Пока смерть не разлучит нас

— Он ждал, чтобы сделать мне выговор, — говорю я.

— Может быть, — она усмехается. — А может, и нет.

Я не знаю, что сказать. Я смотрю на чай.

— Спасибо, — говорю я. — Я поняла.

Я встаю.

— Ты уже уходишь? — Татьяна тоже встаёт.

— Мне нужно в отель.

— Хорошо, — она кивает. — Я провожу тебя до двери.

Мы идём через холл. Я вижу лестницу, уходящую на второй этаж. Его комнату. Его мир.

— Полина, — говорит Татьяна у самой двери. — Я верю в тебя. Не подведи.

Я поворачиваюсь к ней.

— Я постараюсь.

Я берусь за ручку двери, чтобы выйти. Делаю шаг — и сталкиваюсь с кем-то, кто входит с улицы.

Я поднимаю голову.

Матвей.

Он стоит на пороге. В пальто. Плечи мокрые от дождя. Тёмные волосы влажные. Он смотрит на меня сверху вниз.

— Ты здесь? — голос ровный. Без удивления.

— Уже ухожу, — говорю я.

— Отлично.

Я хочу пройти мимо. Он не двигается. Просто стоит в дверях, перекрывая выход.

— Ты не пришла, — говорит он. — Вчера.

— Я знаю.

— Ты подвела меня.

Я смотрю на него. В его глазах — холод. Но не тот, что был раньше. Теперь — что-то другое. Обида? Или он просто разозлён.

— Я тебя не подводила, — говорю я. — Я не обещала тебе ничего.

— Ты обещала быть там.

— Я обещала выйти за тебя замуж, Матвей. Я не обещала присутствовать на всех твоих мероприятиях.

Он усмехается. Сухо. Без тепла.

— Везти такую жену на мероприятие — это как держать в руках бомбу. Никогда не знаешь, когда рванёт.

— Тогда зачем ты согласился? — я смотрю ему в глаза. — Если я такая опасная. Зачем?

Он молчит. Долго.

— Потому что так решили мои родители, — говорит он наконец. — И я подчинился.

— Как и я, — говорю я. — Мы оба подчиняемся. Так что не надо разыгрывать оскорблённую невинность.

Я делаю шаг вперёд. Он не отодвигается. Мы почти касаемся друг друга.

— Ты не должна была приходить сюда сегодня, — говорит он.

— Меня пригласила твоя мать.

— Она слишком добра к тебе.

— Она хочет сохранить сделку, — я смотрю ему в глаза. — Как и ты. Как и я.

Он смотрит на меня. Секунду. Две. Я не опускаю взгляд.

— Ты не хочешь этого брака, — говорит он. — Я вижу.

— Я хочу, чтобы моя семья выжила. Это единственное, что имеет значение.

Он смотрит на меня. В его глазах — что-то меняется.

— Тогда делай, что должна, — говорит он. — И не подводи меня. Ещё раз.

Он отступает в сторону. Пропускает меня.

Я прохожу мимо. Чувствую его запах на секунду. Мокрый дождь, кожа, дерево.

— До свадьбы, — бросаю я через плечо.

— До свадьбы, — отвечает он.

Я выхожу на улицу. Дождь. Холод.

Я не оглядываюсь.

Я иду к машине. Сажусь. Закрываю глаза.

— Что это было? — шепчу я.

Я не знаю ответа. Но я чувствую, как дрожат пальцы на руле.

Я приезжаю в отель и захожу в кабинет отца.

Здесь всё по-прежнему. Стопки бумаг, пыльные папки, пустые кресла. Время застыло в этом кабинете. Как и я.

Я сажусь за стол. Открываю ноутбук. Счета. Долги. Новые квитанции. Я смотрю на цифры, но не вижу их. Перед глазами — его лицо. Его голос: «Ты подвела меня».

Я закрываю ноутбук.

— Не думай о нём, — говорю я вслух.

Но я думаю.

Я встаю. Иду по коридору. Проверяю номера. Говорю с горничными. Проверяю заказ продуктов. Всё как обычно. Всё как всегда. Но внутри — пустота.

Я возвращаюсь в кабинет. Сажусь. Смотрю в окно.

За окном — город. Обычный день. Люди спешат по своим делам. Они не знают, что я сейчас чувствую. Они не знают, что я продала себя. Они не знают, что я боюсь.

Я беру телефон. Ни одного сообщения. Ни от матери. Ни от него. Ни от Татьяны.

Тишина.

Я смотрю на экран и чувствую, как внутри разрастается пустота.

— Ты сделала это, — говорю я себе. — Ты не пошла на мероприятие. Ты сказала ему всё, что думаешь. Ты не сдалась.

Но я не чувствую победы. Я чувствую только усталость.

Через два дня я возвращаюсь в свою обычную жизнь.

Ну, в ту, которую я называю обычной. Я иду в кружок.

Маленькая студия на окраине города. Старые стены, пахнет масляной краской и скипидаром. Здесь всегда тихо. Здесь не нужно играть роль. Здесь я просто — модель. Сижу неподвижно, смотрю в одну точку, и меня рисуют.

Я сажусь на стул. Свет падает на лицо. Тёплый. Я закрываю глаза на секунду.

— Полина, не двигайся, — говорит художник.

Я замираю.

Слышу, как шуршит карандаш по бумаге. Как кто-то смеётся в углу. Как льётся вода из крана. Обычные звуки. Нормальные. Здесь нет долгов. Нет Матвея. Нет матери, которая говорит, что я должна быть идеальной.

Здесь есть только я. И свет. И карандаш.

Я смотрю в стену. Мысли текут медленно. Я думаю о том, как хорошо быть просто частью чужого рисунка. Не играть роль. Не улыбаться. Просто быть.

— Готово, — говорит художник. — Можешь отдохнуть.

Я встаю. Подхожу к мольберту. Смотрю на себя. Чужими глазами. На бумаге — моё лицо. Но оно выглядит спокойным. Почти счастливым.

— Ты хорошо сегодня работала, — говорит он.

— Спасибо, — отвечаю я.

Я собираю вещи. Выхожу на улицу.

Холодно. Вечер. Город шумит.

Я смотрю на свои руки. Они не дрожат. Хотя внутри всё болит.

Но здесь, в студии, я могу дышать.

Я улыбаюсь. Впервые за несколько дней.

Я захожу в дом и сразу слышу, как вибрирует телефон в кармане пальто. Я вешаю его на крючок. Достаю телефон. На экране — незнакомый номер.

Я беру трубку.

— Алло?

— Полина, это Татьяна Горская.

Её голос ровный, деловой. Как всегда. Я уже привыкла к этому тону. В нём нет тепла, но нет и вражды. Просто холодная вежливость.

— Здравствуйте, — говорю я.

— Я звоню, чтобы пригласить тебя на поминки по моему свёкру. Через три дня. В особняке. Вся семья будет.

Я замираю.

— Поминки? — переспрашиваю я.

— Да. Год прошёл с его смерти. Мы собираем близких. Ты тоже должна быть.

Я сжимаю телефон. Она хочет, чтобы я пришла. В их дом. К ним. Среди их родственников.

— Я буду, — говорю я.

— Хорошо, — она делает паузу. — И ещё, Полина… Постарайся не опаздывать. Это будет не только память о дедушке, но и знакомство с семьёй.

— Я поняла.

— Отлично. Приходи к обеду. В три часа. Я буду ждать тебя.

Она вешает трубку.

Я смотрю на телефон. Поминки. Её семья. Она хочет, чтобы я была там.

Я не знаю, что это — забота или проверка. Но я чувствую, что это важный шаг.

Я поднимаюсь к себе. Сажусь на кровать. Смотрю на кулон.

— Ты готова? — спрашиваю я себя.

Я не знаю.

Но я знаю: я должна пойти.

Я захожу в особняк Горских и останавливаюсь на пороге.

Воздух здесь другой. Тяжёлый. Пропитанный ладаном, воском, увядшими цветами и тихой скорбью. Гости в чёрном, приглушённые голоса. Кто-то говорит вполголоса, кто-то зажигает свечи. Всё чинно. Всё по правилам. Как в старом фильме, где смерть — это тоже спектакль.

Я чувствую себя чужой среди них. Но Татьяна замечает меня сразу. Она выходит из глубины холла и кивает мне. Жёстко, как всегда, но в этом жесте нет неприязни.

— Полина, проходи. Ты вовремя. Поможем на кухне.

Я киваю. Я рада, что могу быть полезной. В кухне я чувствую себя увереннее, чем в гостиной среди незнакомых людей.

Я иду за ней. Мы проходим через холл, мимо старых фотографий на стенах, мимо цветочных венков, мимо людей, которые провожают меня взглядами. Я слышу, как кто-то шепчет: «Это она?.. Невеста Матвея?..»

Я стараюсь не вслушиваться.

Кухня огромная. Старая, с высокими потолками и большим деревянным столом. На столе — тарелки, блюда, кастрюли. Три женщины уже работают: одна режет овощи, вторая сервирует закуски, третья поправляет салфетки. Запах пирогов и мяса перебивает ладан. Здесь пахнет жизнью.

Татьяна подводит меня к пожилой женщине в тёмной юбке и белом фартуке.

— Зоя Васильевна, это Полина, — говорит она. — Она поможет тебе.

Зоя Васильевна смотрит на меня. Внимательно, без улыбки. Оценивает.

— Руки есть? — спрашивает она.

— Есть, — отвечаю я.

— Рабочие?

— Рабочие.

— Тогда иди сюда, — она даёт мне нож и капусту. — Нарезай. Тонко. Не люблю грубо.

Я беру нож. В нём есть что-то успокаивающее. Я знаю, что делать. Я выросла в отеле — я умею нарезать, сервировать, убирать. Мои руки помнят эту работу.

Я режу тонко, аккуратно. Зоя наблюдает за мной. Через минуту она одобрительно кивает.

— Молодец. Сразу видно, не принцесса. А то некоторые только руками хлопать умеют.

Я улыбаюсь.

— Я в отеле выросла, — говорю я. — Там всё приходится делать самой.

— Отель — это хорошо, — она берёт другую тарелку. — Работа — это честь. Девушка, которая не боится испачкать руки, — это редкость.

Мы работаем вместе. Я режу, она раскладывает. Молча, но не напряжённо. В какой-то момент я ловлю себя на мысли, что мне здесь хорошо. Среди запаха еды, среди этих простых действий, среди этой женщины, которая не спрашивает меня о прошлом.

Через час я уже знаю, где что лежит. Где салфетки, где вилки, где чай. Я помогаю накрывать стол. Расставляю тарелки, поправляю цветы. Другие женщины подходят, кивают мне.

— Хорошая девушка, — говорит одна. — Аккуратная.

— Лёгкая рука, — говорит вторая. — Глаза добрые.

Я чувствую, что меня принимают. Без лишних слов. Без проверок. Просто потому что я делаю свою работу.

Кто-то из женщин гладит меня по плечу:

— Мы рады, что ты у нас, Полина. Добро пожаловать в семью.

Я поднимаю глаза. Она улыбается. Я киваю. В груди — странное тепло. Не счастье, нет. Что-то тихое, тёплое, как этот дом, который постепенно перестаёт быть чужим.

Я смотрю на свои руки. На них — мука и капустный сок.

Впервые за долгое время я чувствую себя настоящей.

Я услышала их раньше, чем увидела.

Голос Алисы — звонкий, уверенный, перекрывающий гул гостиной. Она смеётся над чем-то, что сказал Матвей. Я слышу этот смех даже сквозь закрытую дверь кухни. Он липкий, как сироп.

Я продолжаю резать зелень. Пальцы не дрожат. Я не позволю им дрожать.

Зоя Васильевна поднимает голову.

— Приехали, — говорит она без эмоций. — Матвей с этой… с Алисой.

— Я знаю, — отвечаю я.

— Ты не пойдёшь встречать?

— Я занята.

Зоя смотрит на меня с лёгкой усмешкой. Она всё понимает. Она знает, кто есть кто в этом доме.

Через несколько минут дверь кухни открывается. Входит одна из женщин:

— Полина, иди в гостиную. Матвей тебя ищет.

Я поднимаю глаза.

— Я сейчас.

Я вытираю руки. Поправляю платье. Смотрю на себя в отражение чайника. Бледная. Уставшая. Но я не покажу этого.

Я захожу в гостиную.

Матвей стоит у камина. Он в строгом чёрном костюме, без галстука. Волосы слегка растрёпаны. Он разговаривает с каким-то мужчиной, но, когда я вхожу, его взгляд скользит по мне и задерживается на секунду. На одну. На две. Потом он отводит глаза.

Алиса рядом. Она в облегающем чёрном платье, с идеальной укладкой. Она держится близко к Матвею, почти касается его плеча. Она смотрит на меня с лёгкой улыбкой — той, которая говорит: «Я здесь. Я рядом с ним. А ты — нет».

Я подхожу к столу. Поправляю салфетки. Я не смотрю на них.

— Полина, — голос Матвея за спиной. — Ты помогаешь на кухне?

— Да, — отвечаю я, не оборачиваясь.

— Хорошо.

Он ничего не добавляет. Я слышу, как он отворачивается.

Алиса подходит ко мне через минуту. Я уже на кухне, собираю пустые тарелки. Она входит следом, закрывает за собой дверь.

— Полина, — говорит она. — Привет. Ты отлично выглядишь.

Я смотрю на неё. Я знаю, что это не комплимент.

— Спасибо, — говорю я. — Ты тоже.

— Я рада, что ты пришла, — она подходит ближе. — Ты уже познакомилась со всеми?

— Почти, — говорю я. — Я помогаю по хозяйству.

— Да, — она улыбается. — Я видела. Ты такая… домашняя. Это мило.

Я сжимаю тарелку в руках.

— Ты что-то хотела, Алиса? — спрашиваю я.

Она усмехается. Делает шаг вперёд. Мы почти касаемся плечами.

— Я просто хочу, чтобы ты знала, — говорит она тихо. — Ты здесь не своя. Ты — просто сделка. Когда всё закончится, я буду рядом с ним. Не ты.

— Ты уже рядом с ним, — говорю я. — Я вижу. Но ты же знаешь, что он женится на мне, а не на тебе.

— Пока, — она смотрит мне в глаза. — Мы не знаем, что будет завтра.

Я не отвожу взгляда.

— Алиса, — говорю я. — Ты его партнёр. Ты его коллега. Ты его друг. Но ты не его невеста. И ты никогда ею не будешь.

Она фыркает.

— Ты думаешь, что победила? — она наклоняет голову. — Ты просто кукла, которую поставили на витрину. Ты даже не знаешь, что тебя ждёт в этом доме.

— А ты знаешь?

Она улыбается. Но в её глазах — холод.

— Я знаю, что ты не сможешь дать ему того, что могу дать я. Ты даже не знаешь, чего он хочет.

— И чего же он хочет? — спрашиваю я.

Она молчит. Потом наклоняется к моему уху и шепчет:

— Тебя там не будет. Когда придёт время, ты уйдёшь. И он забудет, что ты когда-то существовала.

Она отходит. Берёт тарелку с пирожными и выходит из кухни.

Я стою, сжимая тарелку. Пальцы побелели.

Я перевожу дыхание и медленно опускаю тарелку на стол.

Она пытается сломать меня. Она хочет, чтобы я сдалась.

Но я не сдамся.

Я возвращаюсь к работе.

Я поднимаюсь на второй этаж.

Внизу — голоса, звон посуды, тихая музыка. Здесь — тишина. Только мои шаги по старому паркету.

Дверь приоткрыта. Я заглядываю.

Комната. Книги. Фотографии. Гитара на полу. Я понимаю: это его комната.

Я должна уйти. Но я застываю на пороге. Смотрю на фотографию в рамке. Женщина с тёплой улыбкой. Она похожа на него.

Я беру рамку в руки.

— Это моя бабушка, — голос за спиной.

Я вздрагиваю. Поворачиваюсь. Он стоит в дверях.

— Прости, — говорю я. — Я искала ванную.

— Дверь была открыта.

— Я знаю. Я уже ухожу.

Я ставлю рамку на стол. Делаю шаг к двери. Он не двигается.

— Почему ты здесь? — спрашивает он.

— Я же сказала.

— Ты ищешь ванную на втором этаже, хотя знаешь, что гостевая — внизу.

Я молчу. Он прав.

— Ты всегда врёшь, — говорит он.

— А ты всегда такой?

— Какой?

— Холодный.

Он не отвечает. Делает шаг ко мне. Я отступаю. Моя нога задевает гитару.

Я лечу вниз.

Он успевает подхватить меня — его рука обхватывает мою талию, дёргает на себя. Мы оба теряем равновесие и падаем на пол. Я на него. Он на спину. Мои волосы падают ему на лицо. Я чувствую его дыхание — тёплое, сбитое. И в тот же миг, в падении, когда нас бросает друг на друга, мои губы касаются его губ.

Это длится мгновение. Доля секунды. Мягкое столкновение. Я чувствую тепло его губ — сухих, горячих. И запах — дым, дерево, кожа.

Я дёргаюсь назад. Сажусь на полу. Смотрю на него.

Он лежит, не двигаясь. Смотрит на меня.

Я молчу. Он молчит. В комнате тихо, как в гробу. Только моё сердце колотится где-то в горле.

Я вытираю губы тыльной стороной ладони. Он садится. Смотрит на меня. В его глазах — ничего.

— Это было специально? — спрашивает он.

Голос низкий, с хрипотцой. Я смотрю на него, на его губы. Внутри — жар.

— Я случайно упала, — говорю я. — Ты сам меня поймал.

— Ага. Случайно. — он усмехается, но в усмешке нет тепла. — Ты всё делаешь случайно, Полина?

— Я не собиралась целовать тебя.

— А я и не говорил, что ты собиралась. — он встаёт, отряхивает пиджак. — Я просто спросил: это было случайно?

— Да, — я тоже встаю. — Я же сказала.

— Ты всегда так падаешь? — он смотрит мне в глаза. — В нужный момент и в нужное место?

— Что ты хочешь услышать?

— Хочу услышать правду.

— Правда в том, что я не хочу тебя целовать.

— Тогда почему ты не отстранилась?

Я замираю. Я не отстранилась. Я застыла. На секунду. На две.

— Я не успела, — говорю я.

— Ага, — он усмехается. — Не успела.

— Ты всегда такой подозрительный?

— Ты всегда падаешь на чужие губы?

Я сжимаю кулаки. Он дразнит меня. Он видит, что я смущена. И он наслаждается этим.

— Если бы я хотела тебя поцеловать, — говорю я, — я бы сделала это сознательно. А не падая на тебя в комнате, где в любой момент кто-то может зайти.

— И кто же сейчас зайдёт? — он делает шаг ко мне.

— Алиса, — говорю я. — Она ищет тебя.

— Я не слышу её шагов.

— Она близко.

Он смотрит на меня. Я смотрю на него. Между нами — воздух, горячий и плотный.

— Ты боишься её? — спрашивает он.

— Я не боюсь никого.

— Тогда чего ты боишься?

Я молчу. Я знаю ответ. Но я не скажу ему.

Он подходит ещё ближе. Я не отступаю.

— Чего ты боишься, Полина? — повторяет он.

— Тебя, — говорю я.

Он замирает. Смотрит на меня. В его глазах — что-то меняется.

— Хорошо, — говорит он. — Бойся. Но не отворачивайся.

— Я не отворачиваюсь.

— Тогда смотри на меня.

Я смотрю. Не отрывая взгляда. Я чувствую, как его глаза прожигают меня. Как его дыхание касается моего лица.

— Ты — странная, — говорит он.

— Ты тоже.

Он усмехается.

— Это всё, что ты можешь сказать?

— А что ещё я должна сказать?

— Может, правду?

Я смотрю на него. На его губы. На его глаза, которые сейчас не холодные, а горячие, живые.

— Правда в том, — говорю я, — что ты не знаешь, чего хочешь. Ты хочешь меня? Хочешь избавиться от меня? Или просто играешь?

Он смотрит на меня долго. Потом делает шаг назад.

— Я не играю, — говорит он. — Я просто хочу, чтобы ты перестала врать.

— Тогда скажи, чего ты хочешь.

— Я не знаю, — говорит он.

Я смотрю на него. Слышу шаги в коридоре. Алиса.

— Твоя подруга идёт, — говорю я.

— Она не моя подруга.

— Она считает иначе.

Я делаю шаг к двери. Останавливаюсь на пороге.

— Это был случай, — говорю я. — Не придавай этому значения.

— Я и не придаю, — говорит он.

— Хорошо.

Я выхожу.

Прохожу мимо Алисы в коридоре. Она смотрит на меня, прищурившись.

— Ты была в его комнате? — спрашивает она.

— Конечно, я же его невеста, имею право, — отвечаю я и спускаюсь вниз.

Я спускаюсь вниз и выхожу на улицу.

Там уже почти стемнело. Вечерние сумерки опустились на сад. Фонари мягко освещают дорожки, где-то вдалеке слышен смех — кто-то из гостей курит на веранде.

Я иду по дорожке, обхватив себя руками. Вечерний воздух холодный, но я рада ему. Он остужает моё лицо. Мои губы всё ещё горят.

Я делаю шаг, другой. Вдруг я замечаю в тени старого дуба две фигуры.

Матвей и Алиса.

Они стоят близко. Слишком близко. Она что-то говорит ему, положив руку ему на грудь. Он не отстраняется. Он слушает. Я вижу, как её пальцы касаются его пиджака.

Я застываю на месте.

Я хочу отвернуться. Я хочу уйти. Но мои ноги приросли к земле.

Алиса поднимает голову и что-то шепчет ему на ухо. Он не двигается. Он стоит, как статуя.

Моё сердце сжимается. Мне кажется, я чувствую, как оно бьётся в горле.

А потом он поднимает голову.

Он смотрит прямо на меня. Через тени, через расстояние. Наши взгляды встречаются. Я не могу дышать.

Он отстраняется от Алисы. Делает шаг назад.

— Матвей? — голос Алисы недоумевающий.

— Ничего, — говорит он. — Просто показалось.

Я отворачиваюсь. Я иду дальше по дорожке, в другую сторону. Мои шаги быстрые, но я не бегу.

Я слышу, как он говорит ей что-то ещё. Но я не разбираю слов.

Я захожу за угол дома и останавливаюсь. Прислоняюсь к стене. Закрываю глаза.

— Это ничего не значит, — шепчу я. — Это ничего не значит.

Но я чувствую, как внутри что-то сжимается.

Потому что он отстранился от неё. Как только увидел меня.

Потому что он выбрал меня. Хотя бы на секунду.

Я открываю глаза и смотрю на небо.

— Что ты делаешь со мной, Матвей? — шепчу я.

Тишина. И я возвращаюсь в дом.

Я возвращаюсь в дом.

Внутри всё так же — тихие голоса, звяканье посуды, запах ладана и цветов. Я прохожу мимо гостей, мимо стола с едой, мимо цветов, которые уже начали увядать к концу вечера.

Я хочу уйти. Сесть в машину и уехать. Но я чувствую, что не могу. Что-то держит меня здесь.

Я останавливаюсь у окна в коридоре. Смотрю в сад, где ещё минуту назад стояли Матвей и Алиса.

— Ты выглядишь так, будто потеряла что-то, — голос раздаётся сбоку.

Я поворачиваюсь.

Даниил. Он стоит в дверях гостиной, прислонившись плечом к косяку. В руках — чашка с чаем. На губах — лёгкая улыбка. Тёплая. Не как у его брата.

— Я просто устала, — говорю я.

— Это был длинный день, — он подходит ближе. — Ты отлично держалась. Тётя Вера уже говорит, что ты золото, а не невеста.

— Я просто помогала.

— Именно это им и нужно, — он усмехается. — Матвей, например, никогда не помогает на кухне.

— А ты помогаешь? — спрашиваю я.

— Я даже не знаю, где у них ложки лежат, — он смеётся. — Я просто прихожу, ем и исчезаю. Но я не виноват — я музыкант, у меня творческий беспорядок в голове.

— По крайней мере, ты не стоишь и не смотришь, как другие работают, — говорю я. — В отличие от твоего брата. Он даже палец о палец не ударит, чтобы помочь. Только команды раздаёт.

Даниил усмехается.

— О, ты уже заметила. Ну, он у нас такой. Привык, что всё делают за него. А я — другой. Я люблю делать всё сам. И музыку, и ужин, и даже посуду мыть.

— Да ну? — я улыбаюсь.

— Чистая правда, — он поднимает руки вверх. — Могу показать, как я мою посуду. Это очень увлекательное зрелище.

Я смеюсь. Негромко, но искренне.

— Ладно, — он опускает руки. — Я на самом деле подошёл не для этого. У меня есть к тебе предложение.

Он протягивает руку и кладёт мне на ладонь два билета.

— У нас группа. Небольшая. Играем в клубах, иногда на квартирниках. Я на клавишах. Через пару дней выступаем в «Старом городе». Если хочешь — приходи. Там неофициально, без галстуков. Можно просто пить пиво и слушать.

Я смотрю на билеты. Обычные. На них — логотип группы. «Птицы».

— Ты играешь в группе? — я удивлена.

— Да, — он пожимает плечами. — Это моё. Не корпорация, не «Сияние». Просто я и музыка. Ну что, придёшь?

— Я подумаю, — говорю я.

— Подумай, — он подмигивает. — Я сыграю тебе что-нибудь, если хочешь. Но не говори брату, а то он решит, что я пытаюсь украсть у него невесту.

Я убираю билеты в карман.

— Спасибо, — говорю я. — Наверное, я приду.

— Отлично, — он улыбается. — Буду ждать.

Он машет рукой и уходит.

Я остаюсь стоять у окна. Смотрю на билеты в руке.

«Птицы».

Какое дурацкое название.

Но я улыбаюсь. Потому что впервые за весь день я почувствовала себя не частью сделки, а просто человеком. Которого зовут на концерт. Просто так.

Я смотрю в сад. Там уже никого нет.

— Может быть, — говорю я. — Может быть, это будет хорошо.

Я убираю билеты в карман и захожу на кухню, чтобы помочь убрать посуду.

Зоя Васильевна уже там. Она стоит у раковины и пытается закрыть кран, который течёт. Вода капает в раковину с монотонным стуком. Кап. Кап. Кап.

— Чёртов кран, — ворчит она. — Всю воду переведёт к утру.

Она пытается повернуть вентиль сильнее, но кран не поддаётся. Вода продолжает капать.

— Дайте я посмотрю, — говорю я, подходя ближе.

— Ты умеешь? — она смотрит на меня с сомнением.

— Я в отеле выросла. Там всё приходится чинить самой.

Зоя отступает в сторону, освобождая мне место. Я наклоняюсь под раковину, осматриваю трубы. Вижу, в чём дело — прокладка слетела, вода просачивается через резьбу.

Я откручиваю вентиль, поправляю прокладку, закручиваю обратно. Всё — за две минуты. Руки помнят эту работу.

Я выпрямляюсь, открываю кран — вода течёт ровно, без капель.

— Всё, — говорю я, вытирая руки о полотенце. — Больше не течёт.

Зоя смотрит на меня с уважением.

— Вот это я понимаю, — говорит она. — А наш Матвей, когда попробовал починить, только хуже сделал. Пришлось сантехника вызывать.

Я чувствую, как мои губы сами собой растягиваются в улыбку.

— Он не привык к такой работе, — говорю я.

— Привыкнет, — усмехается Зоя. — С такой женой быстро привыкнет.

Я опускаю голову, пряча улыбку.

Кто-то из женщин, стоящих рядом, добавляет:

— Золотые руки у девочки. И голова на месте. Матвею повезло.

— Ещё бы, — ворчит Зоя, но я слышу в её голосе одобрение.

Я убираю инструменты на место и поворачиваюсь, чтобы идти.

И замираю.

В дверях кухни стоит Матвей.

Он смотрит на меня. Молча. Без улыбки. Но в его глазах — что-то новое. Я не могу понять, что именно.

Он не говорит ни слова. Просто смотрит на мои руки, на кран, на Зою, которая одобрительно кивает в мою сторону.