мы же воспользуемся трудами и хлопотами столь почтенных публицистов, чтобы познакомить читателя с ранчо Санта-Мария-де-ла-Ладрильера (Святая Мария кирпичного завода) и жившей на нём семьёй, - тем более что через несколько лет нам, нам придётся вернуться в это имение, получившее дурную славу.

Донья Паскуала была дочерью священника - испанца родом из Куаутитлана. Правда, священником он стал не сразу. В молодости торговал кукурузой и крутил романы: первое принесло ему небольшой капитал, второе - крепкую здоровую дочку. Девочке не исполнилось и пятнадцати, когда её мать умерла. Потеря подкосила его: он бросил торговлю и родной городок и заперся в коллегии Сан-Грегорио - учить латынь, этого хватало отслужить мессу. Постригся, выбрил тонзуру, получил право исповедовать - а через несколько лет добился прихода в родном городке и вернулся туда под общее одобрение: его там помнили как человека честного и незлого.

Дочь его Паскуала, таким образом, была не индеанкой, а скорее из «людей разумных». Но в отцовском доме она мешала: духовному лицу не полагалось держать при себе никого, кроме положенной по уставу экономки. Поэтому при первом удобном случае он выдал её замуж - за владельца ранчо Санта-Мария-де-ла-Ладрильера. Муж был чистокровный индеец, немного себе на уме но и с понятием, так что об этой паре справедливо говорили: почти «люди разумные».

Донья Паскуала была не красавица и не дурнушка. Смуглая, черноглазая, черноволосая, с маленькими руками и ногами - как большинство креолок. C кое-каким образованием (спасибо отцу-священнику), а по характеру - насмешница, всегда предполагающая о людях самое худшее.

Дон Эспиридион - толстяк среднего роста. Волосы чёрные, густые и прямые, кожа темнее, чем у жены, щёки голые, зато над толстой сизой губой (цвета кровяной колбасы) торчали жёсткие, как щетина, усы. Одним словом - индеец.

Кроме супругов, в доме жили немолодая служанка-индеанка - кухарка, горничная и вообще всё в одном лице, и мальчонка лет шести-семи. Тоже индеец, вполне симпатичный и уже «разумный»: донья Паскуала учила его читать и готовила к муниципальной школе в Тлальнепантле, где ему предстояло одолеть катехизис отца Рипальды и четыре действия арифметики. Покойная мать мальчика приходилась дону Эспиридиону дальней роднёй и носила фамилию Монтесума. После неё осталось немного зарытых в землю денег - и деньги, и сирота перешли под опеку дона Эспиридиона. Так мальчик стал одним из тысяч «ближайших родственников» ацтекского императора.

Дополняли семью четверо пеонов (разнорабочих): они годами жили при ранчо в глинобитных хижинах, крытых тростником. При необходимости, хижины сносили и ставили на новом месте, когда того требовали полевые работы.

Само ранчо ничем не выделялось. Все ранчо, как и все индейцы, похожи друг на друга. Узкая тропа, непроходимая в сезон дождей, вела к низкому глинобитному дому, кое-как побелённому известью: зала, столовая, две спальни и контора для расчётов с работниками. Кухня стояла отдельно, во дворе: навес из сухих жердей, крытый травой, - то, что в деревне называют «дымной кухней». Внутри - две каменные зернотёрки, большой глазурованный горшок для варки кукурузы, пара сит для процеживания атоле (густого кукурузного киселя) и кувшины с горшками. Готовили на очаге из трёх камней, а топили бурьяном и хворостом, который пеон собирал на холме.

В столовой - горка с посудой: разномастные тарелки, стаканы, чашки и чашечки всех размеров и цветов, а между ними восковые фигурки и сухие золочёные апельсины, освящённые в церкви, - остатки убранства приходского алтаря. В углу на козлах - парадное седло хозяина, мачете, кожаные щитки от дождя и плащ с бархатной оторочкой. Плюс чисто выскобленный столик белого дерева и полдюжины стульев, купленных на улице Каноа.

Двор был просторный, обнесённый глинобитной оградой и по щиколотку заваленный пылью и навозом - после первого же ливня всё это превращалось в жижу. Посреди двора - колодец и поилка. По двору бродили две лошади (грязные, косматые и очень жирные), полдюжины тощих кобыл, два мула и шесть ослов со спинами в багровых ссадинах. Дождь, гром, холод, жара - неважно: укрыться животным было негде, а есть - нечего. Раз в сутки пеон швырял им в грязь две охапки нерезаной соломы, хозяйским лошадям вешал торбы с ячменём — и всё. За все годы на ранчо дон Эспиридион так и не сподобился построить не то что конюшню - хотя бы навес. Под вечер ко двору медленно брели четыре коровы с большими кривыми рогами, за ними телята: несмотря на намордники, они пытались урвать хоть каплю из обвисшего вымени терпеливых матерей. Коровы выглядели не лучше прочей скотины: животы раздуты от соломы и земли, бока торчат, хребет - как лезвие. Довершали это жалкое стадо чёрный козёл, три барана и два ягнёнка.

Перед фасадом - три окна с решётками, рамы источены жучком, вместо разбитых стёкол куски белой бумаги - был выложен кирпичный круг: на нём молотили ячмень и лущили кукурузу. Для красоты имелись четыре кривые полузасохшие ивы, а на углу - старый ясень, который давно бы рухнул, если бы его не подпирали брёвнами; корни его выперли наружу и разворотили половину мощения. Добавьте разбитую телегу, вторую телегу со спицами, перемотанными верёвкой, кур, склёвывающих насекомых, ослика — незадачливое дитя одной из дворовых красавиц - и двух-трёх жёлтых шелудивых псов, вылизывающих друг друга за неимением еды. Вот и вся усадьба - почти у ворот великой столицы.

При этом дон Эспиридион - видимо, как раз благодаря процветанию и порядку на своём ранчо - слыл в округе одним из самых умных и передовых хозяев. А что? Зачем ему было напрягаться? Два участка чахлых агав давали каждый день по вьюку тлачике - свежего сока агавы, - который подрядчик забирал за два-три песо. Ещё пара участков вымытой дождями земли на склоне приносила в год двести-триста вьюков ячменя по три песо. Прибавьте фасоль, семя репы, немного пшеницы, молоко и кирпичную печь - и получался доход, которого хватало на жизнь, а в хороший год кое-что и откладывали.

Ели в основном кукурузу во всех видах: атоле, толстые лепёшки, тамале и прочее. К этому - чили, томаты, молоко. Мясо, хлеб и сдоба появлялись по воскресеньям и понедельникам, иногда запасов хватало до вторника-среды. Донья Паскуала позволяла себе одну роскошь: хороший шоколад с горячими лепёшками на смальце - привычка из отцовского дома, которую муж перенял без всякого сопротивления. Для гостей к шоколаду доставали два серебряных блюдца с подчашником - купленные в ломбарде.

Жизнь текла тихо и однообразно. Вставали с рассветом. Хозяин садился на коня и уезжал - в поле, на холм, в селение, а нередко и в Мехико. Возвращался к обеду, потом садился на каменную скамью у двери и курил вонючие дешёвые сигарки из казённой лавки. Когда солнце клонилось к закату, обходил двор - посмотреть на скотину. Раны на ослиных спинах лечил проверенным средством: пригоршней навоза. Лошадей чистил камнем. Потом ужинал в кругу семьи - миска фасоли, горячие лепёшки, стакан тлачике - и к девяти весь дом уже храпел.

Донья Паскуала подметала дом, подкидывала ветки в очаг, кормила кур, чистила птичьи клетки, поливала цветы в горшках, стряпала и давала уроки наследнику Монтесумы. Так проходил день. Свободные часы она отдавала чтению - тех немногих книг, что выходили тогда в Мексике; их привозил муж, когда его заносило в великий Теночтитлан. Но к девяти, как и муж, она уже храпела сном праведницы.

Набожностью супруги не отличались - скорее уж были вольнодумцами, как сказали бы сейчас. Мессу слушали по воскресеньям, если получалось. В дождь или холод оставались дома. Но на большие праздники - с фейерверками и арками из тростника и бархатцев - являлись непременно: в лучших нарядах, на виду и в чести. К тому же полагалось нанести визиты судье, алькальду, школьному учителю. Словом, день торжественный, протокольный.

По воскресеньям принимали гостей и сами: жену и дочь управляющего асьендой Ауэуэтес, тётку эконома асьенды Арагон, а иногда и племянниц какого-нибудь каноника Гваделупской коллегиаты.

В такие дни донья Паскуала отпирала огромный сундук с тремя засовами, стоявший в изножье кровати, и доставала китайские тарелки, золочёные саксонские стаканы, несколько серебряных приборов и скатерти с кружевом собственной работы. К столу приставляли ещё столик, во дворе разжигали жаровни, которые в обычное время годились только на варку шоколада. Накануне пеона на осле отправляли в селение, и он возвращался с корзинами, полными хлеба, сдобы, фруктов, мяса, шкварок, колбас и приправ. Кормили так, что пальчики оближешь: донья Паскуала, в будни к столу равнодушная, для гостей выкладывалась как достойная ученица святого повара (святой Пасхалий Байлон - покровитель поваров).

Как видите, ничего странного или таинственного в этих людях не было. Люди как люди.

Пару слов о наследнике ацтекского трона. Сам принц ничего о своём величии не подозревал и высоким предназначением не интересовался. Когда донья Паскуала не усаживала его за уроки, он пропадал на холме - ловил ящериц, жаб и божьих коровок или катался во дворе на ослах и мулах. К ночи валился с ног, в полусне заглатывал свою фасоль и частенько засыпал одетым. Но донья Паскуала своего не упускала.

— Вот вы смотрите на Паскуалито: тише воды ниже травы, — неизменно говорила она за большим воскресным обедом. - А ведь ему быть королём Мексики. Ему, по праву. Те, кто сидит в правительстве, просто узурпаторы. Вся земля принадлежит индейцам: испанцы ушли. Значит, править должны индейцы. Все асьенды и ранчо их. Когда Паскуалито войдёт во Дворец, Эспиридион станет хозяином Куаматлы, Лечерии, Эчегарая и всех здешних асьенд.

Вообще-то Паскуалито звали просто Хосе, как половину индейцев в округе. Но донья Паскуала дала ему своё имя. Хозяйка ранчо, как видно, склонялась на сторону мужниной расы - и продолжала в том же духе:

— У нас уже есть лиценциат, учёный и писаный, он ведёт тяжбу против правительства. И мы её выиграем! Нам даже деньги давали - чтобы молчали. Вот увидите: в одну ночь всё переменится, и Эспиридион станет как минимум судьёй Куаутитлана.

Донья Паскуала верила в это свято и говорила от чистого сердца. Жена и дочь управляющего из Ауэуэтес - не индейской крови - вечно с ней спорили. А вот семейство эконома из Арагона поддакивало и порой заходило дальше: пусть дон Эспиридион, когда станет судьёй или кем повыше, добьётся истребления этих самых «людей разумных». Одним-то нам вольготней, говорили они: вол и один себя вылижет.

И в сущности, донья Паскуала была не так уж неправа. Тяжбу наследника Монтесумы против правительства вёл шустрый адвокат со свежим дипломом, охотник до дел и тяжб, по фамилии Лампарилья. Он приходился роднёй главному архивариусу дону Игнасио Кубасу - человеку, знаменитому познаниями в древностях и умением копаться в старых бумагах, грамотах и книгах времён испанского владычества. Кубас обожал Монтесуму, Куаутемока и вообще всё ацтекское — и открыл родственнику доступ к королевским грамотам Карла V и королевы Хуаны. Вдвоём они раскопали историю потомков императора Мексики и получили ключ к вещам, о которых больше не знал никто.

С этим оружием - плюс свидетельство о крещении Паскуалито и показания, собранные в Амеке, откуда семья была родом, - Лампарилья и пошёл на правительство. Требования скромные: около полумиллиона песо просроченной пенсии, шесть тысяч в год пенсии текущей - и в собственность весь вулкан Попокатепетль. С лесами, водами, ущельями, песками, снегами, серой и внутренним огнём. Или, так и быть, вместо вулкана - баснословную сумму деньгами.

Каждую субботу Лампарилья нанимал лошадь, в пять утра выезжал из Мехико и к семи был на ранчо - как раз к завтраку в обществе доньи Паскуалы и дона Эспиридиона. После завтрака доставал из сумки бумагу на гербовом листе, давал супругам подписать - и к десяти возвращался в столицу.

В понедельник, к открытию присутствий, он уже стоял в министерстве финансов - и, хоть бы пришлось ждать часами, вручал прошение лично министру или, на худой конец, старшему чиновнику. В течение недели заходил узнать о результате или писал по три-четыре письма. Через несколько месяцев при виде Лампарильи министерство вздрагивало. Это было форменное преследование: он попадался на лестницах, в коридорах, за обедом - везде, и с безукоризненной учтивостью напоминал о своём деле и умолял рассмотреть наконец те тридцать-сорок прошений, которые он уже успел подать.

Убить Лампарилью было нельзя. Выслать, нельзя. Посадить тоже: в конце концов, он был всего лишь поверенным одного из бесчисленных родственников Монтесумы. Измученное министерство сдавалось: чтобы сбыть его с рук, министр распоряжался выдать то сто, то двести, а то и пятьсот песо. Сияющий Лампарилья вёз деньги донье Паскуале. В такие дни он нанимал уже не лошадь, а коляску - и завтракал на ранчо энчиладами и жареной фасолью так, что любо-дорого было смотреть.

Хозяева, со своей стороны, платили исправно и своего лиценциата холили. Каждый четверг, ровно в девять утра, к дому номер четыре по улице Эстампа-де-Регина, где жил Лампарилья, прибывал пеон с ослом и корзинами: связка кур или индюк, две дюжины лепёшек на смальце в чистой салфетке, латук, молодые початки (по сезону), морковь, репа, томаты - и ещё одна салфетка с нежнейшими тамале. На именины ко всему этому добавлялось блюдо кокосовых сладостей, украшенное цветочками из зелёной и алой ленты: в каждом цветке — монета в два песо, а в центре - золотая унция. А когда Лампарилья сидел на мели, он писал донье Паскуале записочки: пришлите то десять, то двадцать, то тридцать песо (больше - никогда) в счёт гонорара. И дон Эспиридион, с тысячей извинений, вручал деньги при очередной поездке в город.

Пометки

Gente de razón — «люди разумные»: колониальный мексиканский термин для испанизированного населения (говорящих по-испански, живущих «по-европейски») в противоположность indios.