Дедушка Иосиф Повесть о вере, звёздах и дороге к Иисусу Христу

Хлеб я понимал.

Прыгать с высоты мне уже не хотелось.

Но власть...

Мы жили под властью Рима.

Я видел солдат.

Слышал взрослых, которые тихо говорили о налогах.

Знал, что наш народ вспоминает царя Давида и ждёт избавления.

— Если Он Мессия, почему просто не прогнал римлян?

Иосиф очень внимательно посмотрел на меня.

— Этот вопрос задавали многие.

— И что?

— Многие хотели именно такого Мессию.

— А ты?

Он посмотрел в огонь.

— Когда был моложе — тоже.

— А потом?

— Потом услышал Иисуса.

— И перестал хотеть свободы?

— Нет. Но начал понимать, что человек может избавиться от одного господина и остаться рабом другого.

— Какого?

Иосиф коснулся моей груди.

— Того, что живёт здесь.

Я уже знал этот жест.

— Злости?

— Да.

— Жадности?

— Да.

— Гордыни?

— Да.

— Страха?

— И его тоже.

Я задумался.

Римского солдата можно было увидеть.

А такого господина — нет.

* * *

— И что Иисус сказал искусителю?

— Поклоняться нужно Господу Богу и Ему одному служить.

— И всё?

— После этого искуситель оставил Его.

— Навсегда?

Иосиф покачал головой.

— Я бы не сказал так. Испытания ещё будут.

— Но в пустыне Он победил?

— Да.

— Потому что знал Писание?

— Он отвечал Писанием. Но Давид...

Дедушка посмотрел на меня серьёзно.

— Можно знать слова Писания и всё равно использовать их неправильно.

— Как?

— Искуситель тоже приводил слова Писания.

Я замер.

Этого я не ожидал.

— Он знает Писание?

— Знать слова и любить Бога — не одно и то же.

Это было похоже на разговор об Иоанне.

Я начинал замечать, что дедушкины мысли соединялись друг с другом.

— Тогда как понять правильно?

— Не вырывать слова ради своей выгоды. Смотреть, чему учит всё Писание. И спрашивать, ведёт ли твоё толкование к верности Богу или только оправдывает то, что тебе хочется.

Для одиннадцатилетнего мальчика это было слишком длинное объяснение.

Я сказал проще:

— Значит, нельзя заставлять Писание говорить то, что удобно мне?

Дедушка улыбнулся.

— Именно.

* * *

Ветер усилился.

Я плотнее завернулся в плащ.

— Дедушка.

— Да?

— А Иисусу было страшно?

Иосиф долго молчал.

— Я не знаю, что Он чувствовал каждую минуту в пустыне.

— Было больно от голода?

— Он был человеком. Матфей говорит, что Он взалкал.

— Значит, Ему действительно было трудно?

— Да.

Это почему-то было важно.

До этого Иисус в моём воображении начинал становиться почти недосягаемым.

Небеса открываются.

Голос Бога.

Дух сходит.

Мессия.

Сын.

Но теперь Он был голоден.

Один.

Среди камней.

И Ему предлагали лёгкие дороги.

Хлеб без ожидания.

Защиту без доверия.

Царство без креста.

Тогда я ещё не понимал последнего.

Дедушка тоже пока не произнёс этого слова.

Но много лет спустя я понял: пустыня уже задавала вопрос, который будет звучать до самого Иерусалима.

Каким Мессией будет Иисус?

* * *

— А потом Он вернулся к людям?

— Да.

— Сразу начал проповедовать?

— Скоро мы дойдём до этого.

— А Иоанн?

Лицо дедушки изменилось.

— История Иоанна тоже продолжится.

— С ним что-то случится?

Иосиф не ответил.

Я понял, что случится.

Иногда молчание взрослого отвечает быстрее слов.

— Он умрёт?

— Не сегодня, Давид.

Мне стало грустно.

Я почти не знал Иоанна, только два вечера слушал о нём, но уже привык к человеку в грубой одежде у реки.

— Почему хорошие люди умирают?

Дедушка медленно выдохнул.

— На этот вопрос у меня нет короткого ответа.

— А длинный?

— Всей жизни иногда мало.

Мы замолчали.

* * *

Через некоторое время Иосиф спросил:

— Что ты запомнил сегодня?

Я начал считать на пальцах.

— Когда голоден, нельзя есть Кедара.

Дедушка засмеялся.

— Очень духовный вывод.

— Ещё хлеб не должен быть главным.

— Хорошо.

— Нельзя прыгать с Храма.

— Особенно тебе.

— И нельзя поклоняться злу, даже если обещают хорошее.

— Хорошо.

Я подумал ещё.

— И Писание нельзя заставлять говорить то, что тебе удобно.

Иосиф кивнул.

— Это запомни особенно.

— Всё?

— А что запомнил ты?

Дедушка посмотрел на огонь.

— Что мой внук сегодня добровольно отказался от завтрака почти на четверть часа.

— Было дольше!

— Возможно, на половину четверти часа.

Я толкнул его плечом.

Он обнял меня.

Так мы сидели некоторое время.

Огонь согревал ноги.

За спиной тихо дышали овцы.

Над нами горели звёзды.

* * *

Перед сном я спросил:

— Дедушка, а когда ты наконец расскажешь, как сам увидел Иисуса?

Иосиф улыбнулся.

— Скоро.

— Завтра?

— Возможно.

— Ты опять начинаешь.

— Хорошо. Сначала я расскажу тебе о рыбаках.

— Каких ещё рыбаках?

— Которым Иисус сказал оставить сети.

Я приподнялся.

— Они оставили?

— Да.

— Просто так?

— Не совсем.

— А лодки?

— Оставили.

— Рыбу?

— Давид.

— Что?

— Спи.

Я лёг обратно.

Теперь вместо пустыни перед глазами было море.

Лодки.

Сети.

Рыбаки.

И человек, Который говорил им идти за Ним.

* * *

Теперь мне девяносто четыре года.

За свою жизнь я много раз возвращался мыслями к пустыне.

Я знал настоящий голод.

Знал страх.

Видел людей, которые ради власти обещали себе, что совершат зло только один раз, а потом будут делать добро.

Видел людей, которые находили в священных словах оправдание собственной ненависти.

Видел и самого себя в минуты, когда мне хотелось, чтобы Бог доказал Свою любовь именно так, как требовал я.

Тогда я вспоминал Иисуса среди камней.

Не одного лишь победителя, которому всё давалось легко.

А Того, Кто был голоден и всё же не превратил нужду в господина.

Кто мог требовать знамения, но не стал испытывать Отца.

Кто мог выбрать власть ценой поклонения злу — и отказался.

Когда мне было одиннадцать, я думал, что история пустыни рассказывает о трёх испытаниях Иисуса.

В девяносто четыре я знаю:

она всё это время задавала вопросы и мне.

Что для тебя важнее хлеба?

Доверяешь ли ты Богу, когда Он ничего не доказывает?

И чему ты готов поклониться ради того, чего очень хочешь?

На эти вопросы человек отвечает не у костра.

Он отвечает всей своей жизнью.

А моя жизнь тогда только начиналась.

И на следующий вечер дедушка повёл меня к Галилейскому морю — пока ещё только своим рассказом.

Глава 6. РЫБАКИ ГАЛИЛЕИ

Утром я нашёл в складке плаща обгоревшую щепку.

Не знаю, зачем я её подобрал. Наверное, чтобы у той ночи осталось хоть что-то, что можно подержать в руке.

Весь день я пас овец у нижнего склона и думал о пустыне. О сорока днях. О голоде, который дедушка описал так, что у меня самого свело живот.

А вечером мы снова поднялись к каменной стенке.

Кедар первым добежал до места и улёгся так, будто сторожил его весь день.

Дедушка развёл огонь.

И я сразу спросил:

— Он вышел из пустыни. И куда пошёл?

— На север, — сказал дедушка. — В Галилею.

Я знал это слово.

У нас в Вифлееме его произносили с усмешкой. Галилея была где-то далеко, за Самарией, и оттуда приходили люди, которые говорили странно, тянули слова и не умели правильно молиться. Так, во всяком случае, объясняли мне взрослые.

— Почему туда? — спросил я. — Там же…

Я не знал, как закончить, чтобы не сказать грубость.

Дедушка посмотрел на меня, и в глазах у него мелькнуло что-то весёлое.

— Договаривай.

— Там же простые люди.

— Да, — сказал он. — Там простые люди.

Он подбросил ветку в костёр.

— Давид, ты когда-нибудь видел большую воду?

Я подумал.

— Я видел колодец.

Дедушка засмеялся. Он смеялся редко, коротко, будто сам удивлялся, что смеётся.

— Тогда слушай.

И он стал рассказывать.

О том, что на севере есть озеро. Такое большое, что если встать на одном берегу, другой берег кажется синей полоской, и в пасмурный день его вовсе не видно. Вода там пресная и холодная. Вокруг зелёные холмы, а не наши, выжженные. Трава там не сгорает к концу весны. Смоковницы стоят тяжёлые от листьев.

Он рассказывал, а я пытался это представить и не мог.

Я всю жизнь прожил среди камней, где вода дороже хлеба и где ребёнок с младенчества знает: не разлей.

А там, оказывается, воды было столько, что по ней ходили лодки.

— И в этой воде живёт рыба, — сказал дедушка. — Много рыбы. Целые народы рыбы. Люди живут ею. Ловят ночью, продают утром, солят, сушат, отправляют на юг. Наверное, ты ел галилейскую рыбу и не знал об этом.

— И Он пошёл туда?

— Он пришёл в город на берегу. Капернаум. Там таможня, там дорога, там всё время кто-то приходит и уходит. Шумный город.

— И что Он там делал?

— Ходил по берегу.

Я ждал продолжения.

Дедушка молчал.

— И всё? — не выдержал я.

— Пока всё.

Он поправил палкой уголья.

— Давид, я долго не понимал одной вещи. Может быть, и ты не поймёшь сразу. Но я скажу.

Он посмотрел в темноту, туда, где лежали овцы.

— Если бы я был Богом и хотел изменить мир, я знаю, что бы я сделал. Я бы пошёл в Иерусалим. В Храм. К первосвященнику. К тем, кто знает наизусть весь закон. К людям с именами. Я бы начал сверху.

— А Он?

— А Он пошёл на берег озера. Утром. Туда, где пахнет рыбой и мокрой верёвкой. Где сидят на песке усталые мужики, которые всю ночь работали и ничего не поймали.

Он повернулся ко мне.

— И начал снизу.

Я не знал, что на это сказать.

— Их звали Симон и Андрей, — продолжал дедушка. — Братья. Они забрасывали сеть с мелководья. Такую круглую, с грузилами по краю. Её надо бросать так, чтобы она раскрылась в воздухе и легла на воду кругом. Этому учатся с детства. Симон бросал хорошо.

— Ты видел, как он бросает?

— Видел. Много позже. Он и стариком не разучился.

Я замер.

— Ты его знал?

— Знал.

Дедушка сказал это так спокойно, будто речь шла о соседе через две улицы.

А у меня по спине пошли мурашки.

— Иисус подошёл к ним, — сказал дедушка, — и сказал шесть слов. Всего шесть. Идите за Мною, и Я сделаю вас ловцами человеков.

— И что они ответили?

— Ничего.

— Как ничего?

— Они бросили сеть и пошли за Ним.

Я сел прямо.

— Так не бывает.

— Не бывает, — согласился дедушка.

— Дедушка, ну подожди. — Мне вдруг стало обидно, как будто меня хотели обмануть. — Сеть стоит денег. Хорошая сеть — это работа целого месяца. Её плетут, чинят, сушат. У них лодка. У них, наверное, семьи. Долги. Как можно просто взять и уйти? Куда уйти? Зачем?

Я говорил быстро и, кажется, слишком громко. Одна овца подняла голову.

Дедушка ждал, пока я закончу.

Потом сказал:

— Я задал ему тот же вопрос.

— Кому?

— Симону. Мы сидели вечером, почти как мы с тобой сейчас. Прошло много лет, я был уже взрослым человеком, с бородой и с сыном. И я спросил его: как вы могли бросить лодку?

— И что он сказал?

Дедушка помолчал.

— Он засмеялся. А потом сказал: Иосиф, ты спрашиваешь так, будто мы что-то решали. А мы ничего не решали. Он позвал — и мы пошли.

— Это не ответ.

— Я тогда сказал ему то же самое.

— А он?

— А он перестал смеяться и сказал: тогда слушай по-другому. Ты когда-нибудь видел человека, которого ждал всю жизнь, сам не зная, что ждёшь его?

Огонь щёлкнул.

— Я не понял, — честно сказал я.

— Я тоже не понял, — сказал дедушка. — Не сразу. Понял я гораздо позже.

Он подтянул плащ на плечах.

— А дальше Он прошёл ещё немного по берегу. И увидел ещё двоих братьев. Иаков и Иоанн, сыновья Зеведея. Они были в лодке с отцом и чинили сети. Знаешь, это скучная работа. Сеть рвётся каждую ночь. Каждое утро её надо перебрать узел за узлом.

— И Он их тоже позвал?

— Позвал.

— И они пошли?

— Пошли. Сразу.

— А отец?

Дедушка посмотрел на меня внимательно.

Мне показалось, что этот вопрос он ждал.

— Отец остался в лодке, — сказал он. — С работниками.

— И что он им сказал вслед?

— Не знаю, Давид. Об этом никто не рассказал. Я много раз думал об этом старике. Он сидит в лодке, у него в руках мокрая сеть, а его сыновья уходят по берегу за человеком, которого он видит первый раз в жизни.

Я представил своего отца.

И мне стало нехорошо.

— Дедушка, а это правильно? Уйти вот так?

Он долго не отвечал.

— Ты задал хороший вопрос, — сказал он наконец. — Настоящий. Я не буду отвечать на него сегодня. Мы к нему ещё вернёмся, и не один раз. Но одно я тебе скажу сейчас.

Он показал палкой на моё стадо.

— Ты пастух. Ты знаешь, что овца идёт за голосом. Не за палкой, не за верёвкой. За голосом. Чужой позовёт — она не пойдёт, хоть корми её с руки. А свой позовёт с другого конца поля — она поднимет голову и пойдёт.

— Знаю.

— Так вот. Они услышали голос.

Я смотрел в огонь.

— И это были все Его ученики? Четверо?

— Потом стало больше. Двенадцать. Среди них были не только рыбаки. Был сборщик податей, а таких у нас, ты знаешь, любят не больше, чем римлян. Был человек, который ненавидел римлян так, что готов был взяться за нож. Представь, они ходили рядом. Ели из одной миски.

— Они, наверное, ссорились.

Дедушка усмехнулся.

— Ещё как.

— И Он их не прогнал?

— Не прогнал.

Ночь стала холоднее. Я придвинул ноги к огню.

— Дедушка.

— М-м.

— А почему рыбаки? Почему не книжники? Они же ничего не знали. Они писать умели?

— Кто-то умел, кто-то нет.

— Тогда почему?

Дедушка долго смотрел на огонь.

— Я думаю, — сказал он, — потому что рыбак умеет две вещи, которых не умеет большинство людей. Он умеет ждать. Всю ночь на воде, и часто впустую. И он умеет начинать заново на следующую ночь.

Он посмотрел на меня.

— Это, оказывается, важнее, чем знать наизусть свитки.

Я лёг на спину и стал смотреть на звёзды.

— Дедушка.

— Что.

— А тебя Он звал?

Ветка в костре осела с мягким звуком.

Дедушка ответил не сразу.

— Об этом завтра, Давид.

— Ну дедушка.

— Завтра.

Я знал этот его голос. Спорить было бесполезно.

Но я лежал и не мог уснуть ещё очень долго. Потому что впервые понял: дедушка не просто рассказывает мне историю, которую слышал от кого-то.

Он в ней был.

Глава 7. Я УВИДЕЛ ЕГО

Весь следующий день я ждал вечера.

Так ждут только в детстве, когда время тянется, как смола, и ты по десять раз смотришь на тень от камня: сдвинулась или нет.

Овцы паслись. Кедар дремал. Солнце стояло на месте.

Я думал об одном.

Он в ней был.

Мой дедушка, который ест с нами хлеб, который чинит ремни и ворчит на осла, который пахнет шерстью и дымом, — он видел Его своими глазами.

Вечером я даже не стал ждать, пока разгорится костёр.

— Ты обещал.

— Обещал, — сказал дедушка.

Он сел, вытянул больную ногу и долго молчал.

Я уже начал бояться, что он передумал.

— Мне было тогда тридцать пять лет, — сказал он наконец.

Я удивился.

Почему-то мне казалось, что он был мальчиком, как я. Что он бегал за Иисусом по берегу вместе с другими мальчишками.

— Тридцать пять, — повторил дедушка. — Твой отец был ещё маленьким. Меньше тебя. У меня была семья, был дом, была работа, и я считал себя очень занятым человеком.

— Какая работа?

— Я возил шерсть. И привозил рыбу.

Он сказал это буднично, но я сразу представил дорогу, ослов, тюки.

— Раз в год я ходил на север. Вниз по долине, потом через Изреельскую равнину. Двенадцать дней пути в один конец. Наши купцы брали галилейскую рыбу, солёную и сушёную, и продавали её здесь, у нас, и дальше, к морю. Дело было выгодное, но тяжёлое.

— И в тот год ты пошёл туда?

— В тот год я пошёл туда.

Он подбросил ветку.

— Давид, я хочу, чтобы ты понял одну вещь. Я не искал Его.

— Как это?

— Так. Я шёл за рыбой.

Он усмехнулся.

— Об Иисусе тогда уже говорили. Слухи бегут быстрее ослов. На каждом ночлеге, у каждого колодца кто-нибудь да рассказывал. Один говорил: в Капернауме есть человек, который исцеляет. Другой говорил: это пророк. Третий говорил: это обманщик, каких много.

— А ты?

— А я слушал вполуха и думал о своём. О цене на рыбу. О том, что осёл захромал. Понимаешь, Давид, у меня в те годы голова была занята сверху донизу.

Он посмотрел на огонь.

— Пророков у нас хватало. Каждые несколько лет кто-нибудь выходил в пустыню, собирал вокруг себя людей, обещал, что вот теперь всё изменится. Потом приходили римляне, и всё заканчивалось одинаково. Я видел эти кресты вдоль дорог. Я не хотел ни во что верить.

Я молчал.

Я никогда не слышал, чтобы дедушка так говорил.

— И вот я пришёл в Капернаум, — продолжал он. — Пришёл утром, злой, потому что дорога вышла тяжёлая. Пошёл к складам. И увидел, что складов почти никто не открыл.

— Почему?

— Потому что весь город был не там.

Дедушка развёл руками.

— Люди шли по улице. Не спеша, не бегом. Просто шли в одну сторону. Женщины несли детей. Кто-то вёл старика под руки. Один мужчина нёс на спине другого, завёрнутого в одеяло, и я помню, что у того, кого несли, ноги висели, как верёвки.

Он остановился.

— Я спросил у продавца: что случилось? А он мне: ты откуда?

— И ты сказал?

— Я сказал: из Иудеи. А он засмеялся и сказал: ну тогда иди, посмотри. Всё равно я тебе сегодня ничего не продам.

Я придвинулся ближе.

— И ты пошёл?

— Пошёл. Из любопытства. Мне даже немного стыдно теперь об этом говорить, но пошёл я именно так. Как идут посмотреть на драку или на пожар.

Костёр трещал.

— Я вышел за город, — сказал дедушка. — Там, за последними домами, начинается берег. И вот там я остановился.

— Что ты увидел?

— Сначала я увидел людей. Их было очень много, Давид. Я никогда не видел столько людей вместе, кроме как в Иерусалиме на праздник. Только в Иерусалиме люди нарядные, а тут… тут была беда.

Он подбирал слова медленно.

— Знаешь, в каждом селении есть один или два таких человека. Тот, кто не встаёт. Тот, кто трясётся. Тот, кого мать выводит на порог погреться и заводит обратно. Обычно их не видно. Они по домам.

— А тут?

— А тут они были все вместе. Их вынесли. Их привезли. Их привели. В одном месте, на берегу, сидело столько горя, сколько человек не должен видеть сразу.

Я почувствовал, как у меня похолодели руки.

— И я стоял и не мог понять: зачем? Зачем их сюда притащили? Чтобы что?

Дедушка помолчал.

— А потом толпа немного расступилась. И я увидел Его.

Я не дышал.

— Какой Он был? — спросил я шёпотом.

Дедушка ответил не сразу.

— Обыкновенный.

— Как это?

— Вот так. Давид, я тебе честно скажу, потому что врать в таких вещах нельзя. Я ожидал чего угодно. Я ожидал, что от Него будет исходить сияние. Что Он будет огромного роста. Что у Него будет голос, как труба.

— И?

— И ничего этого не было. Я увидел мужчину лет тридцати. Загорелого. В обычной одежде, довольно пыльной. Он стоял среди людей, и его можно было потерять из виду, если отвернуться.

Я растерялся.

— И это всё?

— Я тоже так подумал, — сказал дедушка. — Я стоял и думал: и ради этого весь город бросил работу?

Он поднял на меня глаза.

— А потом я стал смотреть, что Он делает.

Огонь опустился, и лицо дедушки почти ушло в тень.

— К Нему подводили одного за другим. И вот что меня перевернуло, Давид. Он не смотрел на толпу. Он смотрел на человека.

— Я не понимаю.

— Сейчас поймёшь. Когда к тебе идёт двести человек, ты видишь двести человек. Одну кучу. Ты начинаешь торопиться. Ты говоришь: следующий, следующий, быстрее. Так работает и врач, и сборщик податей, и любой, у кого много дел.

— А Он?

— А Он ни разу не поторопился.

Дедушка сказал это медленно, как что-то очень важное.

— Каждый, кто к Нему подходил, оказывался единственным. Понимаешь? Пока Он говорил со старухой, для Него не было очереди. Пока Он держал за руку ребёнка, не существовало двухсот человек за спиной этого ребёнка.

Я попытался это представить.

— Он их лечил?

— Лечил. Я видел это своими глазами, и я не буду тебе рассказывать об этом сегодня, потому что об этом надо говорить отдельно и не второпях. Скажу только: люди уходили от Него не такими, какими приходили.

— А ты подошёл?

— Нет.

Я удивился.

— Почему?

Дедушка долго молчал.

— Потому что я был здоров, — сказал он. — И потому что я испугался.

— Чего?

— Не знаю. До сих пор не знаю точно. Наверное, того, что придётся что-то менять.

Он вздохнул.

— Я стоял далеко, у самого края. Между мной и Ним было человек сто. И я говорил себе: ну посмотрел, ну хорошо, теперь иди по своим делам, у тебя осёл на постоялом дворе и товар не куплен.

— И ты ушёл?

— Собирался.

Дедушка поднял голову. Он смотрел не на меня, а куда-то поверх костра.

— И тут Он повернулся.

У меня внутри всё сжалось.

— Он посмотрел в мою сторону. Может быть, не на меня. Может быть, на кого-то рядом. Я никогда этого не узнаю и не хочу выдумывать.

— Но?

— Но мне показалось, что Он смотрит на меня.

Тишина стояла такая, что было слышно, как внизу, за холмом, шевелится ветер в сухой траве.

— И что было? — спросил я.

— Ничего не было, — сказал дедушка. — Он не поднял руку. Не позвал. Не сказал ни слова. Он просто посмотрел.

— И?

— И я не ушёл.

Он опустил глаза на огонь.

— Я остался стоять. Потом сел на камень. Потом просидел там до вечера. Я не купил в тот день рыбу. Я вообще ничего не сделал в тот день, Давид, и вернулся домой на четыре дня позже, чем собирался, и жена ругала меня, и был убыток.

Он усмехнулся.

— И это был лучший день моей жизни.

Я долго не мог ничего сказать.

Потом всё-таки спросил:

— Дедушка, а что ты почувствовал? Ну, когда Он посмотрел.

Дедушка думал долго.

— Знаешь, что страшнее всего? — сказал он. — Я почувствовал, что меня видят целиком.

— Как это?

— Вот так. Всего. Не таким, каким я хожу по улице и каким меня знают соседи. А целиком. Со всем, что я прятал даже от себя.

Он посмотрел на меня.

— И вот тут я ждал, что мне станет стыдно и захочется убежать.

— А не захотелось?

— Нет.

Дедушка покачал головой, и я увидел, что он улыбается.

— Меня видели целиком — и не отвернулись. Давид, за всю мою жизнь со мной больше никогда такого не было.

Он замолчал.

Я лежал на плаще и смотрел вверх.

Звёзд было столько же, сколько вчера, и они были на своих местах, но что-то во мне сдвинулось, и я это чувствовал так же ясно, как холод от земли.

— Дедушка.

— М-м.

— А ты потом пошёл за Ним?

— Не сразу, — сказал он. — Я вернулся домой. Работал. Считал деньги. Целых полгода я жил как раньше и старался не думать.

— А потом?

— А потом я снова пошёл на север. Уже не за рыбой.

Он подгрёб палкой уголья к середине.

— И вот в тот раз, Давид, я услышал, как Он говорит. Люди шли за Ним целыми днями, и однажды Он поднялся на склон холма и сел. Все сели вокруг.

— И что Он сказал?

Дедушка посмотрел на меня.

— Он сказал такое, чего я не понимал ещё двадцать лет.

— Скажи.

— Завтра.

— Дедушка!

— Завтра, Давид. Это надо на свежую голову.

Я застонал, а он засмеялся и накрыл меня краем своего плаща, потому что я, оказывается, уже дрожал от холода.

Засыпая, я слышал, как Кедар обходит стадо.

И в полусне мне казалось, что кто-то стоит далеко, на самом краю темноты, и смотрит в мою сторону.

Глава 8. НА ГОРЕ

В тот день с запада пришёл ветер.

Он приходит к нам в конце весны, сухой и тёплый, и от него всё делается злым: овцы, собаки, люди. Пыль висит в воздухе и не оседает. Губы трескаются к полудню.

Мать сказала, что в такую погоду в поле идти незачем.

Дедушка сказал, что овцам всё равно, какая погода, и что стадо само себя не постережёт.

Мать посмотрела на него, потом на меня, вздохнула и завернула нам хлеба больше обычного.