Дедушка Иосиф. Повесть о вере, звёздах и дороге к Иисусу Христу

— В этом имени слышится мысль о спасении, Давид.

— Спасении от римлян?

Дедушка покачал головой.

— Вот и я когда-то думал прежде всего о Риме.

— А от чего тогда?

Иосиф протянул руку и положил ладонь мне на грудь.

— От того, что разрушает человека изнутри.

Я посмотрел на его руку.

— От болезни?

— Иногда болезнь разрушает тело.

— От страха?

— И страх может разрушать.

— Тогда от чего?

— От греха.

Это слово я знал.

Но в ту ночь впервые почувствовал, что дедушка говорит о чём-то большем, чем просто нарушение правила.

— Что такое грех? — спросил я.

Иосиф не ответил сразу.

Он всегда так делал, когда вопрос был важным.

— Помнишь, как ты однажды разбил сосуд матери?

Я сразу насторожился.

— Какой сосуд?

— Тот самый, о котором ты сказал, что его столкнула овца.

Я почувствовал жар в лице.

— Она была рядом.

— Давид.

— Хорошо. Я задел его.

— А потом?

— Испугался.

— И солгал.

Я опустил голову.

— Да.

— Что было хуже: разбитый сосуд или то, что произошло в тебе после?

Я вспомнил тот день.

Сначала страх.

Потом ложь.

Потом необходимость помнить собственную ложь.

Потом стыд, когда мать узнала правду.

— Не знаю.

— Вот об этом я и говорю. Грех — это не просто разбитая вещь. Он проходит глубже. Он ломает доверие, делает человека чужим другому человеку и заставляет прятаться от Бога.

Я молчал.

Костёр тихо потрескивал.

Мне стало неуютно.

Я хотел вернуться к звёздам, овцам и истории о далёких людях.

Но дедушка неожиданно привёл историю ко мне.

— А Иисус пришёл из-за этого?

— Так понимали Его ученики.

— Из-за моей лжи про сосуд?

Иосиф улыбнулся.

— Не только из-за твоего сосуда.

— Я понял.

— Нет, — сказал он мягко. — Пока не понял. И я тоже долго не понимал.

Он снова обнял меня.

— Поэтому мы не будем торопиться.

Я положил голову ему на плечо.

Где-то в темноте зашуршала сухая трава.

Я прислушался.

— Шакал?

— Может быть.

Я крепче взялся за посох.

Дедушка улыбнулся.

— Не бойся. Стадо рядом.

— Я не боюсь.

— Конечно.

Мы оба знали, что я немного боялся.

— Что было потом? — спросил я.

— Потом в Вифлеем пришли люди с востока.

Я сразу поднял голову.

— В наш Вифлеем?

— В этот самый.

— Кто?

— Мудрецы.

— Они знали Иисуса?

— Они искали царя.

— Значит, всё-таки царя!

— Да.

— Я же говорил.

Дедушка засмеялся.

— Ты удивительно быстро становишься правым, когда слышишь половину рассказа.

Я надулся.

— Продолжай.

Он рассказал о людях, которые пришли издалека, о тревоге в Иерусалиме и о царе Ироде.

Имя Ирода я слышал раньше.

Даже спустя годы люди говорили о нём так, словно боялись, что мёртвый царь всё ещё способен услышать.

— Почему он испугался ребёнка? — спросил я.

— Потому что человек, который боится потерять власть, иногда начинает бояться даже младенца.

Я посмотрел на дедушку.

— Это глупо.

— Страх часто делает умного человека глупым. А жестокого — ещё более жестоким.

И тогда рассказ стал страшным.

Дедушка не говорил мне всего так, как мог бы рассказать взрослому.

Но я понял достаточно.

Царь захотел уничтожить ребёнка.

Семье пришлось бежать.

— Куда?

— В Египет.

— Пешком?

— Возможно, часть пути. Мы не знаем всех подробностей.

— С маленьким ребёнком?

— Да.

Я представил мать с младенцем на дороге.

Представил жар.

Пыль.

Ночь в чужом месте.

И страх услышать за спиной всадников.

История Иисуса вдруг перестала быть красивой историей под звёздами.

В ней появился страх.

— Бог мог остановить Ирода? — спросил я.

Иосиф посмотрел на меня.

— Да.

— Тогда почему им пришлось бежать?

Это был один из тех вопросов, после которых взрослые иногда сердились.

Дедушка не рассердился.

Он долго смотрел в огонь.

— Я не знаю всех ответов, Давид.

— Но Бог спас Иисуса.

— Да.

— А другие дети?

Иосиф закрыл глаза.

Я увидел, как изменилось его лицо.

— Вот поэтому, — сказал он тихо, — никогда не рассказывай историю о спасении так, будто рядом не было чужой боли.

Я не понял всей глубины этих слов.

Но почувствовал их тяжесть.

Над холмами стояла ночь.

Овцы дышали рядом.

Где-то далеко лаяла собака.

Я смотрел на звёзды и думал о детях, которых никогда не знал.

О матерях.

О дороге в Египет.

О маленьком Иисусе.

Мне хотелось спросить Бога, почему мир устроен так, что в нём бывают такие вещи.

Но я не знал, как задать этот вопрос.

Наверное, тогда во мне впервые появилась мысль, что вера — это не только ответы.

Иногда это способность остаться рядом с Богом, когда ответа пока нет.

— Дедушка?

— Да?

— Иисус вернулся?

— Вернулся.

— В Вифлеем?

— Нет. Его семья поселилась в Назарете, в Галилее.

— Поэтому Его называли Назарянином?

— Да.

— А потом?

Иосиф улыбнулся.

— Потом Он вырос.

— Быстро?

— В моём рассказе — быстро. В жизни — как все дети.

— Он тоже был одиннадцатилетним?

— Конечно.

Я попытался представить Иисуса в моём возрасте.

Это оказалось неожиданно трудно.

— Он тоже бегал?

— Думаю, да.

— Работал?

— Наверняка помогал семье.

— Его мать тоже говорила: «Не съешь весь хлеб сразу»?

Дедушка рассмеялся.

— Этого я не знаю.

Я тоже засмеялся.

И после тяжёлого рассказа мне стало легче.

Огонь почти погас.

Иосиф посмотрел на небо.

— На сегодня хватит.

— Нет.

— Да.

— Но Он только вырос!

— Именно поэтому завтра будет интереснее.

— Ты специально остановился.

— Конечно.

Я лёг, завернувшись в плащ.

Дедушка поправил его край.

— Завтра ты расскажешь, как увидел Его?

— Ещё не завтра.

Я приподнялся.

— Почему?

— Потому что прежде чем я увидел Иисуса, у Иордана появился человек, который говорил людям: приготовьтесь.

— Кто?

— Иоанн.

Я снова лёг.

— Я его не знаю.

— Узнаешь.

Дедушка погасил один из тлеющих углей.

Темнота стала плотнее.

Я посмотрел вверх.

Те же звёзды.

Авраам.

Царь Давид.

Вифлеем.

Маленький Иисус.

Египет.

Назарет.

Все эти слова кружились у меня в голове.

А потом я вспомнил главное.

Спасение.

От греха.

Я ещё не понимал, зачем мне нужно такое спасение.

Я считал себя неплохим мальчиком.

Да, иногда врал.

Иногда злился.

Иногда завидовал.

Иногда хотел, чтобы Кедар превратился в ужин.

Но разве из-за этого человеку нужен Мессия?

Я решил спросить дедушку завтра.

И уснул.

Теперь мне девяносто четыре.

Я прожил достаточно долго, чтобы увидеть, сколько бед начинается с того, что человек считает зло внутри себя слишком маленьким, чтобы обращать на него внимание.

Но в ту ночь я был ребёнком.

И это было хорошо.

Потому что дедушка не пытался заставить меня понять всё сразу.

Он просто рассказывал.

А я слушал.

Так началось моё Евангелие у костра.

Глава 2. Восемьдесят лет спустя

Мне девяносто четыре года.

Сейчас идёт сто тридцать пятый год от рождения Иисуса, как считают многие из Его последователей. А та ночь у Вифлеема, о которой я рассказываю, была восемьдесят три года назад. Тогда мне было одиннадцать.

Я сказал вам это в самом начале, но, наверное, ещё не объяснил, что значит прожить столько лет.

Когда тебе одиннадцать, восемьдесят лет — это не время.

Это вечность.

В одиннадцать лет мне казалось, что дедушка Иосиф был стар всегда. Я не мог представить его мальчиком. Не мог представить отца без бороды. Не мог поверить, что когда-нибудь сам стану старше их обоих.

А теперь я сижу у открытой двери своего дома, и мои руки дрожат, когда я держу чашу.

Кожа на них стала тонкой.

Пальцы уже не слушаются так, как прежде.

Колени напоминают мне о каждой дальней дороге, которую я когда-то считал лёгкой.

Но память странно устроена.

Я могу забыть, зачем вошёл в комнату.

Могу долго вспоминать имя человека, с которым говорил вчера.

А потом стоит мне почувствовать запах дыма — и перед глазами снова возникает тот костёр.

Дедушкина ладонь.

Овцы.

Вифлеемские холмы.

И я снова мальчик.

* * *

За восемьдесят с лишним лет мир вокруг меня изменился так сильно, что иногда мне кажется: мальчик Давид и старик Давид жили в разных мирах.

Когда я был ребёнком, над Иерусалимом возвышался Храм.

Для нас это был не просто большой дом из камня.

Туда были обращены наши мысли.

Туда шли люди на праздники.

Там приносили жертвы.

Там служили священники.

Там звучали молитвы.

Когда путник поднимался к Иерусалиму и впервые видел город, сердце начинало биться быстрее.

Я помню белый камень под солнцем.

Помню толпу.

Помню запах животных, дыма и пищи.

Помню голоса людей, приехавших из разных мест.

Помню, как отец однажды положил руку мне на плечо, когда я слишком долго смотрел вверх.

— Иди, Давид. Не отставай.

Мне казалось, что Храм будет стоять всегда.

Дети часто думают, что всё, что существовало до их рождения, будет существовать и после их смерти.

Мы ошибаемся.

* * *

Я вырос.

Рим никуда не исчез.

Солдаты продолжали ходить по нашим дорогам.

Налоги продолжали собирать.

Правители менялись, но напряжение становилось всё сильнее.

Я видел мужчин, которые говорили о свободе Израиля с огнём в глазах.

Видел тех, кто был готов взять оружие.

Видел других, которые боялись, что оружие принесёт только смерть.

Споры становились громче.

Ненависть — глубже.

А потом пришла война.

Я не хочу рассказывать ребёнку о войне так, как мужчины иногда рассказывают её друг другу: будто это история о славе, мечах и храбрости.

Война прежде всего пахнет дымом.

Потом кровью.

Потом голодом.

И ещё она пахнет домом, в который больше некому возвращаться.

Я видел людей, которые вчера спорили о политике, а сегодня искали хлеб для детей.

Видел матерей, которые уже не спрашивали, кто прав.

Они спрашивали, где их сыновья.

Видел мужчин, которые были уверены, что готовы умереть, пока смерть не подошла к ним достаточно близко.

А потом пал Иерусалим.

И Храм был разрушен.

* * *

Даже сейчас мне трудно написать эти слова спокойно.

Храм был разрушен.

Тот самый.

Тот, который в моём детстве казался мне вечным.

В семидесятом году, когда римские войска взяли Иерусалим, огонь сделал то, что моё детское сердце считало невозможным.

Город пережил осаду и страшный голод.

Люди погибали.

Святилище, к которому поколения нашего народа поднимались на праздники, перестало быть тем местом, каким я его знал.

Я пережил этот день.

Но часть моего детства — нет.

После этого мы учились жить иначе.

Без Храма.

Без жертвоприношений в Иерусалиме.

Мы всё так же читали Писания.

Молились.

Собирались.

Учителя нашего народа искали, как сохранить верность Богу в мире, который изменился.

И я понял: вера человека не может держаться только на камнях, даже если эти камни святы для него.

* * *

И потому особенно часто вспоминаю слова Иисуса о мире, милости и любви к врагам.

Я живу внутри них.

Я пишу не после этих событий.

Я не знаю, чем закончится всё то, что происходит вокруг нас.

Рим отвечает огромной силой. До нас доходят вести о боях, разрушенных селениях и погибших людях.

Я уже видел, как быстро надежда может оказаться рядом с голодом, огнём и смертью.

Поэтому, когда молодые говорят, что теперь всё будет иначе, моё сердце сжимается.

Но я достаточно стар, чтобы помнить предыдущую войну.

Я слишком стар, чтобы идти с оружием.

Люди говорят о Шимоне, которого называют Бар-Кохбой. Одни видят в нём надежду Израиля. Другие боятся того, что принесёт новая война.

Я уже глубокий старик, но снова слышу слова о восстании, свободе и надежде. Молодые мужчины уходят из домов. Матери ждут сыновей. По дорогам идут тревожные вести.

Теперь, когда мне девяносто четыре, Иудея снова переживает страшные годы.

Но разрушением Иерусалима беды не закончились.

Изменился и сам Иерусалим.

Но произошло и другое.

История Иисуса не исчезла.

Когда дедушка впервые говорил мне о Нём у костра, мне казалось, что это маленькая семейная тайна.

Дедушка верит.

Отец сомневается.

Я слушаю.

Вот и всё.

Но годы шли.

Я встречал людей, которые называли Иисуса Господом.

Сначала их было немного.

Потом я встречал их всё дальше от Иудеи.

Они говорили на разных языках.

По-разному одевались.

Ели непривычную пищу.

Одни были иудеями, как я.

Другие никогда не жили по обычаям нашего народа.

И всё же они знали имя Иисуса.

Я слышал рассказы о Павле.

О его дорогах.

О собраниях верующих в городах, названия которых маленький пастух из Вифлеема едва ли смог бы повторить.

Антиохия.

Эфес.

Коринф.

Рим.

Когда-то мне казалось, что весь мир заканчивается за Иудейскими холмами.

Оказалось, что дороги Евангелия уходят гораздо дальше.

* * *

Не всё было мирно.

Людей, веривших в Иисуса, преследовали.

Некоторых презирали.

Некоторых обвиняли.

Некоторые погибли.

Я видел и другое: верующие сами спорили друг с другом.

Иногда очень тяжело.

О том, как понимать слова Учителя.

О Законе.

О народах.

О том, как жить вместе иудеям и неиудеям, уверовавшим в одного Мессию.

Я был молод, когда думал, что если человек встретил истину, все его вопросы заканчиваются.

Теперь я стар и знаю: иногда после встречи с истиной настоящие вопросы только начинаются.

Но один вопрос дедушки Иосифа прошёл со мной через всю жизнь.

Кто Он?

Кто такой Иисус?

Империя давала один ответ.

Некоторые учителя — другой.

Мои родственники — третий.

Мои собственные страхи иногда шептали четвёртый.

А мне нужно было ответить самому.

* * *

Я пережил императоров.

Некоторых людей, чьи имена заставляли целые города дрожать, теперь уже нет.

Когда-то казалось, что Рим вечен.

Возможно, однажды и Рим станет воспоминанием.

Но слова, которые дедушка рассказывал мне возле маленького костра, почему-то пережили царей, наместников, войны и разрушение Храма.

«Блаженны миротворцы».

Когда вокруг меня люди выбирали меч, я вспоминал эти слова.

«Любите врагов ваших».

Когда мне хотелось ненавидеть римлян, я спорил с этими словами.

«Не бойтесь».

Когда я боялся, они возвращались.

«Придите ко Мне».

Когда я терял близких, они звучали совсем иначе, чем в детстве.

Слова Иисуса взрослели вместе со мной.

Вернее, это я медленно взрослел до них.

* * *

Теперь по вечерам возле меня иногда сидят дети.

Они тоже задают вопросы.

Дети всегда задают вопросы лучше взрослых.

Взрослый часто спрашивает, чтобы доказать свою правоту.

Ребёнок спрашивает потому, что действительно хочет знать.

Однажды один мальчик спросил меня:

— Дедушка Давид, ты помнишь своего дедушку?

Я засмеялся.

— Лучше, чем многих людей, которых видел вчера.

— Он был очень старый?

— Для меня — древний.

— Старше тебя?

Я долго смеялся.

— Нет. До моих лет он не дожил.

Мальчик задумался.

— Тогда почему ты всё время про него рассказываешь?

Я посмотрел на вечернее небо.

— Потому что он однажды рассказал мне о Человеке, Которого я не смог забыть.

— Об Иисусе?

— Об Иисусе.

И вдруг я понял, что стал похож на Иосифа.

Старик.

Ребёнок.

Вечер.

Вопросы.

Только теперь на месте дедушки сидел я.

* * *

Моего Иосифа давно нет.

Отца нет.

Матери нет.

Многих друзей нет.

Вифлеем моего детства изменился.

Иерусалим изменился.

Даже дороги стали другими.

Но иногда ночью я выхожу из дома.

Поднимаю голову.

И вижу звёзды.

Тогда восемьдесят три года исчезают.

Мне снова одиннадцать.

Дедушка рядом.

Его плащ пахнет дымом.

Кедар где-то упрямо пытается уйти от стада.

А я ещё не знаю, что впереди будут война, разрушенный Храм, долгие дороги, слёзы, любовь, потери и старость.

Я знаю только одно.

Завтра вечером дедушка продолжит рассказ.

И я очень хочу услышать, что было дальше.

* * *

Так что вернёмся туда.

Не к моим девяноста четырём годам.

Не к разрушенному Иерусалиму.

Не к войнам, которые ещё не произошли для одиннадцатилетнего мальчика.

Вернёмся к костру.

К овцам.

К звёздам.

К дедушке Иосифу.

Потому что утром после той ночи я проснулся с одним вопросом.

Кто такой Иоанн, который должен был приготовить путь Иисусу?

А вечером я обязательно собирался получить ответ.

Глава 3. Голос в пустыне

Утро после нашего первого разговора оказалось холодным.

Я проснулся раньше солнца.

Костёр почти умер. Между серыми углями ещё пряталось красное тепло, но стоило ветру пройти по склону, как оно на мгновение оживало.

Дедушка спал, завернувшись в плащ.

Овцы лежали неподалёку тесной кучей. Некоторые уже подняли головы и жевали, словно всю ночь только и ждали возможности снова начать есть.

Я сел.

Над восточными холмами небо становилось светлее.

Сначала оно было почти бесцветным.

Потом появилась тонкая полоса — бледная, как внутренняя сторона раковины.

Ещё через несколько мгновений края облаков порозовели.

Я любил это время.

Ночь ещё не ушла, а день уже был где-то рядом.

В такие минуты казалось, что весь мир чего-то ждёт.

И я тоже ждал.

Иоанна.

Вчера дедушка сказал, что прежде чем он увидел Иисуса, у Иордана появился человек, который говорил людям приготовиться.

Я всю ночь почти видел его во сне.

Только в моём сне он почему-то был огромного роста, держал меч и стоял посреди реки.

Теперь мне хотелось узнать, каким он был на самом деле.

* * *

Дедушка проснулся от того, что Кедар ткнулся носом ему в спину.

— Убери от меня этого разбойника, — пробормотал Иосиф, не открывая глаз.

— Он тебя любит.

— Он любит всё, что может съесть.

Я оттащил Кедара.

— Дедушка.

— Нет.

— Я ещё ничего не спросил.

— Но собираешься.

Я улыбнулся.

— Кто такой Иоанн?

Иосиф открыл один глаз.

— Вот видишь.

Он сел, потёр ладонями лицо и посмотрел на восток.

Солнце уже касалось вершины холма.

— Сначала вода, — сказал он.

Мы ели простой завтрак: хлеб, несколько маслин и немного сушёных плодов, которые мать положила нам с собой. Дедушка дал мне бурдюк.

Вода была прохладной и пахла кожей.

Я сделал несколько глотков.

— Теперь?

— Теперь овцы.

— Дедушка!

— Давид, если из-за Иоанна мы потеряем стадо, твой отец не оценит нашу любовь к пророкам.

Пришлось ждать.

* * *

Днём солнце поднялось высоко.

Камни снова стали горячими.

Мы повели стадо туда, где между склонами ещё оставалась трава. Я шёл впереди и стучал посохом по земле.

Пыль липла к сандалиям.

К полудню от утренней прохлады не осталось ничего.

Воздух дрожал над камнями.

Иногда ветер приносил запах сухих растений и животных.

Далеко, на дороге, двигалась небольшая группа путников.

Я смотрел на них и думал:

«Может быть, они идут к Иордану?»

В тот день мне казалось, что все дороги ведут к Иоанну.

Только вечером, когда солнце начало опускаться, дедушка наконец сказал:

— Собирай сухие ветки.

Я понял.

Сегодня будет продолжение.

* * *

Когда загорелся огонь, я сел почти на то же место, что и вчера.

Иосиф заметил это.

— Ты приготовился лучше, чем к чтению Писания.

— Потому что ты не заставляешь меня повторять каждую строчку.

— Это можно исправить.

— Не надо.

Он улыбнулся.

Несколько минут мы молчали.

Вечер медленно забирал у земли краски.

Красные склоны становились коричневыми.

Коричневые — серыми.

Серые — почти чёрными.

А потом над нами снова открылись звёзды.

Дедушка посмотрел в огонь.

— Иоанн появился в пустыне.

— Один?

— Думаю, он часто бывал один. Но очень скоро вокруг него стало много людей.

— Почему?

— Потому что он говорил так, будто ждать больше нельзя.

Я нахмурился.

— Чего ждать?

— Бога.

— Но Бог и так есть.

Иосиф посмотрел на меня.

— Да. Но человек может верить, что Бог есть, и жить так, будто Его нет.

Я задумался.

Эта мысль мне не понравилась.

Она была слишком похожа на вчерашний разговор о разбитом сосуде.

* * *

— Иоанн говорил: «Покайтесь».

— Я слышал это слово.

— Конечно.

— Что оно значит?

Дедушка поднял с земли небольшой камень.

— Представь, что ты ведёшь овец к Вифлеему.