Пока смерть не разлучит нас

— А если слова — правда?

— Тогда это её проблема. А не моя.

Я смотрю на неё. Она не злая. Она просто другая. Она родилась в этом мире, где всё решается деньгами и контрактами.

— Спасибо за вещи, — говорю я сухо.

— Не за что, — она разворачивается и выходит.

Дверь за ней закрывается. Я смотрю на чёрную сумку. Внутри — блузка и пиджак. Белые, дорогие, идеально сидящие.

Я смотрю на своё отражение в зеркале.

— Ты не такая, как они, — говорю я себе. — Ты не должна играть по их правилам.

Но я надеваю блузку.

Она пахнет парфюмом. Не моим. Чужим.

Я чувствую, что это — ещё одна клетка. Но я не могу из неё выбраться.

Я поправляю волосы. Смотрю на себя ещё раз.

И выхожу в коридор.

Пора на интервью.

Я вхожу в конференц-зал. Свет льётся отовсюду — из окон, из софитов, из стеклянных стен. В этом свете всё кажется идеальным: длинный стол, камера на штативе, журналистка с улыбкой. И он. Сидит уже здесь. В идеальном пиджаке, с лёгкой улыбкой на лице.

— Ты вовремя, — говорит он.

— Я всегда вовремя, — отвечаю я.

— Я знаю.

Я сажусь рядом. Между нами — расстояние в ладонь. Журналистка улыбается нам с противоположной стороны.

— Вы такая красивая пара! — она протягивает руку. — Очень рада познакомиться!

— Взаимно, — я пожимаю её руку.

— Присаживайтесь.

Я сажусь. Матвей смотрит на меня. Я чувствую его взгляд. Но я чувствую и другой. Я поворачиваю голову и вижу Алису. Она стоит в углу комнаты, скрестив руки на груди. Она не улыбается. Она смотрит на нас. На него. На меня. Её взгляд — стеклянный, холодный. Она наблюдает.

Я чувствую, как внутри поднимается что-то тёплое. Не злость. Что-то другое. Игривое. Я пододвигаю свой стул ближе к Матвею. На несколько сантиметров. Чтобы почти касаться плечом. Я вижу, как Алиса замечает это. Её глаза сужаются.

Я кладу ладонь на его руку. Он вздрагивает. Я чувствую это. Я провожу пальцами по его запястью. Медленно, едва заметно. Игра. Шалость. И я вижу, как его пальцы слегка сжимаются в ответ.

Журналистка задаёт вопросы. Мы отвечаем. Смеёмся. Касаемся друг друга. Он берёт мою руку в свою, когда говорит о наших планах. Я поправляю его воротник, когда он поворачивается к журналистке.

— Расскажите, как вы познакомились, — говорит она.

— Мы знакомы с детства, — я поворачиваюсь к нему, улыбаясь. — Он всегда был рядом. И я не замечала, как он смотрит на меня.

— Я смотрел, — говорит он. — Ты просто не замечала.

— Я заметила, — говорю я. — Когда поняла, что не могу без тебя.

Он смотрит на меня. В его глазах — удивление. Может быть, он думает, что я слишком хорошо играю.

— Как вы поняли, что это любовь? — журналистка смотрит на нас, записывая.

— Она просто была, — говорит он. — Я не могу объяснить. Но я понял, что если отпущу её — потеряю что-то важное.

— Он очень романтичный, когда хочет, — говорю я, улыбаясь. — Надо просто заставить его говорить.

— Ты заставляешь, — он усмехается. — Всегда.

Мы смеёмся. Я чувствую, как его пальцы сжимают мои. Я смотрю на него и вижу, как он смотрит на меня. Алиса в углу зала не отрывает от нас взгляда. Я чувствую, как он жжёт.

— Что вы хотите друг другу пожелать? — журналистка делает последний вопрос.

— Чтобы мы всегда оставались такими, — говорю я, глядя на него. — Настоящими.

— Чтобы она всегда так смотрела на меня, — говорит он. — Как сейчас.

Я смотрю в его глаза. И на секунду мне кажется, что он не играет.

Когда интервью заканчивается, журналистка прощается и выходит. Алиса всё ещё стоит в углу. Она смотрит на меня. Я смотрю на неё.

— Можешь оставить нас, — говорит он.

Алиса молчит секунду. Потом разворачивается и выходит. Дверь закрывается за ней.

— Ты хорошо сыграла, — говорит он.

— Ты тоже, — я убираю руку. — Я почти поверила, что ты умеешь быть нежным.

— Я умею, — он смотрит на меня. — Просто не с тобой.

— Я заметила, — я усмехаюсь. — Но ты всё равно сегодня был неплох.

— Ты тоже.

Тишина.

— Мне пора, — говорю я.

— Я провожу.

— Я дойду сама.

— Я сказал, провожу.

Он встаёт и идёт к двери. Я иду за ним.

Мы выходим в коридор. Алиса стоит у окна, скрестив руки на груди. Я прохожу мимо неё. Замедляю шаг. Поворачиваю голову и смотрю ей прямо в глаза. Улыбаюсь. Не насмешливо. Победно.

— До встречи, Алиса, — говорю я.

Она молчит. Её глаза — как лёд. Но она не отводит взгляд.

Я разворачиваюсь и иду к лифту. Чувствую её взгляд на своей спине. Матвей идёт рядом.

— Ты специально, — говорит он тихо.

— Я всегда специально, — отвечаю я.

Мы доходим до выхода. Он стоит у дверей и смотрит мне вслед.

Я выхожу из здания «Сияния» и останавливаюсь на ступеньках.

Ветер бьёт в лицо. Холодный, влажный. Я глубоко вдыхаю и чувствую, как воздух заполняет лёгкие, вымывая из них запах чужих духов и его одеколона. Я смотрю на город, который течёт мимо меня: машины, люди, светофоры, спешка. Обычная жизнь. Без стеклянных стен и софитов.

Я иду к парковке. Шаги громко стучат по асфальту. Я считаю их, чтобы не думать о том, что только что произошло. О его пальцах на моей руке. О его взгляде. О том, как я почти поверила.

Вдруг я вижу её.

Она сидит на скамейке у входа в сквер, напротив здания «Сияния». Сжатая в комок, с красными глазами и размазанной тушью. Та самая девушка, которая кинула в меня помидоры. Она смотрит в землю и не замечает меня.

Яостанавливаюсь.

Я могла бы пройти мимо. Я могла бы сделать вид, что не вижу. Но я смотрю на неё и чувствую, как внутри шевелится что-то знакомое. Злость. Не на неё. На него.

Я подхожу ближе.

Она поднимает голову. Её глаза расширяются, когда она узнаёт меня. Она видит пятна на моей блузке — те, что не отстирались. Она сглатывает.

— Я… я не хотела, чтобы в вас попали, — говорит она. — Я целилась в него.

— Я знаю, — говорю я.

Я сажусь рядом с ней на скамейку. Она смотрит на меня с недоверием.

— Зачем вы подошли? — спрашивает она. — Чтобы сказать, что я психопатка? Чтобы пожаловаться на меня?

— Я не собираюсь жаловаться, — говорю я.

Она смотрит на меня. В её глазах — боль и усталость.

— Я не знаю, зачем я это сделала, — говорит она. — Я знаю, что это глупо. Что это ничего не изменит. Но я просто… я больше не могла молчать.

— Что случилось?

Она молчит. Я жду. Я не тороплю её.

— Я работала в «Сиянии» два года, — говорит она. — Два года. Я пришла сразу после университета. Я старалась. Я работала по ночам, я не брала отпуск, я ждала повышения. А потом меня уволили. Сказали, что я допустила ошибку в документах. Я не знаю, как это вышло. Я перепроверяла всё сто раз. Но кто-то сказал, что это я. И меня вышвырнули.

— Ошибка в документах? — переспрашиваю я.

— Да, — она кивает. — Какая-то цифра. Какая-то строка. Я не знаю. Я даже не видела этих бумаг. Мне просто сказали: «Ты ошиблась, ты уволена». И всё. Никаких объяснений. Никакого шанса.

Я смотрю на неё. Она говорит тихо, но в её голосе — горечь и обида.

— А что теперь? — спрашиваю я.

— Теперь я не знаю, что делать, — она опускает голову. — У меня мама больная. Она лежит, почти не встаёт. Лекарства дорогие, я еле сводила концы с концами. А ещё братья — младшие, совсем дети. Я их тянула на себе. А теперь… я не знаю, что я буду делать.

Она замолкает. Я вижу, как её плечи опускаются. Как она сжимает сумку, будто боится, что её отнимут.

— Мне платить за квартиру. За лекарства. За школу. Я не знаю, куда мне идти. Куда податься. Я думала, что если устрою скандал, может быть, он одумается. Но он просто вызвал охрану.

Я молчу. Я смотрю на неё и чувствую, как внутри закипает новая злость. Не на неё. На него. На этот мир, где люди решают всё цифрами в документах и не видят лиц.

— Я поговорю с ним, — говорю я.

— С ним? — она хмурится. — Вы не можете. Он не станет слушать.

— Он будет, — говорю я.

Я встаю. Поправляю пиджак.

— Вы серьёзно? — она смотрит на меня снизу вверх. В её глазах — надежда. И я боюсь, что разочарую её.

— Я серьёзно, — говорю я.

Я разворачиваюсь и иду обратно к зданию «Сияния».

Я слышу, как она говорит мне вслед: «Спасибо». Но я не оборачиваюсь.

Я иду в его кабинет.

Внутри — злость. На него. На эту систему. На себя за то, что я — часть этого мира.

Но я не остановлюсь.

Я захожу в приёмную, и Максим поднимает голову от планшета. Он видит меня, и по его глазам я понимаю — он уже знает, что я вернулась.

— Полина Сергеевна, — говорит он, вставая. — Матвей Константинович занят.

— Он найдёт время, — отвечаю я.

Я прохожу мимо него, даже не взглянув на дверь. Я слышу его голос за спиной: «Полина Сергеевна, вам нужно подождать…», но я не останавливаюсь.

Я открываю дверь и захожу.

Матвей сидит за столом, смотрит в монитор. Он поднимает голову, когда я вхожу. Я вижу, как он хмурится. Он не ждал меня.

— Ты не постучалась, — говорит он.

— Я не собираюсь стучаться, когда мне есть что сказать.

Он откидывается на спинку кресла, складывает руки на груди. Он не выглядит удивлённым. Он выглядит уставшим. Или раздражённым. Я не знаю.

— Что случилось?

— Ты знаешь что, — я подхожу к его столу. — Та девушка. Лена. Ты уволил её.

— Я увольняю многих людей, — он пожимает плечами. — Она одна из них.

— Она сказала, что ошибка в документах была не её.

— Она так говорит.

— Она не врёт, — говорю я. — Ты видел её лицо? Ты слышал, что она сказала?

— Она нарушила порядок. Она кинула в меня помидорами. В тебя, кстати, тоже.

— Она не хотела попасть в меня, — я делаю шаг вперёд. — Она хотела быть услышанной. И ты вышвырнул её, как мусор.

— Она была уволена по закону.

— Закону? — я чувствую, как внутри закипает злость. — Ты говоришь о законе, когда она не знает, как платить за лекарства своей матери? Когда у неё два маленьких брата, которые не понимают, почему сестра плачет по ночам?

Он смотрит на меня. Я вижу, как его челюсть напрягается. Но он молчит.

— Ты родился с золотой ложкой во рту, Матвей, — говорю я. — Ты никогда не стоял в очереди за едой. Ты никогда не боялся, что завтра нечем будет заплатить. Ты не знаешь, через что проходят люди, когда их выбрасывают на улицу.

— Ты думаешь, что знаешь меня? — его голос становится тише.

— Я знаю, что ты не знаешь их, — я смотрю ему в глаза. — Ты ставишь галочки в своих отчётах, не думая о том, что за ними стоят люди. Ты даже не дал ей шанса объясниться.

— Это не моя работа — давать шансы.

— А чья? — я почти кричу. — Ты думаешь, что ты просто машина для принятия решений? Ты думаешь, что ты выше всех?

Он встаёт. Медленно. Он смотрит на меня, и я вижу в его глазах усталость.

— Ты не знаешь, что я делаю каждый день, чтобы это здание не рухнуло, — говорит он тихо. — Ты не знаешь, сколько людей зависят от каждого моего решения.

— Я знаю только то, что я видела сегодня, — говорю я. — И я видела женщину, которая плакала на скамейке, потому что не знала, как жить дальше. А ты сидишь здесь, в своём кабинете, и не хочешь даже подумать о том, что, возможно, ошибся.

— Я не ошибся.

— Ты ошибаешься каждый раз, когда выбираешь цифры вместо людей, — я смотрю на него. — И если ты думаешь, что я стану частью этого мира, который перемалывает людей, ты ошибаешься.

Я смотрю на него, и он не отводит взгляда. Я вижу, как его пальцы сжимают спинку стула. Я вижу, что он не знает, что сказать.

Я разворачиваюсь и иду к двери.

— Полина, — говорит он за спиной. — Ты не знаешь всех деталей.

— Тогда расскажи мне, — я останавливаюсь, но не поворачиваюсь. — Объясни.

Тишина. Долгая.

— Я не могу, — говорит он.

Я открываю дверь и выхожу.

Я прохожу мимо Максима, который стоит у дверей, опустив глаза. Я прохожу мимо Алисы, которая появилась в коридоре. Она смотрит на меня с лёгкой усмешкой. Но я не смотрю на неё.

Я выхожу из здания.

Ветер бьёт в лицо. Холодный, влажный. Я глубоко дышу, пытаясь унять дрожь в руках.

Я сажусь в машину и смотрю на свои руки.

Они не дрожат.

— Ты сделала это, — говорю я вслух. — Ты сказала ему всё. И ты не ошиблась.

Я завожу двигатель и уезжаю.

Стеклянная башня исчезает в зеркале заднего вида.

Я не знаю, что будет дальше. Но я чувствую, что выиграла этот раунд.

Потому что он не нашёл, что ответить.

Проходит несколько дней.

Я приезжаю в отель, сажусь за стол в кабинете отца, открываю ноутбук. Счета, отчёты, письма. Всё как обычно. Но внутри — тяжесть. Она не уходит, даже когда я пытаюсь забыться в работе.

Я перечитываю документы, проверяю брони, разговариваю с поставщиками. Голос звучит ровно, я улыбаюсь, когда нужно, но мысли — о нём. О его лице, когда я сказала ему всё. О том, как он смотрел на меня, когда я выходила из кабинета. Он хотел что-то сказать. Я чувствовала это. Но он промолчал.

Я закрываю ноутбук и смотрю в окно. Город за стеклом — как всегда: машины, люди, светофоры. Он не замечает, что у меня внутри. Никто не замечает.

Вечером я приезжаю домой, сажусь на кровать и смотрю в стену. Я не знаю, что мне делать. Я сказала ему всё, что думала. Я защитила ту девушку. Я не сдалась. Но внутри всё равно пусто. И я злюсь на себя за то, что снова думаю о нём.

— Ты не должна думать о нём, — говорю я в пустоту.

Но я думаю. Снова и снова.

Я приезжаю к особняку Горских к вечеру.

Солнце уже садится, и длинные тени ложатся на дорожки. Я паркуюсь у ворот, выхожу из машины. Мне нужно забрать свою машину, которую я оставила здесь ещё в прошлый раз. Я могла бы просто взять ключи и уехать. Но я чувствую, что должна войти. Хотя бы поздороваться.

Я захожу в дом.

В холле — тишина. Где-то в глубине гостиной слышны голоса. Я прохожу к дверям и заглядываю внутрь. Константин сидит в кресле, читает что-то в планшете. Рядом — Татьяна, она пьёт чай. Они поднимают головы, когда я вхожу.

— Полина! — Константин улыбается, откладывает планшет. — Какая приятная неожиданность. Проходи, садись.

Я делаю шаг вперёд.

— Я просто зашла за машиной, — говорю я. — Не хотела мешать.

— Ты никогда не мешаешь, — он машет рукой. — Татьяна, принеси ещё чай. Мы тут как раз обсуждали, что я скучаю по хорошей партии в шахматы.

— Ты играешь в шахматы? — я поднимаю бровь.

— Когда-то играл, — он улыбается. — Но сейчас никто не хочет играть со стариком. Матвей не любит, Татьяна говорит, что это скучно. А ты как? Не хочешь партию?

Я смотрю на него. Он смотрит на меня с лёгкой улыбкой, и я понимаю — он не просто предлагает игру. Он проверяет меня. Он хочет увидеть, что я за человек.

— Я не очень хорошо играю, — говорю я.

— Я тоже, — он усмехается. — Но это весело.

Татьяна ставит чашку на стол. Я вижу её взгляд. Она не ожидала, что я соглашусь. Она смотрит на меня с лёгким удивлением.

— Я сыграю, — говорю я.

Константин улыбается.

— Отлично, — он поднимается и выходит из гостиной.

Татьяна смотрит на меня.

— Ты уверена? — она спрашивает тихо.

— В чём?

— Он играет не для развлечения, — говорит она. — Он проверяет людей.

— Я знаю, — отвечаю я. — Я не боюсь проверок.

Я сажусь за шахматный столик. Константин возвращается с доской и фигурами. Он устанавливает их, пододвигает ко мне.

— Белые твои, — говорит он. — Начинай.

Я смотрю на фигуры. Я не играла много лет. Но я помню основы. И я вижу его глаза, которые смотрят на меня с интересом.

Я делаю первый ход.

Пешка на E4.

Он улыбается и начинает свою партию.

Мы играем молча. Я чувствую его взгляд на себе. Он проверяет не мой уровень игры. Он проверяет, как я принимаю решения. Быстро или медленно. Спокойно или нервно.

Я не нервничаю.

Я просто играю.

Через десять минут я беру его ферзя. Он усмехается.

— Неплохо, — говорит он. — Ты не так проста, как кажешься.

— Я всегда так, — говорю я. — И не собираюсь меняться.

Он смотрит на меня с уважением.

Через полчаса партия заканчивается. Я выигрываю. Константин откидывается на спинку кресла, глядя на доску.

— Хорошая игра, — говорит он. — Ты — не просто красивое лицо. Я рад, что ты пришла.

— Я тоже рада, — говорю я.

Татьяна наблюдает за нами. В её глазах — смесь удивления и беспокойства. Она не ожидала, что я соглашусь. Не ожидала, что я выиграю. Она смотрит на меня так, будто я не та, кем казалась.

Я чувствую, что сегодня я сделала ещё один шаг в их мир.

И мне это нравится.

Константин уходит, оставляя меня наедине с шахматной доской. Я смотрю на фигуры, на свои пальцы, которые сжимают короля. Я выиграла. Но я чувствую, что это была не просто игра.

Я встаю и выхожу в холл. Татьяна уже ушла в свои комнаты. Я слышу, как где-то наверху хлопает дверь. Тишина. Только часы тикают в гостиной.

Я прохожу мимо лестницы и замечаю дверь, которая всегда была закрыта. Она приоткрыта. Я заглядываю — внутри комната, полная старых вещей. Шкафы, коробки, пыльные книги. Комната дедушки. Его кабинет, который никто не трогал.

Я закрываю дверь в кабинет дедушки и остаюсь одна в тишине. В комнате пахнет пылью и старыми вещами — запах, который будто впитался в стены за десятилетия. Я подхожу к стопке коробок, стоящих у стены. Кто-то начал их разбирать, но бросил на полпути.

Я сажусь на пол и открываю первую коробку. Старые письма, счета, какие-то документы. Я перебираю их, не зная, что ищу. Но руки тянутся к книгам, к потрёпанным блокнотам. И вдруг я нащупываю что-то твёрдое на дне — кожаная обложка. Старая, потёртая, с золотым тиснением, почти стёртым от времени.

Дневник.

Я открываю его. Почерк — старый, но аккуратный. Даты — почти сорок лет назад. Я листаю страницы, читаю обрывки. Записи о семье, о работе, о том, как он переживал за сыновей. Я почти закрываю дневник, но на одной из страниц замечаю фразу, от которой внутри всё холодеет.

«Я должен был защитить её. Я не знал, что так будет. Она была молода, и я любил её. Но она ушла. И я не могу простить себя, что не смог уберечь».

Я переворачиваю страницу. Дальше — обрывки. Он пишет о какой-то женщине, которую любил. Она умерла при странных обстоятельствах. Он не верит, что это был несчастный случай.

«Я знаю, кто это сделал. Но я не могу доказать».

Я застываю, сжимая дневник в руках. Пальцы дрожат. Я перечитываю ещё раз, и вдруг внутри разливается холод. Проклятие. Оно реально. И дедушка знал об этом.

Я слышу шаги в коридоре. Быстрые, тяжёлые. Я узнаю их. Его шаги.

Я быстро прячу дневник в сумку, застёгиваю молнию. Встаю, поправляю платье. Дверь открывается, и он входит.

Матвей останавливается на пороге. Он смотрит на меня. На мои руки, которые сжимают сумку. На лицо, которое я пытаюсь сделать спокойным.

— Что ты здесь делаешь? — голос ровный, холодный.

— Я зашла за машиной, — отвечаю я. — Константин предложил сыграть в шахматы.

— И ты согласилась.

— Да. Я выиграла.

— Я знаю, — он подходит ближе. — Но это не объясняет, почему ты здесь. В этой комнате. Одна.

— Я помогала разбирать вещи. Там были коробки. Я подумала, что нужно помочь.

— Мне не нужна твоя помощь.

— Я не для тебя помогала, — я смотрю на него. — Я просто хотела помочь.

— Тогда почему ты выглядишь так, будто тебя застали на месте преступления?

Я чувствую, как сердце начинает биться чаще. Мне кажется, что он видит дневник сквозь ткань сумки. Я сжимаю ручку крепче.

— Я не знаю, о чём ты говоришь, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Ты знаешь, — он делает ещё шаг вперёд. — Ты что-то взяла.

— Я ничего не брала.

— Я видел, как ты прятала что-то в сумку.

Я молчу. Воздух между нами становится плотным. Я чувствую, как внутри поднимается злость. На него. На эту ситуацию. На то, что я должна оправдываться.

— Это не твоё дело, — говорю я. — Я помогала разбирать вещи. Я не должна отчитываться перед тобой.

— Это мой дом, — он говорит тихо. — Я имею право знать, что ты выносишь отсюда.

— Ты не имеешь права допрашивать меня, — я делаю шаг к двери. — Я ухожу.

— Полина, — его голос звучит мягче. Но он всё ещё стоит у меня на пути.

Я останавливаюсь. Мы смотрим друг на друга. Между нами — тишина, и я чувствую, как она становится тяжёлой.

— Я просто хочу, чтобы ты перестала врать, — говорит он.

— Я не вру.

— Ты всегда врёшь. Даже когда молчишь.

Я смотрю на него. Я чувствую, как внутри дрожит что-то, чему я не даю имени.

Я делаю шаг вперёд. Он не двигается. Я чувствую его дыхание на своём лице.

— Я ухожу, — говорю я.

— Да, — он отступает в сторону.

Я прохожу мимо него, чувствуя его взгляд на своей спине.

Я выхожу из дома, сажусь в машину и закрываю дверцу.

Я нажимаю на газ, и машина срывается с места.

Особняк Горских исчезает в зеркале заднего вида — сначала тёмный силуэт, потом пятно, потом ничего. Только дорога, фонари и ночь. Я выдыхаю, сжимая руль, чувствуя, как холодный пластик впивается в кожу.

— Ты справилась, — говорю я себе. — Ты просто уехала.

Я смотрю в зеркало заднего вида.

И вижу её.

Она стоит у окна на втором этаже. Того самого, из которого я смотрела перед тем, как уехать. Её лицо — бледное, почти прозрачное в лунном свете. Она не двигается. Она просто смотрит на меня.

Я замираю. Я не могу дышать. Я смотрю в зеркало, а она смотрит на меня. Через стекло. Через расстояние. Через время.

Внутри — холод. Он поднимается откуда-то из груди, разливается по телу, сковывает руки, ноги, горло. Я хочу нажать на газ, но не могу.

Она медленно поднимает руку. И указывает на меня.

Я давлю на газ.

Машина рвётся вперёд. Я не смотрю в зеркало. Я смотрю на дорогу, на фонари, которые проносятся мимо, на тени, которые пляшут в свете фар. Я чувствую, как сердце колотится в горле, как воздух не успевает заполнять лёгкие.

Я поворачиваю на главную дорогу. Я еду быстрее. Быстрее. Чтобы оставить это за спиной.

Я смотрю в зеркало.

Она всё ещё там.

Она стоит на обочине. Я вижу её в свете фар проезжающей мимо машины. Её платье развевается на ветру. Её лицо повёрнуто ко мне. Она не исчезает.

Я не понимаю, как это возможно. Я не понимаю, что происходит. Я не понимаю, кто она. Но я знаю одно: она не отпустит меня. Она идёт за мной.

Я продолжаю ехать. Я не останавливаюсь. Я не смотрю в зеркало.

Но я чувствую её взгляд на своей спине.

И я знаю, что когда я приеду домой — я не открою дверь. Я не выйду из машины.

Потому что она будет ждать меня.

В темноте. В зеркале. В моей голове.

Я не знаю, что я видела.

Но я знаю, что это не был сон.

КОНЕЦ ГЛАВЫ 4.

ГЛАВА 5. «Экспозиция»

Я сижу на кровати, поджав ноги, и смотрю на дневник.

Он лежит передо мной, раскрытый на середине, кожаная обложка пахнет пылью и временем. На коленях — холод от бумаги, который просачивается сквозь пижамные штаны.

Я читаю одни и те же строки уже в четвёртый раз.

«Она была молода. Я любил её. Я должен был защитить её. Я не смог».

Никаких имён. Никаких дат. Только обрывки чувств. Он пишет о ней, как о потере, которую не может пережить, но он никогда не говорит, что случилось. Он не говорит, кто она. Он не говорит, как она умерла.

Я переворачиваю страницу. Дальше — пустота.

Я закрываю дневник и откидываюсь на спинку кровати. Я смотрю в потолок. Тишина. Только часы тикают на стене и ветер шуршит за окном.

— Кто ты? — шепчу я в пустоту.

Дневник не отвечает.

Я сажусь и достаю ноутбук. Открываю браузер. Пальцы дрожат, когда я печатаю: «проклятие семьи Горских».

Страница загружается.

Первая ссылка — старая статья из жёлтой газеты. Заголовок: «Семейная трагедия: невеста Горского найдена мёртвой».

Я открываю.

Текст короткий. Без подробностей. Просто факты: «Молодая женщина, личность не установлена, была найдена мёртвой в своём доме. Семья Горских отказалась от комментариев».

Я прокручиваю дальше.

Вторая статья — «Смерть невесты: несчастный случай или проклятие?» Там есть цитата какого-то историка: «В роду Горских ходят слухи о проклятии. Говорят, что каждая первая невеста старшего сына умирает при странных обстоятельствах. Однако документальных подтверждений нет».

Я чувствую, как внутри разливается холод.

Я открываю третью статью. Четвёртую. Пятую.

Все они говорят об одном и том же. Смерть. Странные обстоятельства. Молчание семьи.

Я смотрю на дневник. Потом на ноутбук.

Это не просто слухи. Это правда. И дедушка Матвея знал о ней. Он пытался защитить ту женщину. И он не смог.

Я закрываю ноутбук и смотрю на дневник.