Пока смерть не разлучит нас

— Константин, — говорит она. — Я так рада, что мы это сделали. Наши дети вырастут вместе, как мы когда-то.

— Мы все так рады, — он кивает. — Полина — замечательная девушка. Матвею повезло.

Матвей молчит. Он не участвует в разговоре. Смотрит на меня. Изучает.

— Ты не изменилась, — говорит он вдруг.

— Это комплимент?

— Это наблюдение.

— Ты всегда был наблюдательным.

— Ты всегда была острой на язык.

— Мы оба в детстве были невыносимыми.

Даниил смеётся. Егор даже улыбается. Наталья смотрит на нас с довольным лицом. Константин одобрительно кивает.

Матвей протягивает руку к карману. Достаёт маленькую бархатную коробочку.

— Это тебе, — говорит он. Протягивает через стол.

Я беру. Открываю. Внутри — кулон. Серебряный. С крупным сапфиром.

— Матвей, это…

— Просто подарок, — он пожимает плечами.

— Ты помнишь, что я люблю сапфиры?

— Да, — говорит он просто. — Я помню.

Наталья смотрит на это. Я вижу её взгляд. Она довольна. Очень довольна.

Я надеваю кулон. Холодный на коже. Идеально ложится на ключицы.

— Тебе идёт, — говорит Даниил.

— Она красивая, — говорит Константин. — Ты сделал правильный выбор.

Мы пьём. Едим. Смеёмся. Разговариваем о прошлом.

И я чувствую себя частью этого. Хотя бы на миг.

Обед заканчивается.

Мы все поднимаемся. Собираемся у выхода. Константин и Наталья обсуждают детали. Даниил прощается со мной. Егор стоит в стороне.

— Ты сегодня была прекрасна, — говорит Наталья тихо. — Я горжусь тобой.

— Спасибо, мама.

Она улыбается. Я не знаю, искренне ли. Но я принимаю это.

И тут к нам подходит женщина. Лет сорока пяти. Дорогой серый костюм. Идеальная укладка. Уверенная походка. Марина Викторовна — партнёр Матвея.

— Марина Викторовна! — Константин оборачивается. — Какая встреча!

— Я проходила мимо, — улыбается она. — Увидела знакомые лица. Как дела?

— Всё отлично! У нас сегодня важное событие. Познакомьтесь, это Полина, невеста Матвея.

Она смотрит на меня. На кулон.

— Прекрасный сапфир, — говорит она. — Ваш выбор?

— Я выбрал, — говорит Матвей.

— Достойный, — она протягивает мне руку. — Приятно познакомиться. Матвей — замечательный партнёр. И, судя по всему, замечательный жених.

— Спасибо, — говорю я. — Я рада познакомиться.

Она ещё раз смотрит на кулон. Улыбается. И уходит.

Я смотрю на Матвея. Он не отводит взгляд.

— Ты специально, — говорю я тихо.

— Да, — говорит он.

— Чтобы она увидела.

— Да.

— Ты использовал меня.

— Ты тоже меня используешь. Мы квиты.

Я чувствую, как внутри закипает гнев. Но я улыбаюсь. Я не показываю.

Мы выходим из ресторана. В проходе нас ждёт Алиса.

Она стоит, скрестив руки на груди. Улыбается. Но улыбка — дежурная. Я знаю её с детства. Мы никогда не были подругами. Просто видели друг друга на семейных мероприятиях, иногда обменивались любезностями. Она всегда смотрела на меня как на ту, кто ниже по статусу. Я всегда чувствовала это.

— Полина! — она подходит и целует меня в щёку. Два раза. Как велит этикет. — Привет. Ты выглядишь… отлично.

— Спасибо, Алиса, — я улыбаюсь в ответ. — Ты тоже прекрасно выглядишь.

— О, это просто работа, — она поправляет волосы. — Нам приходится следить за собой, когда рядом такие мужчины, — она кивает на Матвея. — Правда, Матвей?

Она смотрит на него с лёгкой насмешкой. Они явно близки. Я не знаю, в каком смысле. Но я чувствую, что между ними есть что-то, чего я не вижу.

Матвей не отвечает. Просто смотрит на меня.

— Матвей, — Алиса поворачивается к нему. — Ты освободился? Мне нужно срочно обсудить с тобой проект.

— Да, — он кивает. Поворачивается ко мне. — Полина, мы ещё увидимся.

— Конечно, — говорю я. — Мы же почти семья.

Алиса усмехается. Едва заметно. Но я вижу.

Она берёт его под руку. Они уходят.

Я смотрю им вслед.

Егор подходит ко мне.

— Ты как?

— Отлично, — говорю я. — Просто отлично.

— Ты не хочешь этого.

— Я хочу, чтобы мы выжили. Это важнее.

Мы тоже уходим.

Я сажусь в машину. Смотрю на кулон.

Сапфир. Холодный. Красивый. Мёртвый.

Я сжимаю его в руке.

— Ты думаешь, что я сдамся? — шепчу я. — Ты ошибаешься, Матвей.

Я убираю кулон в сумку.

И уезжаю.

Я захожу в кабинет отца. Кидаю сумку на стул. Пиджак — на спинку. Я хочу снять с себя этот день, как кожу.

Мать уже здесь. Она сидит в кресле, смотрит на меня. На ней то же платье, что было на обеде. Она приехала сразу за мной. Не переодевалась. Значит, хотела поговорить.

— Слушай, — говорю я. — Я хочу…

— Сядь, — перебивает она.

Я сажусь. Не напротив. Рядом. Смотрю на неё.

— Ты была там, — говорю я. — Ты всё видела. Он подарил мне кулон. Он использовал меня при той женщине. А потом пришла Алиса и забрала его. И ты просто сидела и улыбалась.

— А что я должна была делать? — она смотрит на меня без раздражения. Спокойно. — Встать и сказать: «Матвей, ты не имеешь права»? Сделать сцену?

— Нет, — я закусываю губу. — Но ты могла бы меня предупредить. Сказать, что он так поступит.

— Я не знала, что он так поступит. — она пожимает плечами. — Я знаю, что Горские — прагматики. Но такого я не ожидала.

— Он не помнит, что я люблю сапфиры, — говорю я. — Он просто сказал это. Ради эффекта. И я стояла и улыбалась, как дура.

— Ты не дура, — она смотрит мне в глаза. — Ты сделала то, что нужно. Ты улыбнулась. Ты надела кулон. Ты произвела впечатление на ту женщину. Это и есть твоя работа сейчас.

— Моя работа — быть реквизитом?

— Твоя работа — сохранить этот отель, — она говорит твёрдо. — Сохранить семью. Сохранить нас. Если для этого нужно быть реквизитом — будь им. А потом, когда мы встанем на ноги, ты сможешь делать что хочешь.

— А если я не выдержу?

— Ты выдержишь, — она кладёт руку мне на плечо. — Ты — Островская. Мы не сдаёмся.

Я смотрю на неё. Она говорит то, что я хочу услышать. Но внутри — пустота.

— Я знаю, что ты чувствуешь, — говорит она. — Я тоже выходила замуж не по любви. Я тоже была молодая. Я тоже думала, что меня продали. А потом я поняла: жизнь — это не про чувства. Это про выбор. И ты сделала свой.

— Я не делала выбор, — говорю я. — Это ты сделала его за меня.

— Я сделала то, что должна была, — она смотрит мне в глаза. — Чтобы ты выжила. Чтобы Егор выжил. Чтобы отель выжил.

Она встаёт. Поправляет платье.

— Ты устала, — говорит она. — Иди домой. Отдохни. Завтра будет новый день.

Она уходит.

Я остаюсь одна.

Смотрю на кулон. Он всё ещё лежит на столе. Я беру его. Сжимаю. Холодный. Красивый. Мёртвый.

Я не знаю, что чувствую. Злость? Обиду? Пустоту?

Я убираю кулон в сумку.

Тишина.

Я остаюсь одна в кабинете отца. Смотрю на кулон. Он лежит на столе. Холодный. Красивый. Мёртвый. Как моя жизнь, которую я продаю.

Я беру его в руку. Сжимаю. Металл впивается в ладонь.

— Я не сдамся, — говорю я вслух. — Я не сдамся.

Никто не отвечает.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти. И замираю.

В дверях стоит она.

Женщина. Пожилая. В чёрном старомодном платье. Седые волосы собраны в узел. В руках — сухая роза. Она смотрит на меня. Я не слышала, как она вошла. Она просто есть.

— Кто вы? — голос срывается.

Она молчит. Протягивает мне руку с розой.

— Ты — невеста Матвея Горского? — голос тихий, почти шёпот. Он звучит прямо в голове.

— Да, — я не понимаю, зачем отвечаю. Но я не могу молчать.

— Ты должна знать, — она делает шаг вперёд. Я не слышу шагов. Она не касается пола. — Первая жена в этом доме не живёт долго. Ты не первая, кто идёт в этот брак. И возможно, ты не последняя, если не передумаешь.

— Что вы говорите? — мне холодно.

— Я тоже была невестой, — она смотрит на меня с печалью. — Я тоже думала, что выживу. У тебя есть выбор. У меня его не было.

Она протягивает мне розу. Я беру. И она исчезает.

Я стою, не дыша. Смотрю на сухую розу в руке. Она настоящая. Пахнет пылью и временем.

Я выбегаю из кабинета в коридор.

Никого. Только тусклый свет ламп.

Я бегу к администраторской стойке. Там стоит девушка за компьютером.

— Скажите, — я задыхаюсь. — К вам заходила женщина? Пожилая. В чёрном платье. Она вышла из кабинета?

Девушка поднимает голову. Смотрит на меня с недоумением.

— Женщина, Полина Сергеевна? — она качает головой. — За последние полчаса никто не заходил и не выходил. Вы единственная, кто был в коридоре.

— Вы уверены?

— Абсолютно. Вы же сами закрыли дверь кабинета и были там. Я бы заметила, если бы кто-то прошёл.

Я смотрю на неё. Она говорит правду.

Я медленно возвращаюсь в кабинет.

Закрываю дверь. Прислоняюсь к ней спиной.

Смотрю на розу в руке.

Она настоящая.

Я кладу её на стол. Рядом с кулоном.

Они лежат вместе. Роза и сапфир. Жизнь и смерть.

Я сажусь в кресло отца.

Смотрю на них.

Я не знаю, что это было. Я не знаю, была ли она призраком. Я не знаю, что за проклятие.

Но я знаю одно: она сказала правду. У меня есть выбор.

И я должна решить — идти в этот брак или бежать.

Я закрываю глаза.

Я не знаю, что я выберу.

Но я знаю, что завтра я приду на встречу в парк. И я узнаю правду.

Я встаю. Забираю кулон и розу. Кладу в сумку.

Я выхожу из кабинета. Выхожу из отеля.

Сажусь в машину.

И еду домой.

Завтра всё решится.

КОНЕЦ ГЛАВЫ 1.

ГЛАВА 2. «Первый шаг в клетку»

Я считаю долги.

Снова.

Каждый вечер — одно и то же. Сначала я делаю вид, что это просто бумажки. Потом начинаю складывать цифры. Потом понимаю: мы тонем.

Пачка квитанций — тонкая, но тяжёлая, как свинец. Красные цифры. Просроченные платежи. Штрафы. Пени. Я смотрю на них и чувствую, как внутри сворачивается узел. Тугой. Холодный. Я ношу его с собой уже три года. Он стал частью меня.

Отель «Хан» дышит на ладан. Я — его последняя сиделка.

Стены помнят отца. Я почти слышу его смех. Его голос, когда он водил меня по коридорам: «Смотри, дочка. Это наш дом. Он будет стоять вечно». Он ошибся. Отель стоит. А мы — тонем.

Я провожу пальцем по стойке ресепшн. Мрамор холодный. Гладкий. Наверху — пыль. Я не успеваю убираться. У меня нет времени. Я — директор отеля, бухгалтер, администратор, горничная и прислуга — всё в одном лице.

— Полина Сергеевна, всё готово для завтрашнего мероприятия.

Администратор возникает у стойки бесшумно, как тень. Молодая девушка, лет двадцать. Она ещё не знает, что через месяц мы не сможем платить ей зарплату. Я смотрю на её улыбку и чувствую себя предательницей.

— Хорошо. Я проверю сама.

Она исчезает. Я смотрю ей вслед и думаю: «Если бы ты знала, сколько нам осталось, ты бы не улыбалась».

Звонит телефон. Поставщик. Мужской голос, вежливый, но холодный, как сталь:

— Полина Сергеевна, вы обещали оплатить счёт до пятницы.

— Я знаю. Дайте мне ещё неделю.

— Я уже давал вам неделю. И позапрошлую неделю.

— Я заплачу. Всё будет.

— Вы так говорите каждый месяц.

— Потому что я каждый месяц плачу.

— Не всегда.

Я закусываю губу. Хочется сказать что-то резкое, но я сдерживаюсь. Он прав. Мы должны. Мы всегда должны. Когда-то мой отец был на его месте — он давал отсрочки тем, кто не мог заплатить. Теперь я на том конце провода. Я — та, кто просит. Карма — сука.

— Через неделю будут деньги, — говорю я.

— Я не верю вам, Полина Сергеевна.

— А вы и не должны. Просто подождите. Я всё решу.

Он вздыхает. Короткий, тяжёлый звук. Я слышу его усталость. Мне хочется провалиться сквозь землю. Вместо этого я сжимаю трубку и говорю:

— Договорились?

— Хорошо. Но это в последний раз.

— Спасибо.

Кладу трубку. И чувствую, что этот разговор высосал из меня все силы. Словно игла в вену. Медленно. Но верно.

— Хорошо, — говорю я в пустоту. — Следующий звонок. Кому я ещё должна? Ах да. Всем.

Иду по коридору. Каблуки стучат по паркету. Стук — ритмичный, одинокий. Здесь всегда тихо. Слишком тихо. Когда-то в этих стенах было многолюдно. Гости. Музыка. Смех. Теперь — только я.

Паркет скрипит. Где-то прорвало трубу — слышно, как капает вода. Это звук смерти отеля. Капля за каплей.

Я считаю шаги. Сорок три до банкетного зала. Я знаю это расстояние наизусть. Сколько раз я проходила его с отцом, когда он показывал мне каждую деталь?

— Здесь будет сцена, Полина. Мы будем проводить свадьбы. Банкеты. Праздники.

Он так гордился этим залом. А теперь он пустой. Скатерти накрыты для завтрашней помолвки. Моей помолвки.

Я сажусь за крайний стул. Смотрю на люстру. Она горит золотым светом. Дорогая. Красивая. Мёртвая. Вся моя жизнь теперь — мёртвая красота.

Завтра он вернётся.

Матвей Горский.

Мужчина, на котором я должна выйти замуж.

Я почти не помню его. Мы виделись в детстве на семейных мероприятиях. Он был старше, держался отдельно, смотрел на всех свысока. Я пряталась за мать, когда он проходил мимо. Он не замечал меня. И тогда, и сейчас.

— Ты — Полина? — спросил он однажды. Мне было двенадцать. Ему — шестнадцать. Я кивнула. Он усмехнулся. И ушёл. Вот и всё общение.

А теперь я должна стать его женой.

Мать уже всё решила. Она сказала: «Ты выйдешь за него. Я не позволю тебе всё разрушить». Как будто я — разрушительница. Как будто я не пыталась удержать этот отель на плаву последние три года. Как будто я не ночевала здесь, когда не могла уснуть от долгов.

Я выхожу замуж за Матвея Горского. Навсегда. Без права на развод.

Я выхожу замуж, чтобы спасти эту семью.

Я выхожу замуж, потому что у меня нет выбора.

Я смотрю на своё отражение в стекле. Тёмное платье. Уставшие глаза. Сжатые губы. Внутри — пустота. И где-то глубоко — гнев. Я пытаюсь его спрятать, но он всё равно просачивается.

— Я не хочу этого, — говорю я вслух.

Тишина. Отель молчит.

Я — Островская. Мы не сдаёмся. Даже если это значит — выйти замуж за того, кто мне безразличен.

Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони.

Завтра я улыбнусь ему. Я скажу: «Здравствуйте, Матвей». Я буду стоять рядом, как хорошая девочка. Я сыграю свою роль.

Но внутри я буду считать дни до того момента, когда смогу сказать: «Я свободна».

Только вот смогу ли я когда-нибудь это сказать?

Я выхожу из зала. Иду к выходу. Пора домой. Там ждёт мать. Она скажет: «Ты должна быть идеальной». Я скажу: «Я знаю». И мы обе будем врать.

Она будет врать, что делает это ради меня.

Я буду врать, что смирилась.

Я захожу в кабинет отца и закрываю за собой дверь.

Здесь пахнет бумагой и пылью. Старые папки, которые никто не открывал годами. Портрет отца на стене — он смотрит на меня сверху вниз. Я стараюсь не встречаться с ним взглядом. Он бы не одобрил то, что я собираюсь сделать.

Сажусь в его кресло. Оно слишком большое для меня. Когда-то оно было идеальным для него. Теперь я в нём тону. Как и во всём остальном.

Достаю телефон. Нахожу номер брата. Он у меня на быстром наборе. Я звоню ему почти каждый день. Не потому что я контролирую его. А потому что я хочу знать, жив ли он. Что он ест. Спал ли сегодня.

Стройка отнимает всё его время. Он там с утра до ночи. Он верит, что сможет спасти нас. Что если он дожмёт, достроит, запустит, то всё наладится. Он всегда был таким. Упрямым. Верящим до конца. Как отец.

— Алло? — голос уставший. Я слышу шум стройки за его спиной. Гул машин. Скрежет металла. Крики рабочих.

— Егор, это я.

— Полин? — он замолкает на секунду. Я слышу, как он отходит от шума. Голос становится тише. — Полин, ты чего? Поздно уже. Ты не спишь?

— Не до сна.

Я молчу. Он ждёт. Мы всегда так делаем — я собираюсь с мыслями, а он ждёт. Терпеливо. Он всегда был терпеливым. Даже когда я кричу на него, он просто смотрит и ждёт, пока я выговорюсь.

— Мать сказала, — говорю я. — Я выхожу замуж за Матвея Горского.

Тишина. Только шум стройки и его дыхание. Я слышу, как он сглатывает.

— Она мне звонила, — говорит он тихо. — Сегодня утром.

— И ты молчал.

— А что я должен был сказать? «Нет, мама, я запрещаю»? — его голос становится жёстче. — Ты знаешь её. Она уже всё решила. И ты тоже решила, раз уж говоришь со мной.

— Я не решала, Егор. Мне не дали решать.

— Ты всегда можешь сказать «нет».

— Правда? — я усмехаюсь. Горько. — И что будет? Мы потеряем отель. Мы потеряем всё, что строили. Стройка встанет. Мать будет ненавидеть меня до конца жизни. И ты будешь смотреть на меня с этим своим вечным чувством вины. Замечательный план.

— Полин, не надо…

— Что «не надо»? — я сжимаю телефон. — Не надо говорить правду? Мы все знаем, что стройка — это была наша общая идея. Я голосовала «за». Мать тоже. Мы все верили, что получится. Но не получилось, Егор. И теперь я должна платить по счетам.

— Мы все должны платить, — голос у него становится жёстче. — Но не тобой. Не твоей жизнью.

— А кто заплатит? Ты? — я почти смеюсь. — Ты уже три года пытаешься. Строишь. Тянешь. Я знаю, сколько ты работаешь. Я знаю, что ты не спишь. Но дело не в том, кто виноват. Дело в том, что у нас больше нет времени. У нас нет денег. У нас нет выбора.

— Выбор всегда есть.

— Ты так говоришь, потому что не ты идёшь под венец.

Он замолкает. Я знаю, что сейчас происходит у него в голове. Он прокручивает все варианты. Он ищет выход. Он всегда ищет выход. Даже когда его нет. Он как отец. Он не умеет сдаваться. Но и не умеет признавать поражение.

— Я продам стройку, — говорит он.

— Ты не продашь стройку. Ты вложил в неё всё.

— Я найму инвесторов.

— Кого? Нам никто не даст денег, Егор. Ты знаешь.

— Тогда я… я поговорю с матерью.

— С ней бесполезно.

— А с ним? — его голос становится тише. — С Горским. Я поговорю с ним. Я попрошу его не жениться на тебе.

— Егор. — я закрываю глаза. — Ты серьёзно? Ты думаешь, он откажется от сделки ради меня? Он не знает меня. Мы не общались. Мы чужие люди.

— Но ты не хочешь этого.

— А кто хочет? Ты хочешь, чтобы я продавала себя? Мать хочет, чтобы я выжила любой ценой. Я хочу, чтобы мы не упали. Никто не хочет этого. Но это нужно сделать.

Я смотрю на портрет отца. Он смотрит на меня. Я помню, как он сидел в этом кресле и говорил: «Мы Островские. Мы не сдаёмся». Он не говорил «мы продаём своих детей». Он бы не одобрил.

Но его нет. А я есть. И я должна вытащить всех.

— Егор, — говорю я тихо. — Ты не виноват. Слышишь? Мы все ошиблись. Я тоже. Я голосовала за стройку. Я верила, что получится. И я не жалею. Потому что мы пытались. Но теперь… теперь всё по-другому.

— Полин…

— Я знаю, что ты хотел как лучше. Ты всегда хотел как лучше. И я тоже. Но иногда лучшее — это просто выжить.

Он молчит. Долго. Я слышу только его дыхание.

— Я люблю тебя, — говорит он наконец. — Я не хочу, чтобы ты страдала.

— Я не страдаю, — вру я. — Я делаю то, что должна.

— Ты всегда слишком сильная.

— А кто, кроме меня?

Я говорю это без злости. Просто констатирую факт. Я не упрекаю его. Он и так знает.

— Я найду способ, — говорит он. — Я не позволю тебе пожертвовать собой.

— Ты ничего не сделаешь, — говорю я ровно. — Потому что я не позволю тебе всё испортить. Мы на грани. Если этот брак сорвётся, мы не выживем. Ты понимаешь?

— Понимаю.

— Тогда не пытайся меня спасать. Спасай стройку. Доделай её. Пусть она начнёт приносить деньги. Тогда, может быть, всё это не зря.

— Обещаю.

Я знаю, что он не сдержит обещание. Он попытается. Он будет биться. Но я знаю, что всё закончится так же, как и всегда. Он сделает, что сможет, и этого будет недостаточно.

Но я не говорю ему этого. Я позволяю ему верить.

— Хорошо, — говорю я. — Торопись. У нас почти не осталось времени.

Я вешаю трубку. Смотрю на телефон. Экран погас. В нём отражается моё лицо. Усталое. Мёртвое.

Где-то внутри я чувствую пустоту. И тепло — от того, что он хотя бы пытается.

Я убираю телефон в сумку. Встаю из кресла. Подхожу к портрету отца.

— Мы пытались, пап, — шепчу я. — Все. Честно пытались.

Портрет молчит. Как всегда. Но мне почему-то кажется, что он понимает.

Я закрываю дверь и иду к выходу.

Я открываю дверь своим ключом.

В прихожей темно. Только свет из гостиной пробивается сквозь щель. Я слышу голос матери. Она говорит по телефону. Я узнаю этот тон — деловой, сладкий, с придыханием. Она разговаривает так только с важными людьми.

Я снимаю пальто. Вешаю на крючок. Ставлю сумку на пол. Я хочу пройти мимо гостиной, тихо, незаметно. Просто подняться к себе и лечь. Но она слышит меня. Она всегда слышит.

— Полина? Это ты?

Я закрываю глаза на секунду. Глубокий вдох.

— Да, мама.

— Зайди сюда.

Я захожу в гостиную. Она сидит в кресле. На коленях — тонкий плед. В руках — телефон. Она уже положила его. Она ждала меня. Она всегда ждёт.

— Ты поздно, — говорит она.

— Я проверяла отель.

— Небось считала долги.

— Ты угадала.

Она качает головой. Не осуждающе. Просто устало. В последнее время она всегда выглядит усталой. Даже когда улыбается.

— Присядь, — говорит она.

Я сажусь на диван напротив неё. Не слишком близко. Я знаю этот разговор. Он будет тяжёлым.

Она смотрит на меня. Долго. Изучающе.

— Ты бледная, — говорит она. — Ты вообще ешь?

— Ем.

— Врёшь.

— Мам…

— Не надо, — она поднимает руку, останавливая меня. — Я знаю. Ты не ешь, не спишь, работаешь как лошадь. И думаешь, что я не вижу.

Я молчу. Она права. И я не хочу спорить.

— Завтра ты встретишься с ним, — говорит она. — Матвей вернулся. Обед в «Пальмире». Я уже говорила.

— Я знаю.

— Ты должна быть готова.

— Я всегда готова, мама.

Она смотрит на меня тем взглядом, от которого мне хочется спрятаться. Взглядом, который всё видит. Который знает, что я сейчас чувствую. Но я не позволяю себе показывать слабость. Она научила меня не показывать.

— Ты не хочешь этого, — говорит она.

— Нет.

— Но ты сделаешь.

— Да.

Она кивает. Я не знаю, что она чувствует в этот момент. Гордость? Облегчение? Или что-то другое, что она скрывает за своей идеальной маской.

— Я знаю, что ты думаешь, — говорит она. — Ты думаешь, что я продала тебя. Что я просто сбагрила тебя первому встречному богатому ублюдку, чтобы спасти отель.

Я молчу. Потому что она угадала.

— Ты ошибаешься, — говорит она тихо. — Ты думаешь, я хотела выходить замуж за твоего отца?

Я смотрю на неё. Она редко говорит об этом. Она вообще редко говорит о прошлом.

— Я тоже не хотела, — говорит она. — У меня был другой. Я любила его. А потом появился твой отец. И мои родители сказали: «Ты выйдешь за него. Он надёжный. Он сможет дать тебе всё». Я сопротивлялась. Плакала. Убегала. А потом сдалась.

Она замолкает. Смотрит в стену.

— И знаешь что? — она поворачивается ко мне. — Я не жалею. Потому что твой отец оказался хорошим человеком. Он любил меня. Он заботился обо мне. И я полюбила его. По-настоящему. Не сразу. Но полюбила.

— Я не хочу любить его, — говорю я.

— А я не хотела любить твоего отца. Но любовь приходит не тогда, когда мы хотим. Она просто приходит. Или не приходит. Но если она не придёт — ты хотя бы будешь в безопасности.

Она делает паузу. Смотрит на меня в упор.

— Я даю тебе шанс быть кем-то, — говорит она. — Ты не знаешь, что такое бедность, Полина. Ты не знаешь, что такое быть ничем. Я знаю. Я выживала. Я вытащила вас из нищеты. А ты сейчас выбрасываешь всё, что я сделала.

— Я не выбрасываю, — говорю я. — Я просто хочу…

— Что? — она перебивает меня. — Свободы? Ты думаешь, свобода — это когда ты делаешь что хочешь? Нет. Свобода — это когда у тебя есть деньги. Когда ты не боишься, что завтра нечего будет есть. Когда ты можешь смотреть людям в глаза. Я даю тебе эту свободу. А ты говоришь, что я продала тебя.

Я молчу. Она смотрит на меня. Я чувствую этот взгляд. Он жжёт.

— Ты думаешь, мне легко? — говорит она. — Ты думаешь, я хочу видеть, как моя дочь выходит замуж за нелюбимого? Нет. Но я хочу видеть, как она живёт. Как она не умирает от голода. Как она не теряет всё.

— Я не умру от голода.

— Ты не знаешь. Ты не знаешь, что такое просыпаться утром и не знать, чем кормить детей. Я знаю. И я не хочу, чтобы ты это знала.

Она замолкает. Я вижу, как дрожит её рука, когда она поправляет плед. Она не плачет. Она никогда не плачет. Но я вижу, что она чувствует.

— Я выйду за него, — говорю я.

Она поднимает на меня глаза.

— Я выйду, — повторяю я. — Потому что мы не выживем без этого брака. Потому что отель умирает. Потому что ты права. А я не хочу смотреть, как ты умираешь вместе с ним.