Дедушка Иосиф. Повесть о вере, звёздах и дороге к Иисусу Христу

Я застонал.

— Ты не можешь каждый раз заканчивать на самом интересном.

— Могу.

— Это плохой способ рассказывать.

— Но ты каждый вечер возвращаешься.

Мне нечего было ответить.

* * *

Я лёг, но ещё долго смотрел в небо.

Сегодня я узнал, что Иисус вошёл в воду вместе с людьми.

Не потому, что был таким же, как они во всём.

А потому, что не остался далеко.

Я пытался представить Его ноги на мокрых камнях Иордана.

Воду на одежде.

Иоанна рядом.

Открытое небо.

Голос Отца.

А потом — пустыню.

Почему после слов любви нужно было идти туда, где нет хлеба?

Почему после голоса с небес должна прийти тишина?

Я не понимал.

* * *

Теперь мне девяносто четыре года.

Я прожил достаточно, чтобы узнать: после самых светлых дней иногда приходят самые тяжёлые.

После радости — испытание.

После уверенности — вопрос.

После голоса — тишина.

Когда я был мальчиком, мне казалось: если Бог действительно с человеком, его дорога должна становиться легче.

Но история Иисуса с самого начала говорила другое.

У Иордана прозвучало:

Он — возлюбленный Сын.

А следующая дорога повела Его не во дворец.

Не в Иерусалим.

Не к толпе.

В пустыню.

Тогда я ещё не знал, насколько мне самому понадобится помнить это.

Потому что впереди моей жизни тоже будут дни, когда я стану спрашивать:

«Если Бог со мной, почему здесь так пусто?»

Но в одиннадцать лет меня занимало другое.

Сорок дней без хлеба.

Я решил, что дедушка наверняка что-то перепутал.

И на следующий вечер собирался ему это доказать.

Глава 5. Сорок дней

Утром я решил проверить дедушкины слова.

Я взял кусок хлеба, посмотрел на него и положил обратно.

Если Иисус мог не есть сорок дней, рассуждал я, то одиннадцатилетний Давид наверняка сможет не есть хотя бы до полудня.

Через некоторое время хлеб стал занимать почти все мои мысли.

Я старался смотреть на овец.

Думал о вчерашнем Иордане.

Считал камни на тропе.

Но почему-то всё превращалось в еду.

Круглый камень напоминал лепёшку.

Сухая ветка — жареную рыбу.

Даже Кедар, жующий траву, раздражал меня тем, что у него был завтрак.

— Ты почему не ешь? — спросил дедушка.

— Постюсь.

Иосиф остановился.

— С каких пор?

— С сегодняшнего утра.

— Почему?

— Хочу понять Иисуса.

Дедушка долго смотрел на меня.

— И как успехи?

— Хорошо.

В животе громко заурчало.

Иосиф поднял брови.

— Очень хорошо, — добавил я.

Он протянул мне хлеб.

— Ешь.

— Но Иисус...

— Ты не Иисус.

Я взял хлеб.

Это было трудно оспорить.

* * *

После завтрака мы повели стадо выше по склону.

Земля была сухой. Между камнями цеплялись низкие кусты. Где-то пахло тимьяном и пылью. Ветер шёл по холмам и приносил прохладу только на несколько мгновений.

Я всё думал о пустыне.

— Дедушка, где именно Он был?

— Матфей не даёт нам карты.

— А какая там пустыня?

Иосиф посмотрел на восток.

— Ты видел землю, когда мы уходили дальше от пастбищ. Представь места ещё суровее. Камень, сухие русла, глубокие овраги. Днём солнце выжигает землю. Ночью становится холодно.

— Там есть люди?

— В некоторых местах можно долго никого не встретить.

— Звери?

— Есть.

— Вода?

— Не там, где тебе захочется пить.

Мне уже не хотелось проверять сорокадневный пост.

— И Иисус пошёл туда один?

— Да.

— Сразу после того, как Бог назвал Его Сыном?

— Да.

Это всё ещё казалось мне неправильным.

Если царь признаёт сына, сына приводят во дворец.

Если отец радуется сыну, для него готовят еду.

Но после Иордана Иисуса ждала пустыня.

* * *

Вечером огонь разгорался медленно.

Ветки были тонкими и быстро сгорали. Я подкладывал новые, пока дедушка поправлял край своего плаща.

— Ну? — спросил я.

— Что «ну»?

— Сорок дней.

— Ты сегодня уже попробовал.

— Это было только утро.

— И ты чуть не съел Кедара глазами.

— Я не смотрел на него так.

Кедар поднял голову.

Дедушка рассмеялся.

Потом его лицо стало серьёзным.

— Матфей рассказывает, что Иисус постился сорок дней и сорок ночей. И после этого взалкал.

— Конечно взалкал.

— И именно тогда пришло искушение.

Я нахмурился.

— Когда Он ослаб?

— Да.

— Это нечестно.

Иосиф посмотрел на меня.

— Искушение редко спрашивает, удобно ли тебе.

* * *

— Кто Его искушал?

— Матфей называет его искусителем и диаволом.

Мне стало неуютно.

Я оглянулся в темноту.

— Он сейчас здесь?

— Давид.

— Что?

— Не нужно превращать каждую тень в злого духа.

Я снова посмотрел на огонь.

— А как он говорил с Иисусом?

— Текст передаёт нам их разговор. Но не объясняет всё, что хотел бы знать любопытный одиннадцатилетний пастух.

— Опять.

— Опять.

— И что он сказал?

Дедушка взял камень размером с небольшой хлеб.

— «Если Ты Сын Божий...»

Он положил камень передо мной.

— «Скажи, чтобы эти камни сделались хлебами».

Я посмотрел на камень.

После сегодняшнего утра я сразу понял силу этих слов.

— А Он мог?

— Искуситель именно на это и рассчитывал.

— Но если мог, почему не сделал? Он же голодный.

— Вот вопрос.

* * *

Иосиф подвинул камень ближе.

— Что тебе сегодня хотелось больше всего?

— Есть.

— Ты думал о Боге?

Я хотел сказать «да».

Но вспомнил, как круглый камень превратился у меня в лепёшку.

— Не очень.

— Голод сам по себе не грех. Тело просит того, что ему нужно. Но человек может сделать свою нужду хозяином.

— Хлеб может стать хозяином?

— Не хлеб. Желание.

Он коснулся груди.

Опять всё возвращалось туда.

— Иисус ответил словами Писания: человек живёт не одним хлебом.

— Но без хлеба умрёт.

— Конечно.

— Тогда как это понимать?

Дедушка улыбнулся.

— Ты задаёшь хороший вопрос.

Я выпрямился.

— Хлеб поддерживает жизнь тела. Но если ради хлеба человек готов забыть Бога, предать правду или сделать зло, он спасает тело и теряет нечто большее.

Я посмотрел на хлеб возле костра.

Впервые он показался мне не просто едой.

* * *

— А потом?

— Потом искуситель поставил перед Иисусом другое испытание.

Дедушка рассказал о святом городе и высоте Храма.

Я сразу вспомнил Иерусалим.

Белый камень.

Шум.

Людей.

Огромное пространство, которое в детских глазах казалось почти краем неба.

— Он сказал Иисусу броситься вниз.

— Зачем?!

— Чтобы доказать, что Бог сохранит Его.

— Он хотел, чтобы Иисус умер?

— Он хотел, чтобы Иисус потребовал от Бога доказательства.

— Но ведь Бог мог спасти Его.

— Мог.

— Тогда почему не прыгнуть?

Иосиф вздохнул.

— Давид, если ты завтра полезешь на самый высокий камень и прыгнешь, сказав: «Бог обязан меня поймать», это будет вера?

Я задумался.

— Наверное.

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты сам создал опасность и приказал Богу обслужить твою глупость.

Я обиделся.

— Я не говорил, что собираюсь прыгать.

— Я знаю тебя.

Это было справедливо.

* * *

— Значит, нельзя проверять Бога?

— Иисус ответил Писанием: не искушай Господа Бога твоего.

— А если я прошу знак?

— Просить Бога и командовать Богом — не одно и то же.

— Как отличить?

Иосиф посмотрел на меня.

— Иногда только честностью.

— Опять честность.

— От неё трудно избавиться.

Я вздохнул.

* * *

— Было ещё третье искушение.

Дедушка провёл рукой по горизонту.

— Иисусу были показаны царства мира и их слава.

— Все?

— Так говорит рассказ.

— И что?

— Ему предложили власть.

Я оживился.

Вот это наконец казалось разумным.

— Но если Иисус Царь, власть Ему нужна.

— Именно поэтому искушение было настоящим.

— И что нужно было сделать?

Иосиф посмотрел прямо на меня.

— Поклониться не Богу.

Я сразу замолчал.

— Только один раз?

— Текст не говорит такими словами.

— Но если бы потом Он сделал много добра?

Дедушка не ответил сразу.

Я продолжил:

— Представь: получить все царства. Можно остановить войны. Накормить бедных. Наказать разбойников. Помочь Израилю.

— И для этого поклониться злу?

— Один раз.

Иосиф наклонился ко мне.

— Давид, зло часто предлагает человеку добро, если он согласится получить его злым путём.

Я перестал улыбаться.

— Иисус отказался?

— Да.

— Сразу?

— Да.

— Даже ради царств?

— Даже ради них.

* * *

Я долго смотрел на огонь.

Третье искушение беспокоило меня больше остальных.

Хлеб я понимал.

Прыгать с высоты мне уже не хотелось.

Но власть...

Мы жили под властью Рима.

Я видел солдат.

Слышал взрослых, которые тихо говорили о налогах.

Знал, что наш народ вспоминает царя Давида и ждёт избавления.

— Если Он Мессия, почему просто не прогнал римлян?

Иосиф очень внимательно посмотрел на меня.

— Этот вопрос задавали многие.

— И что?

— Многие хотели именно такого Мессию.

— А ты?

Он посмотрел в огонь.

— Когда был моложе — тоже.

— А потом?

— Потом услышал Иисуса.

— И перестал хотеть свободы?

— Нет. Но начал понимать, что человек может избавиться от одного господина и остаться рабом другого.

— Какого?

Иосиф коснулся моей груди.

— Того, что живёт здесь.

Я уже знал этот жест.

— Злости?

— Да.

— Жадности?

— Да.

— Гордыни?

— Да.

— Страха?

— И его тоже.

Я задумался.

Римского солдата можно было увидеть.

А такого господина — нет.

* * *

— И что Иисус сказал искусителю?

— Поклоняться нужно Господу Богу и Ему одному служить.

— И всё?

— После этого искуситель оставил Его.

— Навсегда?

Иосиф покачал головой.

— Я бы не сказал так. Испытания ещё будут.

— Но в пустыне Он победил?

— Да.

— Потому что знал Писание?

— Он отвечал Писанием. Но Давид...

Дедушка посмотрел на меня серьёзно.

— Можно знать слова Писания и всё равно использовать их неправильно.

— Как?

— Искуситель тоже приводил слова Писания.

Я замер.

Этого я не ожидал.

— Он знает Писание?

— Знать слова и любить Бога — не одно и то же.

Это было похоже на разговор об Иоанне.

Я начинал замечать, что дедушкины мысли соединялись друг с другом.

— Тогда как понять правильно?

— Не вырывать слова ради своей выгоды. Смотреть, чему учит всё Писание. И спрашивать, ведёт ли твоё толкование к верности Богу или только оправдывает то, что тебе хочется.

Для одиннадцатилетнего мальчика это было слишком длинное объяснение.

Я сказал проще:

— Значит, нельзя заставлять Писание говорить то, что удобно мне?

Дедушка улыбнулся.

— Именно.

* * *

Ветер усилился.

Я плотнее завернулся в плащ.

— Дедушка.

— Да?

— А Иисусу было страшно?

Иосиф долго молчал.

— Я не знаю, что Он чувствовал каждую минуту в пустыне.

— Было больно от голода?

— Он был человеком. Матфей говорит, что Он взалкал.

— Значит, Ему действительно было трудно?

— Да.

Это почему-то было важно.

До этого Иисус в моём воображении начинал становиться почти недосягаемым.

Небеса открываются.

Голос Бога.

Дух сходит.

Мессия.

Сын.

Но теперь Он был голоден.

Один.

Среди камней.

И Ему предлагали лёгкие дороги.

Хлеб без ожидания.

Защиту без доверия.

Царство без креста.

Тогда я ещё не понимал последнего.

Дедушка тоже пока не произнёс этого слова.

Но много лет спустя я понял: пустыня уже задавала вопрос, который будет звучать до самого Иерусалима.

Каким Мессией будет Иисус?

* * *

— А потом Он вернулся к людям?

— Да.

— Сразу начал проповедовать?

— Скоро мы дойдём до этого.

— А Иоанн?

Лицо дедушки изменилось.

— История Иоанна тоже продолжится.

— С ним что-то случится?

Иосиф не ответил.

Я понял, что случится.

Иногда молчание взрослого отвечает быстрее слов.

— Он умрёт?

— Не сегодня, Давид.

Мне стало грустно.

Я почти не знал Иоанна, только два вечера слушал о нём, но уже привык к человеку в грубой одежде у реки.

— Почему хорошие люди умирают?

Дедушка медленно выдохнул.

— На этот вопрос у меня нет короткого ответа.

— А длинный?

— Всей жизни иногда мало.

Мы замолчали.

* * *

Через некоторое время Иосиф спросил:

— Что ты запомнил сегодня?

Я начал считать на пальцах.

— Когда голоден, нельзя есть Кедара.

Дедушка засмеялся.

— Очень духовный вывод.

— Ещё хлеб не должен быть главным.

— Хорошо.

— Нельзя прыгать с Храма.

— Особенно тебе.

— И нельзя поклоняться злу, даже если обещают хорошее.

— Хорошо.

Я подумал ещё.

— И Писание нельзя заставлять говорить то, что тебе удобно.

Иосиф кивнул.

— Это запомни особенно.

— Всё?

— А что запомнил ты?

Дедушка посмотрел на огонь.

— Что мой внук сегодня добровольно отказался от завтрака почти на четверть часа.

— Было дольше!

— Возможно, на половину четверти часа.

Я толкнул его плечом.

Он обнял меня.

Так мы сидели некоторое время.

Огонь согревал ноги.

За спиной тихо дышали овцы.

Над нами горели звёзды.

* * *

Перед сном я спросил:

— Дедушка, а когда ты наконец расскажешь, как сам увидел Иисуса?

Иосиф улыбнулся.

— Скоро.

— Завтра?

— Возможно.

— Ты опять начинаешь.

— Хорошо. Сначала я расскажу тебе о рыбаках.

— Каких ещё рыбаках?

— Которым Иисус сказал оставить сети.

Я приподнялся.

— Они оставили?

— Да.

— Просто так?

— Не совсем.

— А лодки?

— Оставили.

— Рыбу?

— Давид.

— Что?

— Спи.

Я лёг обратно.

Теперь вместо пустыни перед глазами было море.

Лодки.

Сети.

Рыбаки.

И человек, Который говорил им идти за Ним.

* * *

Теперь мне девяносто четыре года.

За свою жизнь я много раз возвращался мыслями к пустыне.

Я знал настоящий голод.

Знал страх.

Видел людей, которые ради власти обещали себе, что совершат зло только один раз, а потом будут делать добро.

Видел людей, которые находили в священных словах оправдание собственной ненависти.

Видел и самого себя в минуты, когда мне хотелось, чтобы Бог доказал Свою любовь именно так, как требовал я.

Тогда я вспоминал Иисуса среди камней.

Не одного лишь победителя, которому всё давалось легко.

А Того, Кто был голоден и всё же не превратил нужду в господина.

Кто мог требовать знамения, но не стал испытывать Отца.

Кто мог выбрать власть ценой поклонения злу — и отказался.

Когда мне было одиннадцать, я думал, что история пустыни рассказывает о трёх испытаниях Иисуса.

В девяносто четыре я знаю:

она всё это время задавала вопросы и мне.

Что для тебя важнее хлеба?

Доверяешь ли ты Богу, когда Он ничего не доказывает?

И чему ты готов поклониться ради того, чего очень хочешь?

На эти вопросы человек отвечает не у костра.

Он отвечает всей своей жизнью.

А моя жизнь тогда только начиналась.

И на следующий вечер дедушка повёл меня к Галилейскому морю — пока ещё только своим рассказом.

Глава 6. РЫБАКИ ГАЛИЛЕИ

Утром я нашёл в складке плаща обгоревшую щепку.

Не знаю, зачем я её подобрал. Наверное, чтобы у той ночи осталось хоть что-то, что можно подержать в руке.

Весь день я пас овец у нижнего склона и думал о пустыне. О сорока днях. О голоде, который дедушка описал так, что у меня самого свело живот.

А вечером мы снова поднялись к каменной стенке.

Кедар первым добежал до места и улёгся так, будто сторожил его весь день.

Дедушка развёл огонь.

И я сразу спросил:

— Он вышел из пустыни. И куда пошёл?

— На север, — сказал дедушка. — В Галилею.

Я знал это слово.

У нас в Вифлееме его произносили с усмешкой. Галилея была где-то далеко, за Самарией, и оттуда приходили люди, которые говорили странно, тянули слова и не умели правильно молиться. Так, во всяком случае, объясняли мне взрослые.

— Почему туда? — спросил я. — Там же…

Я не знал, как закончить, чтобы не сказать грубость.

Дедушка посмотрел на меня, и в глазах у него мелькнуло что-то весёлое.

— Договаривай.

— Там же простые люди.

— Да, — сказал он. — Там простые люди.

Он подбросил ветку в костёр.

— Давид, ты когда-нибудь видел большую воду?

Я подумал.

— Я видел колодец.

Дедушка засмеялся. Он смеялся редко, коротко, будто сам удивлялся, что смеётся.

— Тогда слушай.

И он стал рассказывать.

О том, что на севере есть озеро. Такое большое, что если встать на одном берегу, другой берег кажется синей полоской, и в пасмурный день его вовсе не видно. Вода там пресная и холодная. Вокруг зелёные холмы, а не наши, выжженные. Трава там не сгорает к концу весны. Смоковницы стоят тяжёлые от листьев.

Он рассказывал, а я пытался это представить и не мог.

Я всю жизнь прожил среди камней, где вода дороже хлеба и где ребёнок с младенчества знает: не разлей.

А там, оказывается, воды было столько, что по ней ходили лодки.

— И в этой воде живёт рыба, — сказал дедушка. — Много рыбы. Целые народы рыбы. Люди живут ею. Ловят ночью, продают утром, солят, сушат, отправляют на юг. Наверное, ты ел галилейскую рыбу и не знал об этом.

— И Он пошёл туда?

— Он пришёл в город на берегу. Капернаум. Там таможня, там дорога, там всё время кто-то приходит и уходит. Шумный город.

— И что Он там делал?

— Ходил по берегу.

Я ждал продолжения.

Дедушка молчал.

— И всё? — не выдержал я.

— Пока всё.

Он поправил палкой уголья.

— Давид, я долго не понимал одной вещи. Может быть, и ты не поймёшь сразу. Но я скажу.

Он посмотрел в темноту, туда, где лежали овцы.

— Если бы я был Богом и хотел изменить мир, я знаю, что бы я сделал. Я бы пошёл в Иерусалим. В Храм. К первосвященнику. К тем, кто знает наизусть весь закон. К людям с именами. Я бы начал сверху.

— А Он?

— А Он пошёл на берег озера. Утром. Туда, где пахнет рыбой и мокрой верёвкой. Где сидят на песке усталые мужики, которые всю ночь работали и ничего не поймали.

Он повернулся ко мне.

— И начал снизу.

Я не знал, что на это сказать.

— Их звали Симон и Андрей, — продолжал дедушка. — Братья. Они забрасывали сеть с мелководья. Такую круглую, с грузилами по краю. Её надо бросать так, чтобы она раскрылась в воздухе и легла на воду кругом. Этому учатся с детства. Симон бросал хорошо.

— Ты видел, как он бросает?

— Видел. Много позже. Он и стариком не разучился.

Я замер.

— Ты его знал?

— Знал.

Дедушка сказал это так спокойно, будто речь шла о соседе через две улицы.

А у меня по спине пошли мурашки.

— Иисус подошёл к ним, — сказал дедушка, — и сказал шесть слов. Всего шесть. Идите за Мною, и Я сделаю вас ловцами человеков.

— И что они ответили?

— Ничего.

— Как ничего?

— Они бросили сеть и пошли за Ним.

Я сел прямо.

— Так не бывает.

— Не бывает, — согласился дедушка.

— Дедушка, ну подожди. — Мне вдруг стало обидно, как будто меня хотели обмануть. — Сеть стоит денег. Хорошая сеть — это работа целого месяца. Её плетут, чинят, сушат. У них лодка. У них, наверное, семьи. Долги. Как можно просто взять и уйти? Куда уйти? Зачем?

Я говорил быстро и, кажется, слишком громко. Одна овца подняла голову.

Дедушка ждал, пока я закончу.

Потом сказал:

— Я задал ему тот же вопрос.

— Кому?

— Симону. Мы сидели вечером, почти как мы с тобой сейчас. Прошло много лет, я был уже взрослым человеком, с бородой и с сыном. И я спросил его: как вы могли бросить лодку?

— И что он сказал?

Дедушка помолчал.

— Он засмеялся. А потом сказал: Иосиф, ты спрашиваешь так, будто мы что-то решали. А мы ничего не решали. Он позвал — и мы пошли.

— Это не ответ.

— Я тогда сказал ему то же самое.

— А он?

— А он перестал смеяться и сказал: тогда слушай по-другому. Ты когда-нибудь видел человека, которого ждал всю жизнь, сам не зная, что ждёшь его?

Огонь щёлкнул.

— Я не понял, — честно сказал я.

— Я тоже не понял, — сказал дедушка. — Не сразу. Понял я гораздо позже.

Он подтянул плащ на плечах.

— А дальше Он прошёл ещё немного по берегу. И увидел ещё двоих братьев. Иаков и Иоанн, сыновья Зеведея. Они были в лодке с отцом и чинили сети. Знаешь, это скучная работа. Сеть рвётся каждую ночь. Каждое утро её надо перебрать узел за узлом.

— И Он их тоже позвал?

— Позвал.

— И они пошли?

— Пошли. Сразу.

— А отец?

Дедушка посмотрел на меня внимательно.

Мне показалось, что этот вопрос он ждал.

— Отец остался в лодке, — сказал он. — С работниками.