Пока смерть не разлучит нас

— Мой брат, Матвей, — он кивает в нашу сторону. — И его прекрасная невеста, Полина. Они пришли поддержать меня.

Толпа оборачивается. Я чувствую десятки взглядов на себе. На моей короткой юбке, на моих открытых плечах. Кто-то узнаёт меня. Я слышу шёпот: «Это та самая… с фото…». Я не отвожу взгляда. Я смотрю на сцену. Я улыбаюсь. Я не боюсь.

— Спасибо, что вы здесь, — говорит Даниил. — Для меня это много значит.

Из зала раздаётся голос:

— Поцелуй! Поцелуй их!

Я чувствую, как напрягается Матвей рядом. Я смотрю на него. Он смотрит на меня. В его глазах — вызов. Он не знает, что я сделаю. Он ждёт.

Толпа подхватывает:

— Поцелуй! Поцелуй! Поцелуй!

Даниил ухмыляется в микрофон:

— Ну, вы слышали. Не разочаровывайте публику.

Матвей медленно поворачивается ко мне. Его рука находит мою талию, пальцы сжимаются на ткани топа, притягивая меня ближе. Я чувствую его дыхание на своих губах — тёплое, сбивчивое, с лёгким привкусом виски. Его глаза смотрят на меня, и в них — не холод, не приказ, а что-то другое, тёмное, глубокое, от чего внутри всё переворачивается.

— Не бойся, — шепчет он. — Это просто игра.

— Я никогда не боюсь, — отвечаю я.

Он наклоняется, и я чувствую, как его пальцы скользят по моей спине, прижимая меня к нему. Я чувствую жар его тела сквозь ткань рубашки. Я чувствую биение его сердца — быстрое, неровное.

Его губы касаются моих. Медленно. Почти невесомо. Я чувствую его вкус — горьковатый, с ноткой виски и чего-то тёплого, что я не могу назвать. Его пальцы вжимаются в мою спину, и поцелуй становится глубже, жарче. Он не целует меня как актёра для толпы. Он целует меня так, будто я — единственное, что существует в этом мире.

Я чувствую, как его язык касается моих губ. Я слышу, как толпа взрывается свистом и аплодисментами, но звук доходит до меня сквозь вату. Я чувствую только его. Его руку на своей талии. Его дыхание. Его губы, которые не отпускают меня.

Я забываю, где я. Забываю, зачем я здесь. Я чувствую только огонь, который разливается где-то глубоко внутри.

Он медленно отстраняется. Наши губы почти касаются, и я чувствую его дыхание на своей коже. Его глаза смотрят на меня — тёмные, влажные, горячие. В них — то же самое, что я чувствую внутри.

Толпа беснуется. Свет стробоскопов мигает. Даниил что-то кричит в микрофон, но я не слышу его.

Матвей не отпускает меня. Он смотрит на меня, и я вижу, как его пальцы всё ещё сжимают ткань топа. Я вижу, как он сглатывает. Я вижу, как он пытается взять себя в руки.

— Что это было? — спрашиваю я шёпотом. Голос дрожит.

— Я не знаю, — отвечает он. Его голос — низкий, хриплый, без защиты. — Но я хочу, чтобы это повторилось.

Мы смотрим друг на друга. Между нами — свет, музыка, шум толпы. Но они не существуют. Есть только он и я.

Я не отвожу взгляда.

Он не отпускает меня.

Мы стоим так, пока музыканты не начинают играть следующую песню.

КОНЕЦ ГЛАВЫ 5.

ГЛАВА 6. «Тени и отражения»

Солнце бьёт в глаза. Я не закрывала шторы. Не помню, когда заснула. Помню только его губы — сухие, горячие, настойчивые. Как он прижимал меня к себе, пальцы впивались в спину, дыхание на коже. И голос: «Я хочу, чтобы это повторилось».

Повторилось.

Повторилось.

Повторилось.

Словно пластинка, которую заело, и игла проигрывает один и тот же отрывок снова и снова, пока я не готова сойти с ума.

Лежу на спине, смотрю в потолок. Серый, в трещинах, с жёлтым разводом от протечки. Кажется, он пульсирует в такт моему сердцу. Или это у меня внутри пульсирует что-то, чему я не даю имени. Тёплое, липкое, чужеродное. Я ненавижу это чувство. Ненавижу, что оно появляется. Ненавижу, что я не могу его контролировать.

— Ты не должна думать о нём. — голос хриплый, срывается.

Молчание. Только где-то за окном сигналит машина, и ветер гоняет по стеклу сухой лист. Как будто город смеётся надо мной.

Сажусь. Спускаю ноги. Пол ледяной, паркетный, каждая дощечка — как приговор. Шаг, второй, третий. Холод поднимается по ногам, добирается до груди. Иду в ванную. Вода ледяная, я подношу ладони, умываюсь, плескаю в лицо, пока кожа не начинает гореть. Смотрю на себя в зеркало — мокрое отражение, бледное, волосы слиплись у висков, глаза живые. Слишком живые. Бесятся, сверкают, выдают меня с головой.

— Ты не влюбишься. — шепчу я в зеркало. — Ты не можешь.

Зеркало молчит. Но я знаю, что оно врёт. Как и я.

Из ванной в комнату — шаги босых ног по пыльному паркету. Джинсы, свитер, куртка — всё накидываю за секунды. Волосы в хвост. Не хочу быть красивой. Хочу исчезнуть. Стать тенью. Чтобы он не увидел меня, не почувствовал, не вспомнил. Чтобы я сама перестала вспоминать его руки.

На кухне — банка с кофе, чайник уже остыл, но я не грею. Заливаю кипятком из термоса. Черный, горький, обжигающий нёбо и горло. Пью стоя, прислонившись к подоконнику, глядя на улицу. Дворник методично гоняет метлой листья, в соседнем окне женщина выбивает ковёр, облака ползут над крышами — серые, тяжёлые, как у меня внутри.

Кофе допит. Кружка звякает о металл раковины. Я слышу её звук, и он становится точкой невозврата. Я беру ключи, хватаю сумку, вылетаю из дома.

Дверь за спиной — глухой хлопок.

Воздух на улице — резкий, холодный, с запахом мокрого асфальта. Я вдыхаю полной грудью, но он не вымывает его. Его запах. Я помню его — дым, виски, кожу и что-то ещё, чему нет названия.

Сажусь в машину. Руль под пальцами ледяной, сжимаю до побелевших костяшек. Смотрю вперёд, на дорогу, которая ведёт в отель. Всё как всегда. Долги, бумаги, запах старого дерева, тишина.

Я завожу двигатель и выезжаю со двора.

— Ты справишься. — говорю я.

Но я не верю себе. И в зеркале заднего вида на мгновение мне кажется, что я вижу её — ту женщину, которая улыбается мне из прошлого.

Кабинет отца встречает меня тишиной. Пахнет старым деревом и бумагой, осевшей пылью на папках — тех, что я завалила всем, что должна перебрать, но руки не доходят. Стопки документов на столе — счета, квитанции, контракты. Я сажусь в его кресло, чувствуя, как знакомое тепло разливается под коленями. Отец всегда говорил, что в этом кресле нужно сидеть с прямой спиной, иначе потеряешь контроль. Я сижу прямо. Контроль — единственное, что у меня осталось.

Открываю ноутбук. На экране — цифры. Расходы, доходы, долги. Всё как обычно. Плюс — приятная строка финансирования от «Сияния». Поступление идёт, как по расписанию. Это облегчает дыхание, но не сердце. Оно бьётся в ритме другого города.

Я пытаюсь вчитаться в текст договора, но слова расплываются. Вижу его лицо. Его губы. Как он наклоняется ко мне в том коридоре, когда музыка стучала по стенам. Как его пальцы касались моей шеи. Как он целовал меня — и я позволила ему.

Закрываю ноутбук.

Смотрю в окно. Утро разливается по городу мутным светом, как неразбавленный чай. Люди идут по своим делам, не зная, что я сейчас сижу здесь и пережёвываю вчерашний вечер. Смотрю на телефон. Экран чёрный — ни одного уведомления. Он не написал. Не позвонил. Я бы хотела злиться на это, но внутри — только странная пустота.

— Идиотка, — говорю я себе. — Ты ждёшь, что он напишет? Зачем?

В ответ — тишина. Только шаги за дверью — кто-то из персонала проходит по коридору. Хруст бумаги под пальцами. Я снова открываю ноутбук, смотрю на цифры, пытаюсь заставить себя работать. Я перечитываю один и тот же пункт уже третий раз, но смысл не доходит.

Беру телефон. Открываю чат с Матвеем. Последнее сообщение — то, что он прислал тогда, когда звал меня на концерт. Я не отвечала. Не хотела казаться слишком доступной. Сейчас я смотрю на этот текст, и мне хочется написать ему. Что-нибудь. Любое.

«Привет».

Нет. Слишком просто.

«Спасибо за вчерашний вечер».

Тоже нет — звучит как дежурная фраза, которую говорят, когда не знают, что ещё сказать.

Я стираю всё. Кладу телефон на стол экраном вниз.

Внутри — злость. На него. На себя. На то, что он занимает мои мысли.

Пытаюсь снова взяться за работу, но пальцы сами набирают что-то в поисковике: «проклятие Горских». Снова статьи, снова обрывки. Ничего нового. Только то же самое, что я читала вчера.

Закрываю вкладку.

Я встаю из-за стола, подхожу к окну. Прижимаю ладонь к стеклу. Оно холодное, как мысль, что я не могу контролировать то, что происходит в груди.

— Это просто сделка, — шепчу я. — Ты помнишь?

Но слова звучат как оправдание.

За стеклом город течёт дальше. Над крышами плывут облака. Где-то там он тоже сейчас сидит за столом, и я не знаю, думает ли он о том же.

Стекло от пола до потолка. Серое небо вдавливается в город. Он стоит у окна, руки в карманах брюк. Слышит, как открывается дверь. Слышит её шаги — быстрые, уверенные. Она всегда входит так, будто владеет этим миром. Или думает, что владеет.

— Ты вызывал, — голос Алисы — ровный, без эмоций.

— Ты знаешь зачем.

Она садится в кресло напротив его стола. Скрещивает ноги. Поправляет волосы. Она знает, что красивая. Она знает, что он это видит. Всегда видит. Он не дурак.

— Я не буду играть в угадайки, Матвей.

Он поворачивается. Медленно. Взгляд — тяжёлый, как свинцовая пластина. Идёт к столу, садится в своё кресло, берёт планшет. Она смотрит на экран, когда он протягивает его ей.

На экране — она. Или её тень. Фото, на котором она стоит в дверях студии, держит телефон, наводит камеру на Полину.

— Ты, — говорит он. — Это ты слила эти фото.

Алиса не моргает. Смотрит на экран, потом на него. Холодная усмешка.

— Докажи.

— Я уже доказал, — он откладывает планшет. — Вопрос не в том, как я узнал. Вопрос в том, зачем.

— Зачем? — она наклоняет голову. — Ты серьёзно? Ты спрашиваешь меня, зачем я защищаю то, что принадлежит мне?

— Я тебе не принадлежу.

— Ты должен был принадлежать мне, — её голос становится жёстче. — Матвей, мы выросли вместе. Я знаю тебя лучше, чем она. Я знаю, что ты любишь, что ненавидишь, что ешь на завтрак. А она? Она просто девушка из отеля, которую твоя мать выбрала вместо меня. Вместо меня, Матвей.

Он сжимает челюсть. Глаза становятся холоднее.

— Моя мать не выбирала её вместо тебя. Она выбрала её для меня. Это не одно и то же.

— Ты прав, — Алиса поднимается. — Она выбрала Полину, потому что хотела, чтобы ты был с ней. А я — я осталась за бортом. Как ты думаешь, что я чувствую, когда вижу тебя с ней?

— Это не имеет значения.

— Имеет, — она подходит ближе. — Ты женишься на ней, потому что так решила твоя мать. Не потому что ты любишь её. Зачем тебе это, Матвей? Зачем тебе брак без чувств?

Он молчит. Смотрит на неё.

— Ты не знаешь, что я чувствую, — говорит он тихо.

— Знаю, — она смотрит ему в глаза. — Ты делаешь это из долга. Ты всегда делаешь всё из долга. Но ты не должен жениться на ней. Ты можешь выбрать меня. Мы можем быть вместе. По-настоящему.

Он медленно поднимается. Его лицо — каменная маска.

— То, что между мной и Полиной, — это не твоё дело. Ты сделала то, что сделала. Запомни одно — если это повторится, я не буду разговаривать с тобой. Ты просто исчезнешь из моей жизни. Совсем.

Она смотрит на него. Её глаза темнеют.

— Ты не сделаешь этого.

— Сделаю.

В тишине повисает напряжение. Стеклянная стена отражает их обоих — она смотрит на него с вызовом, он — на неё с холодной решимостью.

— Ты ещё пожалеешь, Матвей, — она берёт сумочку, направляется к двери. — Когда поймёшь, что она никогда не сможет дать тебе того, что могу дать я.

Дверь закрывается за ней. Звук шагов затихает в коридоре.

Он остаётся один.

Смотрит на планшет. На фото. На неё.

«Зачем тебе брак без чувств?»

Её слова застревают в голове. Он не знает ответа.

Он поворачивается к окну. Город под ним дышит серым туманом. Он думает о Полине. О том, что она делает с ним. О том, что он сам не понимает, что происходит.

Дверь в кабинет открывается без стука. Я знаю, кто это, даже не поднимая головы. Только он входит так — шумно, тяжело, как будто он не человек, а грузовик, который влетел в помещение.

— Полин, — голос Егора, счастливый, возбуждённый. — Ты не представляешь!

Я поднимаю глаза. Он стоит в дверях, улыбается от уха до уха. В руках — папка с документами. Он выглядит так, будто только что выиграл в лотерею.

— Что? — я откидываюсь на спинку кресла.

Он подходит, кладёт папку на стол, открывает её. Внутри — бумаги. Счета. Отчёты. Цифры, которые выглядят так, будто кто-то их перекрасил из красного в зелёный.

— Посмотри, — он тычет пальцем в строчку. — Они перечислили деньги. Всё, что мы просили. И даже больше.

Я смотрю на цифры. Сердце пропускает удар. Сумма на счету больше, чем я видела за последние три года. Мы могли бы закрыть все долги. Мы могли бы дышать.

— Это всё «Сияние», — продолжает Егор. — Они перечислили аванс. Говорят, что это часть финансирования отеля. Мы теперь можем закончить стройку. Можем нанять персонал. Можем…

— Я знаю, — перебиваю я.

Он замирает. Смотрит на меня.

— Ты не рада?

— Рада, — я убираю руки от стола и закрываю папку. — Конечно, рада. Мы выжили.

— Тогда почему ты так выглядишь?

Я не отвечаю.

Я смотрю на папку, на цифры, на его счастливое лицо. Он не знает. Он не знает, сколько это стоило. Он не знает, чем я плачу за эти деньги. Он думает, что это просто удача. А я знаю, что это — цена. Моя цена.

— Я просто устала, — говорю я.

— Полин…

— Всё хорошо, Егор. Я рада. Правда.

Я встаю, подхожу к окну. Смотрю на город. Где-то там — он. Матвей. Тот, кто подписал эти бумаги. Тот, кто спас наш отель. Тот, кто даже не знает, что я чувствую сейчас.

— Мы теперь можем дышать, — говорит Егор за спиной.

— Да, — отвечаю я. — Можем.

Голос звучит ровно, но внутри — горечь. Я знаю, что эта свобода стоит мне другой. Моей. Но я не говорю этого.

Я слышу, как он закрывает папку. Как его шаги направляются к двери.

— Спасибо, Полина, — говорит он. — Я знаю, что ты сделала.

— Не за что.

Дверь закрывается. Я остаюсь одна. Смотрю на свои руки. Они лежат на подоконнике — неподвижные, холодные. Я сжимаю их в кулак.

— Это просто сделка, — шепчу я. — Ты помнишь?

Но я не верю себе.

Малая гостиная утопает в полумраке. Шторы затянуты, свет пробивается только через щель в тяжёлой ткани, оставляя на паркете золотую полосу. Татьяна сидит в кресле у камина, в руках — чашка с недопитым чаем. Она держит её, но не пьёт. Ждёт.

Дверь открывается, и Алиса входит, неся с собой запах духов и холод уличного воздуха. Она не здоровается. Просто садится напротив, закидывает ногу на ногу, смотрит на Татьяну с вызовом. Она знает, зачем её позвали.

— Я знаю, — говорит Татьяна, не поднимая глаз. — Ты думаешь, я не узнаю? Ты думаешь, у меня нет глаз в этом городе?

— Не понимаю, о чём вы, — Алиса поправляет волосы, но голос дрожит.

— Перестань, — Татьяна поднимает на неё взгляд. Холодный, стальной. Таким взглядом смотрят на тех, кто уже проиграл. — Фото. Студия. Ты. Я знаю всё.

Алиса молчит. Её пальцы сжимаются на сумочке. Она не отводит взгляд, но я вижу, как её дыхание становится глубже.

— Я не позволю тебе разрушить её репутацию, — говорит Татьяна. — Ты слышишь? Это не твоя игра.

— А чья? — Алиса подаётся вперёд. — Ты выбрала её. Ты. Не я. Ты знаешь, что я лучше. Ты знаешь, что я подхожу ему. Что я могу дать ему всё, что нужно. Но ты выбрала её.

Татьяна ставит чашку на стол. Медленно. Её лицо остаётся спокойным.

— Ты получишь то, что хочешь, Алиса, — говорит она тихо. — Просто наберись терпения. Как когда-то сделала я.

Алиса смотрит на неё. В её глазах — вопрос. Но она не задаёт его.

Татьяна откидывается на спинку кресла и смотрит в пустоту. Внутри — голос, который слышит только она: «Ты получишь то, что хочешь, Алиса. Просто наберись терпения. Как когда-то сделала я. Терпение всегда приносит плоды. Терпение — это оружие сильных. Оно сломает ту, что стоит на твоём пути. Ты будешь ждать. Ты будешь смотреть, как она падает. А потом ты поднимешься. Как когда-то поднялась я».

Алиса поднимается. Поправляет платье. Смотрит на Татьяну с холодной благодарностью.

— Хорошо, — говорит она. — Я подожду. Но если она сделает ещё один шаг в его сторону, я не сдержусь.

Она выходит. Дверь за ней закрывается.

Татьяна остаётся одна. Она смотрит на чашку с остывшим чаем. Проводит пальцем по ободку.

— Ты не знаешь, Алиса, — шепчет она в тишину. — Ты не знаешь, как долго я ждала. И как я ждала. Твоя очередь — ещё не пришла.

Она подходит к окну и смотрит в сад. За стеклом — осень. Жёлтые листья падают на дорожки. Где-то там, за воротами, живут её сыновья. И одна из них — та, кого она не любит. И та, кому суждено пасть.

Она улыбается.

Очень тихо.

Гостиная тонет в теплом свете свечей. Стол накрыт на четверых — белая скатерть, фарфор, серебряные приборы. За окном уже ночь, в саду шуршат сухие листья.

Константин сидит во главе стола, неторопливо нарезает мясо. Рядом с ним — Татьяна, она почти не прикасается к еде. Матвей — напротив отца. Даниил — рядом с братом. Семейный ужин — ритуал, который они соблюдают, даже когда внутри всё кипит.

— Я думаю, нам нужно пригласить Полину в гости, — говорит Константин, поднимая голову.

Тишина. Татьяна застывает с вилкой в руке. Матвей не поднимает глаз. Даниил усмехается.

— Хорошая идея, — говорит он. — Я уже скучаю по её шахматным партиям.

— Я не об этом, — Константин смотрит на жену. — Она скоро станет частью нашей семьи. Она должна чувствовать себя здесь как дома.

Татьяна откладывает вилку. Её голос — ровный, но я слышу в нём напряжение.

— Мы уже обсуждали это.

— Мы обсудили свадьбу, — Константин поправляет салфетку. — Я говорю о том, чтобы она просто пришла. Поужинала с нами. Поговорила. Поняла, что здесь её не ждут с камнями за пазухой.

— Я не думаю, что это хорошая идея, — Татьяна берёт бокал с водой. — Сейчас неподходящее время. После того скандала с фото…

— Тем более, — перебивает Константин. — Она должна знать, что мы не отвернулись от неё из-за какой-то глупости.

Матвей молчит. Он смотрит в тарелку, но я вижу, как его пальцы сжимают нож.

— Я согласен с отцом, — вдруг говорит он. Все поворачиваются к нему. — Если она будет моей женой, она должна быть здесь. Это логично.

Татьяна смотрит на него. Я вижу, как её глаза темнеют.

— Хорошо, — говорит она. — Пусть приходит.

Константин кивает, удовлетворённый.

— Отлично. Завтра. Я позвоню Наталье.

Ужин продолжается. Но воздух становится плотнее. Татьяна не говорит ни слова. Матвей молчит. Даниил смотрит на брата с лёгкой улыбкой.

За окном падают листья.

Где-то в доме слышен скрип половиц. Как будто кто-то ходит.

Дом Горских встречает её тишиной. Только где-то на втором этаже слышны шаги, да за окном шуршит ветер в голых ветвях. Она стоит в холле, сжимая в руках пальто, и чувствует, как этот дом — огромный, тёплый, живой — потихоньку становится ей знакомым.

— Полина, — голос Татьяны раздаётся из гостиной. — Проходи.

Она идёт на голос. Татьяна сидит в кресле у камина, на столике перед ней — чай, на подносе — два бокала. Она не улыбается, но и не хмурится. Она просто смотрит, как Полина входит.

— Я рада, что ты пришла, — говорит она, но голос звучит ровно, без эмоций. — Садись.

Полина садится напротив. Чай горячий, с мятой. Она держит чашку, но не пьёт.

— Я хочу, чтобы мы прояснили кое-что, — Татьяна откидывается на спинку кресла. — Фото. Тот скандал. Я знаю, что это не ты. Но я хочу, чтобы подобного больше не повторилось. Ты понимаешь, о чём я говорю?

— Я не контролирую, что другие делают с моими фотографиями.

— Я говорю не о том, что делают другие, — Татьяна смотрит на неё в упор. — Я говорю о тебе. Ты — будущая жена моего сына. Ты должна быть выше этого. Не давай им повода.

Полина молчит. Она не хочет спорить. Она просто кивает.

— Хорошо, — говорит она. — Я поняла.

В гостиную входит Константин, потирая руки.

— Полина! — его голос звучит тепло, почти по-отечески. — Отлично, что ты пришла. Я как раз искал партнёра для партии. Ты не против?

Она улыбается, и впервые в этом доме её улыбка — настоящая.

— Я не против.

Они садятся за шахматный столик. Константин расставляет фигуры, пододвигает к ней белые. Она смотрит на доску и чувствует, как внутри просыпается азарт. Игра — это её стихия. Здесь она не может ошибиться. Здесь всё зависит только от неё.

Они играют молча. Константин хмурится, когда она берёт его слона. Он усмехается, когда она жертвует пешку. Он делает ход, и она видит, что он пытается загнать её в угол. Но она находит выход.

— Мат, — говорит она через сорок минут, ставя короля на доску.

Константин смеётся.

— Ты меня обыграла. Опять. Когда-нибудь я возьму реванш.

— Когда-нибудь, — улыбается она.

Она помогает накрывать ужин. На кухне — привычный запах трав, специй и тёплого хлеба. Зоя Васильевна уже здесь, она молча кивает Полине, протягивая ей нож для зелени. Полина работает быстро, ловко, как будто всегда это делала.

— Ты уже как дома, — замечает Зоя.

— Почти, — отвечает Полина.

Её пальцы режут петрушку. Запах свежей зелени смешивается с ароматом супа, который варится на плите. Где-то в глубине дома слышен смех — Даниил и Матвей о чём-то спорят. Она ловит себя на мысли, что этот дом перестаёт быть чужим.

Но внутри — холод. Потому что она знает, что это всё — часть игры. И кто-то из них не играет по правилам.

Я не знаю, зачем поднялась на второй этаж. Может быть, чтобы скрыться от Татьяниного взгляда. Может быть, чтобы просто побыть одной. Но когда я прохожу мимо его комнаты — я останавливаюсь.

Дверь приоткрыта. Щель в полпальца. Я заглядываю внутрь.

Комната Матвея. Книги до потолка. На столе — ноутбук, бумаги, пустая чашка. Пахнет деревом и чем-то тёплым, что я узнаю за секунду. Я не должна входить. Но я делаю шаг.

На полу у кресла — мяч. Старый, потёртый, с облупившейся кожей. Я наклоняюсь, поднимаю его. Он тёплый от света, который просачивается сквозь щель в шторах. Я провожу пальцами по швам.

— Это был мой мяч.

Голос за спиной. Я вздрагиваю. Поворачиваюсь.

Матвей стоит в дверях. Чёрная рубашка, рукава закатаны. Он смотрит на мяч в моих руках, потом на меня. Его глаза — тёмные, без холода. В них — что-то другое. Я не знаю, что это.

— Ты всегда заходишь без спроса?

— Ты всегда оставляешь дверь открытой?

Он усмехается, и уголок его губ дёргается. Он закрывает дверь, но не до конца. Я слышу щелчок замка.

— Ты пришла за мячом или за мной?

— За мячом, — я протягиваю ему мяч. — Он лежал на полу.

Он не берёт. Делает шаг вперёд. В комнате становится тесно. Воздух — гуще, он давит на плечи, застревает в горле.

— Я вернул работу той девушке, — говорит он.

Я поднимаю голову.

— Лене.

— Зачем?

— Решил пересмотреть правила.

Я смотрю на него. Я не ожидала. Он не должен был. Мы смотрим друг на друга, и в тишине между ними повисает что-то тёплое, почти осязаемое.

— Я переоденусь, — говорит он. — Ты будешь здесь или уйдёшь?

— Я подожду.

— Как хочешь.

Он стягивает рубашку через голову. Я отворачиваюсь к стене, но я чувствую его рядом. Чувствую, как он двигается, как ткань шуршит, как воздух в комнате становится другим — горячим, тяжёлым.

— Ты чего? — его голос — с лёгкой усмешкой.

— В комнате стало жарко.

— А что такого? Я просто переодеваюсь.

Я слышу его улыбку. Я знаю, что она сейчас на его лице.

Звонит телефон.

— Подай мне его, — говорит он.

Я беру телефон с тумбочки, протягиваю ему, не оборачиваясь. Его пальцы касаются моих. Горячие. Он задерживается на мгновение дольше, чем нужно. Я чувствую это.

Я не успеваю отойти.

Он прижимает меня к стене. Его руки на моей талии, его тело — горячее, твёрдое, так близко, что я чувствую, как бьётся его сердце. Или это моё? Я не могу отличить.

— Разве ты зашла в мою комнату, — его голос — ниже, с хрипотцой, от которой у меня перехватывает дыхание, — не для того, чтобы уединиться со мной?

— Откуда у тебя такие мысли берутся?

— Они берутся, — он наклоняется, и его губы почти касаются моих, — когда я вижу, как ты смотришь на меня.

Я смотрю в его глаза. В них — огонь. Тёмный, глубокий, такой, что я чувствую его кожей.

Он почти целует меня. Я чувствую его дыхание на своих губах — тёплое, сбивчивое. Его пальцы сжимают ткань у моей талии. Я чувствую, как его ладонь скользит по моей спине, останавливаясь там, где бьётся пульс.

Я поднимаю руку и касаюсь его груди. Останавливаю.

— Ты так сильно этого хочешь? — я смотрю в его глаза, чувствуя, как голос срывается на шёпот.