Пока смерть не разлучит нас

— Что же ты скрываешь? — спрашиваю я шёпотом.

Дневник молчит.

Ночь смотрит на меня из окна.

Я чувствую, что я — часть этой истории. И она не закончена.

Я захожу в гостиную с дневником в руках. Распечатанные статьи зажаты под мышкой. Бумага нагрелась от моих пальцев, или это просто нервы — я уже не различаю.

Мать сидит за столом, пьёт кофе. На ней халат, волосы ещё влажные после душа. Она листает новости в телефоне, даже не поднимает головы, когда я вхожу. Я смотрю на неё и чувствую, как внутри поднимается волна — злости, страха, отчаяния. Она не знает. Она не хочет знать.

— Ты рано, — говорит она, отпивая из чашки. — Кофе горячий. Я только что заварила.

— Мама, — говорю я. — Мне нужно тебе кое-что показать.

Она поднимает голову. Её взгляд падает на дневник в моих руках. Старый. Потёртый. С тёмной кожаной обложкой, на которой почти не осталось золотого тиснения. Он выглядит как призрак. Как напоминание о чём-то, что должно было остаться в прошлом.

— Что это? — она ставит чашку на стол.

— Дневник дедушки Матвея.

— Откуда он у тебя?

— Я нашла его в особняке Горских, — я кладу дневник на стол перед ней. — Открой.

Она смотрит на меня. Я вижу, как её пальцы сжимаются в кулак, потом разжимаются. Она берёт дневник. Открывает. Читает.

Я смотрю на её лицо. Она держит себя в руках, но я вижу напряжение — скулы заострились, губы сжались. Она перелистывает страницу. Вторую. Третью. Потом закрывает дневник и отодвигает его от себя, как будто он может укусить.

— Это просто старые записи, — её голос ровный, но в нём дрожит тонкая нить. — Старые мысли старого человека.

— А это? — я кладу перед ней распечатанные статьи.

Они ложатся веером на стол. Заголовки кричат с пожелтевших листов: «Семейная трагедия», «Смерть невесты», «Проклятие семьи Горских». Она смотрит на них так, будто видит впервые. Но я знаю, что она видела их раньше. Она просто не хотела смотреть.

— Откуда они у тебя?

— Я искала в интернете, — говорю я. — Это не просто слухи. Это правда. Первые невесты в этой семье умирают.

Я смотрю ей в глаза. Она смотрит на меня. Тишина в комнате становится плотной, липкой. Я слышу, как тикают часы на стене. Медленно. Назойливо.

— Это старые сплетни, Полина, — говорит она, и я чувствую, как её голос становится жёстче. — Никто не знает, что там было на самом деле.

— А если это правда? — я делаю шаг ближе. — Если я тоже могу умереть? Ты хоть на секунду задумалась об этом?

Она молчит. Я вижу, как по её лицу пробегает тень. Она отворачивается к окну.

— Ты не знаешь обстоятельств, — говорит она тихо.

— Я знаю только одно, — я касаюсь дневника. — Этот человек пытался защитить ту женщину. Он любил её. Он хотел сбежать с ней. Он не смог. Я должна выйти замуж за его внука, и я понятия не имею, что меня ждёт.

Она медленно поворачивается ко мне. В её глазах — то же самое, что я видела утром в зеркале. Страх. Он прячется за холодным спокойствием, которым она прикрывается уже много лет. Я никогда не видела её такой. Испуганной. Уязвимой.

Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но я опережаю её.

— Я не прошу тебя отменять свадьбу, — говорю я. — Я прошу тебя знать правду.

Она смотрит на меня. Долго. Слишком долго. Я чувствую, как между нами повисает что-то новое. Она молчит, потом медленно кивает.

Дверь в гостиную открывается, и я слышу голос Егора с порога:

— Вы чего такие? В доме тишина, как перед бурей.

Он входит. На нём рабочая куртка, на лице — усталость и лёгкая улыбка, которая тут же гаснет, когда он видит наши лица. Мать сидит, сжавшись, с мокрыми глазами. Я стою с дневником в руках и смотрю на него.

— Что случилось? — он подходит ближе, переводит взгляд с неё на меня. — Полин, что ты держишь?

Я протягиваю ему дневник.

— Прочитай.

Он берёт, открывает на заложенной странице. Читает. Я вижу, как его лицо меняется — сначала непонимание, потом сосредоточенность, потом тревога. Он закрывает дневник и поднимает на меня глаза.

— Откуда это у тебя?

— Я нашла его в особняке Горских. Но это не всё.

Я пододвигаю к нему распечатанные статьи. Он смотрит на заголовки. Молчит. Потом медленно переводит взгляд на меня.

— Если это правда… — он не заканчивает фразу. Играет желвак на скуле. Он не знает, что сказать. Но я вижу — он тоже испуган.

Я смотрю на мать. Она сидит, опустив плечи, вцепившись в край стола. Потом поднимает голову и смотрит на нас. В её глазах — сталь.

— Я всё выясню, — говорит она. — Я найду того, кто сможет проверить это. Я не позволю, чтобы моя дочь шла в неизвестность.

Она говорит это уверенно. Я вижу, что она испугана. Но она не отступает.

Наталья приехала к особняку Горских через два дня.

Она не хотела ехать. Она хотела остаться дома, сидеть на кухне, смотреть на дневник и думать. Но она знала, что должна. Что если она не поедет — это будет подозрительно. Что Татьяна ждёт её.

Она подъехала к воротам, и охранник пропустил её без вопросов. Она припарковалась у главного входа и вышла из машины. Ветер был холодным, но она не чувствовала его. Она чувствовала только тяжесть внутри.

В холле её встретила горничная и проводила в малую гостиную. Татьяна уже была там. Она сидела на диване с чашкой чая в руках и улыбалась.

— Наталья! — она встала и подошла к ней. — Как хорошо, что вы приехали. Проходите, садитесь.

Наталья села. Она держала себя в руках. Она улыбалась, когда нужно было улыбаться. Она кивала, когда нужно было кивать. Она не показывала того, что было у неё внутри.

Татьяна говорила о цветах, о меню, о рассадке гостей. Она показывала фотографии, перечисляла варианты. Наталья слушала, иногда задавала вопросы, но она не слышала ответов. Она слышала только, как бьётся её сердце.

— Полина сказала, что у неё всё хорошо, — сказала Татьяна, ставя чашку на стол. — Она не выглядит взволнованной?

— Она просто немного устала, — ответила Наталья. — Свадебные хлопоты. Работа в отеле.

— Это нормально, — улыбнулась Татьяна. — У всех бывает. Я тоже была такой перед свадьбой. Но потом всё прошло.

Наталья смотрела на неё и думала о том, что знает. О дневнике. О смертях. О проклятии.

Она хотела спросить. Хотела сказать: «Я знаю, что вы скрываете». Но она не сказала.

— Мы хотим, чтобы всё прошло идеально, — сказала она вместо этого. — Для Полины.

— Для Полины, — повторила Татьяна. — И для Матвея.

Наталья почувствовала, как холод пробежал по спине.

«Для Матвея», — подумала она. — «Да. Для Матвея. Потому что вы готовы пожертвовать моей дочерью, чтобы спасти его».

Она встала.

— Спасибо за чай, Татьяна Сергеевна. Мне пора.

— Уже? — Татьяна тоже встала. — Мы ещё не обсудили музыку.

— В другой раз, — Наталья улыбнулась. — Я позвоню вам.

Она вышла из гостиной. Прошла через холл. Вышла на улицу.

Она села в машину и сжала руль. Она дышала глубоко, чтобы не закричать.

«Я узнаю правду», — сказала она себе. — «Я узнаю её. И ты заплатишь за всё».

Она завела двигатель и уехала.

Я подхожу к двери старого дома на тихой улочке. Здесь не бывает машин. Только ветер шуршит сухими листьями. Дверь облупившаяся, синяя краска слезла местами, ручка шатается. Я люблю это место. Здесь пахнет свободой.

Я толкаю дверь, и она открывается с привычным скрипом. В нос ударяет тёплый, густой запах масляных красок, льняного масла и старого дерева. Половицы поскрипывают под ногами, когда я прохожу по узкому коридору. Где-то в глубине дома слышны голоса — художники уже собрались.

Я захожу в мастерскую. Это большая светлая комната с высокими окнами, выходящими на север. Свет здесь особенный — мягкий, рассеянный, он не режет глаза, а обволакивает пространство золотистой дымкой. Пахнет скипидаром и бумагой. На стенах — этюды, наброски, портреты. Я знаю каждое лицо на этих рисунках. Я видела, как они рождались.

Художница Вера, женщина с короткими седыми волосами и очками на цепочке, поднимает голову от мольберта и улыбается мне:

— Полина, ты вовремя. Проходи, раздевайся.

Она говорит это спокойно, как о чём-то обычном. Здесь это нормально. Здесь я — не женщина, не невеста, не жертва. Здесь я — просто линии и тени.

Я киваю, снимаю пальто, вешаю на крючок. Потом — свитер. Брюки. Задерживаюсь на мгновение, потом снимаю бельё и остаюсь голой. Воздух прохладный, он касается кожи, и по телу пробегает лёгкая дрожь. Но я не чувствую неловкости. Я знаю, что на меня смотрят, но эти взгляды — не те, что жгут. Они изучают, ищут светотени, линии.

Я подхожу к табурету в центре комнаты. На мне — только лёгкий кусок ткани, который я держу в руках, почти не прикрывая тело. Художники садятся на свои места. Четверо. Мужчины и женщины. Они молчат. Они ждут.

— Садись, — говорит Вера. — Руку согни в локте. Голову поверни влево. Да, так. Не двигайся.

Я сажусь. Я замираю. Я смотрю в стену и позволяю мыслям уплыть.

Тишина. Я слышу, как карандаш скребёт по бумаге. Как кто-то дышит. Как где-то за окном проезжает машина. Я чувствую свет на своей коже — он тёплый, почти живой. Он ложится на плечо, на ключицу, на бедро. Я чувствую себя частью этого пространства. Частью искусства.

Я не знаю, сколько проходит времени. Может быть, час. Может быть, два. Моя рука затекает, но я не двигаюсь. Я знаю, что нужно терпеть. Это часть работы.

В дверном проёме за моей спиной висит тень. Тонкая фигура в тёмном пальто. Она не входит, не нарушает тишину. Она просто стоит и смотрит, прислонившись плечом к косяку.

Алиса.

Её глаза — холодные, цепкие — скользят по моей спине, по изгибу позвоночника, по тому, как лежит ткань на моих бёдрах. Она не удивлена. Она развлечена. Она смотрит так, будто нашла то, что искала.

Она медленно достаёт телефон, наводит камеру. Почти беззвучно. Делает снимок. Ещё один. Третий. Она убирает телефон в карман и смотрит на меня ещё несколько секунд, пока я не двигаюсь, не оглядываюсь, не знаю о её присутствии.

Она ухмыляется и бесшумно отступает в темноту коридора.

Я сижу на табурете. Я смотрю в стену. Я ничего не знаю.

Вера говорит:

— Хорошо. Отдыхай.

Я опускаю плечи, глубоко выдыхаю. Моя рука ноет, но я не обращаю на это внимания. Я встаю, накидываю халат, иду к столу, где стоит кувшин с водой. Наливаю себе стакан, пью.

Я смотрю в окно.

За стеклом — осень. Голые деревья, серое небо. Где-то там — его мир. Его стеклянная башня. Его корпорация. Его проклятие.

Но здесь, в этой комнате, я просто живу.

Я улыбаюсь и иду к вешалке, чтобы одеться.

Я не знаю, что сегодняшний вечер перевернёт всё.

Я просыпаюсь от того, что в дверь моей комнаты кто-то ломится.

Без стука. Без предупреждения. Просто — резкий, грубый стук, который не даёт мне времени даже открыть глаза. Дверь распахивается, и мать влетает в комнату с телефоном в руках. Она не одета — на ней только халат, волосы растрёпаны, лицо красное. Я никогда не видела её такой.

— Вставай! — кричит она.

Я сажусь на кровати. Я ещё не проснулась, и её голос бьёт по ушам, как молот. Я пытаюсь сфокусироваться на её лице.

— Ты видела это? — она протягивает мне телефон. — Ты видела, что творится?

Я беру телефон. На экране — фото. Моё фото. Я сижу на табурете, абсолютно обнажённая, голова повёрнута влево, свет падает на мою спину. Я узнаю это фото. Я узнаю этот свет, этот ракурс. Это студия Веры.

Я смотрю на заголовок. «Будущая невеста Горского позирует обнажённой». Подпись: «Эксклюзив, тайная жизнь невесты миллиардера».

Я чувствую, как внутри всё сжимается. Я перевожу взгляд на мать.

— Откуда это?

— Откуда? — она почти смеётся, но в её смехе — истерика. — В интернете! Везде! Эти фото разошлись по всем новостям! Ты понимаешь, что ты натворила?

— Это моя работа, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Я позирую художникам. Это законно.

— Законно?! — она почти кричит. — Ты выходишь замуж за Матвея Горского! Ты не можешь позволить себе такое! Ты опозорила нас! Опозорила его! Опозорила всю семью!

Я сжимаю телефон в руке. Я смотрю на своё фото. Я не стыжусь его. Но я чувствую, как внутри поднимается волна. Злость. Не на мать. На того, кто это сделал.

— Кто-то специально слил это, — говорю я. — Кто-то хотел навредить мне.

— Кто? — мать садится на край кровати, закрывает лицо руками. — Какая разница? Теперь это не важно. Важно, что теперь нам делать.

Я смотрю на неё. Она выглядит сломленной. Я встаю с кровати, подхожу к окну. За стеклом — серое утро. Город просыпается. И он уже знает, кто я.

— Я позвоню ему, — говорю я.

— Кому? — мать поднимает голову.

— Матвею.

— Нет! — она вскакивает. — Ты не будешь ему звонить. Я позвоню его матери. Я всё объясню.

— Что ты объяснишь? — я поворачиваюсь к ней. — Скажешь, что я безответственная? Что это ошибка? Это не ошибка. Это моя жизнь, мама. И я не собираюсь отказываться от неё только потому, что кому-то вздумалось меня опозорить.

Она смотрит на меня. В её глазах — смесь злости и отчаяния.

— Ты не понимаешь, — говорит она.

— Я понимаю, — говорю я. — Ты боишься, что они отменят свадьбу. Что мы потеряем всё.

Она молчит.

— Я тоже боюсь, — говорю я. — Но я не буду прятаться.

Звонок.

Мы обе смотрим на телефон. На экране — имя Татьяны.

Мать бледнеет.

— Сейчас начнётся, — говорит она. — Что ей сказать?

— Скажи правду, — я пожимаю плечами. — Или то, что сочтёшь нужным.

Мать сидит на краю моей кровати и смотрит на телефон так, будто он может взорваться. Её пальцы сжимают корпус, костяшки побелели. Она не отвечает на звонок, который только что стих. Она дышит тяжело, будто только что бежала марафон. Мы молчим. Я смотрю на её лицо — бледное, осунувшееся, с мокрыми от пота висками. Она боится. Она боится их, а не меня.

Я хочу сказать ей что-то успокаивающее, но не успеваю.

Телефон снова вибрирует. Она смотрит на экран. Татьяна. Она знает, что не может игнорировать звонок второй раз. Она берёт трубку, проводит пальцем по экрану и подносит к уху. Я вижу, как она сглатывает.

— Татьяна Сергеевна… — голос у неё дрожит, но она старается говорить ровно.

Я слышу голос Татьяны из трубки. Он звучит ровно, без эмоций. Спокойно, но с холодными нотками, как если бы она разговаривала с подчинённым.

— Наталья, я уже видела новости. Мы должны обсудить это. Я не могу позволить, чтобы скандал отразился на репутации семьи Горских. Вы понимаете?

Мать сжимает трубку, её пальцы дрожат. Она смотрит на меня, и в её глазах — отчаяние. Я качаю головой, будто говорю: «Скажи правду».

— Да… я понимаю, — говорит мать. — Это всё недоразумение. Полина не хотела…

Татьяна перебивает её:

— Наталья, мне не нужны объяснения. Мне нужны действия. Мы должны встретиться сегодня. Обсудить, как замять скандал. Вы приедете ко мне в особняк в три часа.

Мать сглатывает. Я вижу, как она сжимается.

— Хорошо, — говорит она. — Я приеду.

Татьяна кладёт трубку. Мать смотрит на телефон, потом на меня. Она выглядит так, будто ей дали пощёчину. Её дыхание сбилось, она медленно опускает руку, кладёт телефон на кровать.

— Она хочет встретиться сегодня, — говорит мать тихо. — В три часа. В особняке.

Я подхожу к ней. Она не смотрит на меня. Она смотрит в стену, будто пытается найти там ответы.

— Я поеду с тобой, — говорю я.

Она резко поднимает голову.

— Нет. Ты не поедешь. Это моя проблема. Я сама решу.

— Это моя проблема, — говорю я. — Это я позировала. Это мои фото. Я хочу быть там.

Она смотрит на меня. В её глазах — страх и злость одновременно.

— Ты не понимаешь, — говорит она. — Татьяна не хочет тебя видеть. Она хочет видеть меня. Она будет говорить со мной, не с тобой.

— Это неважно, — я смотрю ей в глаза. — Я буду там. В машине. Если понадоблюсь — войду.

Она молчит. В комнате тихо. Только тикают часы на стене. Она медленно кивает.

— Хорошо, — говорит она. — Ты будешь в машине.

Я чувствую, как внутри разливается холод.

Я знаю, что Татьяна не просто так звонит. Она хочет что-то проверить. Она хочет понять, насколько мы боимся.

Я подхожу к окну. Смотрю на серое небо.

— Мы справимся, — говорю я, не оборачиваясь.

Она не отвечает.

Я слышу, как она встаёт и выходит из комнаты.

Я остаюсь одна.

Матвей сидит в своём кабинете на тридцать втором этаже, откинувшись на спинку кресла, и смотрит в окно. За стеклом — серое небо, облака, которые ползут над городом, и стеклянные башни, уходящие вверх. Он не видит их. Он видит только её.

Планшет лежит на столе перед ним. На экране — фото. Её фото. Она сидит на табурете, абсолютно обнажённая, смотрит в сторону. Свет падает на её плечи, на позвоночник, на изгиб бёдер. Она спокойна. Она не стыдится. Она смотрит в стену, и на её лице — выражение, которое он никогда не видел у неё. Свобода.

Он смотрит на это фото уже несколько минут. Он не отводит взгляда. Он должен был выключить планшет, как только увидел. Он должен был вызвать службу безопасности. Он должен был приказать удалить всё. Но он не делает этого. Он просто смотрит.

Его пальцы сжимают край стола. Где-то внутри него — раздражение. Она не сказала ему об этом. Она не предупредила. Она просто сделала это, не думая о последствиях.

Но в то же время — другое чувство. Он видит её такой, какой она не была рядом с ним. Свободной. Настоящей. Без масок.

— Нда, — говорит он тихо, почти шёпотом, — моя будущая жена — натурщица. Какие ещё сюрпризы ты носишь в себе, Полина?

Он смотрит на фото ещё несколько секунд. Её кожа в свете. Её глаза. Её спокойствие. Оно притягивает его так же сильно, как раздражает.

Он закрывает планшет и нажимает кнопку на столе.

— Максим, зайди.

Через несколько секунд дверь открывается, его помощник появляется на пороге.

— Вызывали, Матвей Константинович?

Матвей смотрит на него. Его голос — холодный, ровный.

— Фото Полины в интернете. Узнай, кто их слил.

— Есть, — Максим кивает. — Я уже начал проверку.

— Хорошо. Доложи, как только найдёшь.

Максим выходит.

Матвей снова смотрит на закрытый планшет. Он хочет открыть его и снова увидеть её лицо. Он не делает этого.

Через несколько минут его телефон вибрирует. Даниил.

Он берёт трубку.

— Ты видел? — голос Даниила с лёгкой усмешкой. — Фото твоей невесты. Классная фигура, я тебе скажу.

— Ты звонишь мне ради этого? — Матвей сжимает трубку.

— Нет, — Даниил смеётся. — Напоминаю про концерт. Сегодня. В восемь. Может, хоть в этот раз ты придёшь?

Матвей молчит.

— Я слышал, твоя невеста обещала прийти, — добавляет Даниил. — Так что можешь не волноваться, мы её не съедим. Приходи, если хочешь её увидеть. Она будет там.

Матвей не отвечает. Он кладёт трубку.

Он смотрит на закрытый планшет.

Сегодня вечером она будет на концерте Даниила.

И он тоже будет там.

Я стою перед открытым шкафом и смотрю на вешалки.

Обычные вещи, которые я носила ещё месяц назад, когда мир был другим. Тогда я не знала о проклятии. Не знала о дневнике. Не знала, что за мной следят и фотографируют голой.

Я провожу пальцами по тканям. Шёлк. Хлопок. Шерсть. Они чувствуются под пальцами как воспоминания о другой жизни. О той, где я была просто Полиной, а не «невестой Горского», не «девушкой со скандальных фото», не «той, кого хотят убить».

Я достаю чёрный топ с открытыми плечами и короткую кожаную юбку. Просто. Дерзко. Я не хочу выглядеть невинной. Я хочу выглядеть так, будто мне всё равно. Надеваю. Смотрю на себя в зеркало. Топ подчёркивает ключицы, юбка открывает ноги. Высокие ботинки на шнуровке довершают образ.

Я смотрю на своё отражение. Твёрдый взгляд. Никакой неуверенности.

— Сегодня я иду не для того, чтобы нравиться, — говорю я своему отражению. — Я иду, чтобы показать, что меня не сломать.

Звонит телефон. Я смотрю на экран. Денис. Я не беру трубку. Я не хочу говорить. Я хочу просто быть. Быть сегодня, в этом образе, в этой комнате.

Я беру сумку, ключи и выхожу из дома.

На улице — вечер. Фонари зажигаются один за другим, разгоняя сумерки. Где-то вдалеке слышен шум города. Ночной воздух касается открытых плеч, и я чувствую себя живой. Я сажусь в машину и еду в клуб, где сегодня играет Даниил.

Я не знаю, зачем я еду. Может быть, чтобы доказать себе, что я не боюсь. Может быть, чтобы увидеть его. Я не знаю.

Я паркуюсь у входа. Смотрю на здание. Небольшой клуб, светящаяся вывеска, люди у входа. Я выхожу из машины.

Сегодня я покажу им всем, что меня не сломать.

Я захожу в клуб, и музыка ударяет по ушам.

Громко. Басы вибрируют в груди, стены дрожат в такт ритму. Вокруг — люди. Они танцуют, смеются, держат в руках стаканы. Я иду сквозь толпу, чувствуя, как взгляды скользят по мне. По короткой юбке, по открытым плечам, по уверенной походке. Они не знают, кто я. Они видят просто девушку.

Я прохожу в зал. На сцене — Даниил и его группа. Он играет на клавишах, его пальцы скользят по клавишам легко и уверенно. Он улыбается, когда видит меня. Я машу ему.

Внутри — легкость. Я здесь, и я свободна. Я забываю о фото, о скандале, о матери, которая сейчас, наверное, где-то сидит и боится. Я просто есть.

Я отхожу в сторону, ближе к стене, чтобы прислониться и просто слушать.

Я не замечаю, как он подходит.

— Ты пришла.

Голос низкий, с хрипотцой. Я узнаю его до того, как поворачиваюсь. Матвей.

Он стоит в двух шагах, прислонившись плечом к колонне. Тёмные брюки, чёрная рубашка, рукава закатаны. Он смотрит на меня. В его глазах — смесь холода и любопытства. Он выглядит иначе, чем в офисе. Здесь, в полумраке, он кажется человечнее.

— Пришла, — говорю я. — Ты удивлён?

— Удивлён, — он усмехается. — Я думал, после сегодняшнего скандала ты будешь сидеть дома.

— Я не прячусь.

— Я заметил, — он смотрит на меня. Дольше, чем нужно. — Фото уже удалили.

— Я знаю, — я пожимаю плечами. — Мне нечего стыдиться. Это моя работа.

— Ты могла бы предупредить меня.

— Зачем? Чтобы ты запретил?

Он смотрит на меня, и я вижу, как его взгляд становится острее. Он делает шаг вперёд. Я не отступаю. Я чувствую запах его одеколона — древесный, терпкий, смешанный с запахом его кожи. Тёплый. Живой.

— Ты всегда делаешь, что хочешь, да?

— А ты всегда хочешь контролировать всё, да?

Мы смотрим друг на друга. Между нами — тишина, которую разрывает только музыка из зала. Она пульсирует сквозь стены, но здесь, в этом коридоре, она звучит приглушённо, будто мы в другом мире.

— Стыдиться тебе действительно нечего, — говорит он тихо.

Его голос становится ниже. Он поднимает руку и касается моего плеча. Его пальцы — тёплые, чуть шершавые — скользят по открытой коже. Медленно. Слишком медленно. Я чувствую, как мурашки бегут по телу. Он задерживается на ключице, потом проводит по шее, останавливается у основания, там, где бьётся пульс.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я.

— Пытаюсь понять, кто ты на самом деле.

— Я та, кого ты видишь.

— Нет, — он наклоняется ближе. Его дыхание касается моих губ. Тёплое. Сбивчивое. Я чувствую его на своей коже, и внутри всё замирает. — Ты та, кого ты не показываешь.

Он почти касается моих губ.

Я задерживаю дыхание. Я чувствую его вкус — горьковатый, терпкий, чужой и одновременно манящий. Я чувствую, как его пальцы слегка сжимаются на моей шее. Я хочу оттолкнуть его. Я должна оттолкнуть его.

Я замираю на мгновение.

Потом я отталкиваю его.

— Не здесь, — говорю я. Голос дрожит. Я ненавижу себя за это.

Он отстраняется. В его глазах — тень улыбки. Он знает. Он знает, что я хотела.

— Идём, — говорю я. — Твой брат играет.

Я направляюсь в зал. Я чувствую его взгляд на своей спине. Он идёт за мной.

Мы выходим из коридора в зал, и музыка накрывает нас с головой.

Громко. Живо. Басы бьют в грудь, свет стробоскопов режет глаза, но я чувствую себя живой. Я чувствую его за спиной. Он идёт за мной, и я знаю это без слов. Я чувствую его взгляд на своей спине, на открытых плечах, на том месте, где он касался меня минуту назад.

Даниил на сцене. Он видит нас и улыбается. Его пальцы летают по клавишам, он кивает мне, потом переводит взгляд на брата. В его глазах — лёгкая усмешка. Он знает. Он всё видит.

Песня заканчивается. Зал взрывается аплодисментами. Кто-то свистит. Даниил поднимает руку, призывая тишину.

— Спасибо, — говорит он в микрофон. — Вы сегодня просто огонь!

Толпа смеётся. Кто-то кричит из зала: «Даниил, ты лучший!»

— Я знаю, — он усмехается. — Но сегодня у нас особенные гости.

Я чувствую, как внутри всё сжимается. Я знаю, что сейчас будет. Даниил смотрит прямо на нас.