Дедушка Иосиф. Повесть о вере, звёздах и дороге к Иисусу Христу

— И что он им сказал вслед?

— Не знаю, Давид. Об этом никто не рассказал. Я много раз думал об этом старике. Он сидит в лодке, у него в руках мокрая сеть, а его сыновья уходят по берегу за человеком, которого он видит первый раз в жизни.

Я представил своего отца.

И мне стало нехорошо.

— Дедушка, а это правильно? Уйти вот так?

Он долго не отвечал.

— Ты задал хороший вопрос, — сказал он наконец. — Настоящий. Я не буду отвечать на него сегодня. Мы к нему ещё вернёмся, и не один раз. Но одно я тебе скажу сейчас.

Он показал палкой на моё стадо.

— Ты пастух. Ты знаешь, что овца идёт за голосом. Не за палкой, не за верёвкой. За голосом. Чужой позовёт — она не пойдёт, хоть корми её с руки. А свой позовёт с другого конца поля — она поднимет голову и пойдёт.

— Знаю.

— Так вот. Они услышали голос.

Я смотрел в огонь.

— И это были все Его ученики? Четверо?

— Потом стало больше. Двенадцать. Среди них были не только рыбаки. Был сборщик податей, а таких у нас, ты знаешь, любят не больше, чем римлян. Был человек, который ненавидел римлян так, что готов был взяться за нож. Представь, они ходили рядом. Ели из одной миски.

— Они, наверное, ссорились.

Дедушка усмехнулся.

— Ещё как.

— И Он их не прогнал?

— Не прогнал.

Ночь стала холоднее. Я придвинул ноги к огню.

— Дедушка.

— М-м.

— А почему рыбаки? Почему не книжники? Они же ничего не знали. Они писать умели?

— Кто-то умел, кто-то нет.

— Тогда почему?

Дедушка долго смотрел на огонь.

— Я думаю, — сказал он, — потому что рыбак умеет две вещи, которых не умеет большинство людей. Он умеет ждать. Всю ночь на воде, и часто впустую. И он умеет начинать заново на следующую ночь.

Он посмотрел на меня.

— Это, оказывается, важнее, чем знать наизусть свитки.

Я лёг на спину и стал смотреть на звёзды.

— Дедушка.

— Что.

— А тебя Он звал?

Ветка в костре осела с мягким звуком.

Дедушка ответил не сразу.

— Об этом завтра, Давид.

— Ну дедушка.

— Завтра.

Я знал этот его голос. Спорить было бесполезно.

Но я лежал и не мог уснуть ещё очень долго. Потому что впервые понял: дедушка не просто рассказывает мне историю, которую слышал от кого-то.

Он в ней был.

Глава 7. Я УВИДЕЛ ЕГО

Весь следующий день я ждал вечера.

Так ждут только в детстве, когда время тянется, как смола, и ты по десять раз смотришь на тень от камня: сдвинулась или нет.

Овцы паслись. Кедар дремал. Солнце стояло на месте.

Я думал об одном.

Он в ней был.

Мой дедушка, который ест с нами хлеб, который чинит ремни и ворчит на осла, который пахнет шерстью и дымом, — он видел Его своими глазами.

Вечером я даже не стал ждать, пока разгорится костёр.

— Ты обещал.

— Обещал, — сказал дедушка.

Он сел, вытянул больную ногу и долго молчал.

Я уже начал бояться, что он передумал.

— Мне было тогда тридцать пять лет, — сказал он наконец.

Я удивился.

Почему-то мне казалось, что он был мальчиком, как я. Что он бегал за Иисусом по берегу вместе с другими мальчишками.

— Тридцать пять, — повторил дедушка. — Твой отец был ещё маленьким. Меньше тебя. У меня была семья, был дом, была работа, и я считал себя очень занятым человеком.

— Какая работа?

— Я возил шерсть. И привозил рыбу.

Он сказал это буднично, но я сразу представил дорогу, ослов, тюки.

— Раз в год я ходил на север. Вниз по долине, потом через Изреельскую равнину. Двенадцать дней пути в один конец. Наши купцы брали галилейскую рыбу, солёную и сушёную, и продавали её здесь, у нас, и дальше, к морю. Дело было выгодное, но тяжёлое.

— И в тот год ты пошёл туда?

— В тот год я пошёл туда.

Он подбросил ветку.

— Давид, я хочу, чтобы ты понял одну вещь. Я не искал Его.

— Как это?

— Так. Я шёл за рыбой.

Он усмехнулся.

— Об Иисусе тогда уже говорили. Слухи бегут быстрее ослов. На каждом ночлеге, у каждого колодца кто-нибудь да рассказывал. Один говорил: в Капернауме есть человек, который исцеляет. Другой говорил: это пророк. Третий говорил: это обманщик, каких много.

— А ты?

— А я слушал вполуха и думал о своём. О цене на рыбу. О том, что осёл захромал. Понимаешь, Давид, у меня в те годы голова была занята сверху донизу.

Он посмотрел на огонь.

— Пророков у нас хватало. Каждые несколько лет кто-нибудь выходил в пустыню, собирал вокруг себя людей, обещал, что вот теперь всё изменится. Потом приходили римляне, и всё заканчивалось одинаково. Я видел эти кресты вдоль дорог. Я не хотел ни во что верить.

Я молчал.

Я никогда не слышал, чтобы дедушка так говорил.

— И вот я пришёл в Капернаум, — продолжал он. — Пришёл утром, злой, потому что дорога вышла тяжёлая. Пошёл к складам. И увидел, что складов почти никто не открыл.

— Почему?

— Потому что весь город был не там.

Дедушка развёл руками.

— Люди шли по улице. Не спеша, не бегом. Просто шли в одну сторону. Женщины несли детей. Кто-то вёл старика под руки. Один мужчина нёс на спине другого, завёрнутого в одеяло, и я помню, что у того, кого несли, ноги висели, как верёвки.

Он остановился.

— Я спросил у продавца: что случилось? А он мне: ты откуда?

— И ты сказал?

— Я сказал: из Иудеи. А он засмеялся и сказал: ну тогда иди, посмотри. Всё равно я тебе сегодня ничего не продам.

Я придвинулся ближе.

— И ты пошёл?

— Пошёл. Из любопытства. Мне даже немного стыдно теперь об этом говорить, но пошёл я именно так. Как идут посмотреть на драку или на пожар.

Костёр трещал.

— Я вышел за город, — сказал дедушка. — Там, за последними домами, начинается берег. И вот там я остановился.

— Что ты увидел?

— Сначала я увидел людей. Их было очень много, Давид. Я никогда не видел столько людей вместе, кроме как в Иерусалиме на праздник. Только в Иерусалиме люди нарядные, а тут… тут была беда.

Он подбирал слова медленно.

— Знаешь, в каждом селении есть один или два таких человека. Тот, кто не встаёт. Тот, кто трясётся. Тот, кого мать выводит на порог погреться и заводит обратно. Обычно их не видно. Они по домам.

— А тут?

— А тут они были все вместе. Их вынесли. Их привезли. Их привели. В одном месте, на берегу, сидело столько горя, сколько человек не должен видеть сразу.

Я почувствовал, как у меня похолодели руки.

— И я стоял и не мог понять: зачем? Зачем их сюда притащили? Чтобы что?

Дедушка помолчал.

— А потом толпа немного расступилась. И я увидел Его.

Я не дышал.

— Какой Он был? — спросил я шёпотом.

Дедушка ответил не сразу.

— Обыкновенный.

— Как это?

— Вот так. Давид, я тебе честно скажу, потому что врать в таких вещах нельзя. Я ожидал чего угодно. Я ожидал, что от Него будет исходить сияние. Что Он будет огромного роста. Что у Него будет голос, как труба.

— И?

— И ничего этого не было. Я увидел мужчину лет тридцати. Загорелого. В обычной одежде, довольно пыльной. Он стоял среди людей, и его можно было потерять из виду, если отвернуться.

Я растерялся.

— И это всё?

— Я тоже так подумал, — сказал дедушка. — Я стоял и думал: и ради этого весь город бросил работу?

Он поднял на меня глаза.

— А потом я стал смотреть, что Он делает.

Огонь опустился, и лицо дедушки почти ушло в тень.

— К Нему подводили одного за другим. И вот что меня перевернуло, Давид. Он не смотрел на толпу. Он смотрел на человека.

— Я не понимаю.

— Сейчас поймёшь. Когда к тебе идёт двести человек, ты видишь двести человек. Одну кучу. Ты начинаешь торопиться. Ты говоришь: следующий, следующий, быстрее. Так работает и врач, и сборщик податей, и любой, у кого много дел.

— А Он?

— А Он ни разу не поторопился.

Дедушка сказал это медленно, как что-то очень важное.

— Каждый, кто к Нему подходил, оказывался единственным. Понимаешь? Пока Он говорил со старухой, для Него не было очереди. Пока Он держал за руку ребёнка, не существовало двухсот человек за спиной этого ребёнка.

Я попытался это представить.

— Он их лечил?

— Лечил. Я видел это своими глазами, и я не буду тебе рассказывать об этом сегодня, потому что об этом надо говорить отдельно и не второпях. Скажу только: люди уходили от Него не такими, какими приходили.

— А ты подошёл?

— Нет.

Я удивился.

— Почему?

Дедушка долго молчал.

— Потому что я был здоров, — сказал он. — И потому что я испугался.

— Чего?

— Не знаю. До сих пор не знаю точно. Наверное, того, что придётся что-то менять.

Он вздохнул.

— Я стоял далеко, у самого края. Между мной и Ним было человек сто. И я говорил себе: ну посмотрел, ну хорошо, теперь иди по своим делам, у тебя осёл на постоялом дворе и товар не куплен.

— И ты ушёл?

— Собирался.

Дедушка поднял голову. Он смотрел не на меня, а куда-то поверх костра.

— И тут Он повернулся.

У меня внутри всё сжалось.

— Он посмотрел в мою сторону. Может быть, не на меня. Может быть, на кого-то рядом. Я никогда этого не узнаю и не хочу выдумывать.

— Но?

— Но мне показалось, что Он смотрит на меня.

Тишина стояла такая, что было слышно, как внизу, за холмом, шевелится ветер в сухой траве.

— И что было? — спросил я.

— Ничего не было, — сказал дедушка. — Он не поднял руку. Не позвал. Не сказал ни слова. Он просто посмотрел.

— И?

— И я не ушёл.

Он опустил глаза на огонь.

— Я остался стоять. Потом сел на камень. Потом просидел там до вечера. Я не купил в тот день рыбу. Я вообще ничего не сделал в тот день, Давид, и вернулся домой на четыре дня позже, чем собирался, и жена ругала меня, и был убыток.

Он усмехнулся.

— И это был лучший день моей жизни.

Я долго не мог ничего сказать.

Потом всё-таки спросил:

— Дедушка, а что ты почувствовал? Ну, когда Он посмотрел.

Дедушка думал долго.

— Знаешь, что страшнее всего? — сказал он. — Я почувствовал, что меня видят целиком.

— Как это?

— Вот так. Всего. Не таким, каким я хожу по улице и каким меня знают соседи. А целиком. Со всем, что я прятал даже от себя.

Он посмотрел на меня.

— И вот тут я ждал, что мне станет стыдно и захочется убежать.

— А не захотелось?

— Нет.

Дедушка покачал головой, и я увидел, что он улыбается.

— Меня видели целиком — и не отвернулись. Давид, за всю мою жизнь со мной больше никогда такого не было.

Он замолчал.

Я лежал на плаще и смотрел вверх.

Звёзд было столько же, сколько вчера, и они были на своих местах, но что-то во мне сдвинулось, и я это чувствовал так же ясно, как холод от земли.

— Дедушка.

— М-м.

— А ты потом пошёл за Ним?

— Не сразу, — сказал он. — Я вернулся домой. Работал. Считал деньги. Целых полгода я жил как раньше и старался не думать.

— А потом?

— А потом я снова пошёл на север. Уже не за рыбой.

Он подгрёб палкой уголья к середине.

— И вот в тот раз, Давид, я услышал, как Он говорит. Люди шли за Ним целыми днями, и однажды Он поднялся на склон холма и сел. Все сели вокруг.

— И что Он сказал?

Дедушка посмотрел на меня.

— Он сказал такое, чего я не понимал ещё двадцать лет.

— Скажи.

— Завтра.

— Дедушка!

— Завтра, Давид. Это надо на свежую голову.

Я застонал, а он засмеялся и накрыл меня краем своего плаща, потому что я, оказывается, уже дрожал от холода.

Засыпая, я слышал, как Кедар обходит стадо.

И в полусне мне казалось, что кто-то стоит далеко, на самом краю темноты, и смотрит в мою сторону.

Глава 8. НА ГОРЕ

В тот день с запада пришёл ветер.

Он приходит к нам в конце весны, сухой и тёплый, и от него всё делается злым: овцы, собаки, люди. Пыль висит в воздухе и не оседает. Губы трескаются к полудню.

Мать сказала, что в такую погоду в поле идти незачем.

Дедушка сказал, что овцам всё равно, какая погода, и что стадо само себя не постережёт.

Мать посмотрела на него, потом на меня, вздохнула и завернула нам хлеба больше обычного.

К вечеру ветер стих так же внезапно, как начался.

Стало очень тихо.

Мы поднялись на своё место, и я заметил, что дедушка идёт медленнее, чем вчера, и один раз остановился, чтобы отдышаться. Но сказать об этом я не решился.

Костёр разгорелся плохо. Ветки за день пересохли и горели быстро, без углей.

— Ты сказал, что вернулся на север через полгода, — начал я.

— Сказал.

— И что было?

Дедушка не спешил.

— Сначала расскажу тебе, что было дома, — сказал он. — Потому что это тоже часть истории, хотя мне до сих пор неприятно об этом говорить.

Я насторожился.

— Полгода я жил как раньше. Работал, торговался, ходил в синагогу по субботам. И всё это время у меня внутри лежало то утро на берегу, как камень в мешке. Я его не трогал. Я просто его нёс.

— Ты никому не рассказал?

— Рассказал жене.

— И что она?

Дедушка усмехнулся невесело.

— Она спросила, не заболел ли я в дороге.

Я засмеялся.

— Не смейся, — сказал дедушка. — Она была права по-своему. Со стороны это выглядело именно так: взрослый человек уехал за рыбой, вернулся без рыбы и говорит, что на него кто-то посмотрел.

Он поворошил костёр.

— Один раз я попробовал заговорить об этом со своим другом. Мы вместе возили товар с юности. Я сказал ему: слушай, в Галилее есть человек… И он сразу перебил. Знаю, говорит. Слышал. Ещё один. Иосиф, ты в своём уме? Тебе сорок скоро. У тебя дом.

— И ты замолчал?

— Замолчал.

Дедушка посмотрел на меня.

— Давид, запомни. Иногда труднее всего не тем, кто ничего не слышал. Труднее всего тем, кто услышал и молчит.

Я не совсем понял, но кивнул.

— А потом настала весна, — сказал он. — И я снова собрал ослов.

— И жена ничего не сказала?

— Сказала. Она сказала: езжай.

Мне это показалось странным.

— Просто так?

— Не просто так. Она полгода на меня смотрела. Женщины, Давид, видят больше, чем мы думаем.

Он поправил плащ.

— Я шёл двенадцать дней и всю дорогу боялся одного: что не найду Его. Что Его уже нет. Что схватили, или ушёл, или всё это кончилось, как всегда кончается.

— А Его?..

— А Его было легко найти, — сказал дедушка. — Мне даже спрашивать не пришлось.

— Почему?

— Потому что по всей дороге вдоль озера шли люди.

Он показал рукой вдоль тёмного склона.

— Представь, Давид. Утро. Дорога от Капернаума на юг. И по ней идут не десять человек и не сто. Идут семьями. Идут из деревень, которых я даже не знал по названию. Кто-то с бурдюком, кто-то с корзиной, дети верхом на отцах. И все идут в одну сторону.

— Как на праздник?

— Похоже. Только на праздник идут нарядные и весёлые. А эти шли по-разному. Кто весёлый, кто злой, кто плачет. Я шёл рядом с одной женщиной, она несла ребёнка и всю дорогу с ним разговаривала, а ребёнок не отвечал.

Я хотел спросить почему, но не стал.

— Я спросил у мужчины рядом: куда идём? Он на меня посмотрел, как на дурака, и сказал: туда, где Он сегодня.

— И вы пришли?

— Пришли.

Дедушка сложил руки на коленях.

— Там, за Капернаумом, берег поднимается. Не гора, как у нас говорят про гору. Просто длинный склон, покрытый травой, спускается к самой воде. В то время года трава была ещё зелёная и вся в мелких цветах. Я это помню очень отчётливо, хотя, казалось бы, при чём тут трава.

— И там были все эти люди?

— Весь склон был покрыт людьми, Давид. Сверху донизу.

Он помолчал.

— Внизу лежало озеро. Совершенно тихое. Я стоял и думал: если сейчас кто-нибудь один крикнет, это услышат все.

— А Он где был?

— Он поднялся немного выше по склону. И сел.

Я подождал.

— И всё?

— И всё. Сел.

— Почему?

— Потому что у нас сидя учат, — сказал дедушка. — Ты этого пока не знаешь, потому что тебя ещё не водили к учителю. Но запомни: у нас человек встаёт, чтобы читать Писание, и садится, чтобы объяснять. Когда учитель сел — значит, началось.

Дедушка чуть подался вперёд.

— И вот здесь произошло то, чего я никогда не забуду.

— Что?

— Стало тихо.

Я не понял, что тут особенного.

— Давид, ты не представляешь себе эту тишину. Там были тысячи людей. Дети. Больные. Старики. Толпа никогда не молчит вся сразу, кто-нибудь обязательно кашляет, ругается, толкается. А тут все просто замолчали.

— Никто не приказывал?

— Никто. Он не поднимал руку. Не стучал. Он просто сел, и люди стали замолкать сами, начиная сверху, волной, до самой воды.

Он посмотрел в огонь.

— И я в этой тишине вдруг очень испугался.

— Почему?

— Потому что понял, что сейчас Он скажет что-то, после чего мне придётся жить по-другому.

Костёр почти погас. Я подложил веток, и они вспыхнули сразу, слишком ярко.

— И что Он сказал? — спросил я.

Дедушка ответил не сразу.

— Прежде чем я скажу, ты должен понять, чего ждали люди на том склоне.

— И чего они ждали?

— Того же, чего ждали все мы. Ты сам знаешь. Ты слышал это дома сто раз.

Я подумал.

— Что придёт Царь? — сказал я. — Мессия. И прогонит римлян.

— Именно, — сказал дедушка. — И что тогда у нас будет своё царство. И что мы будем наверху, а не внизу. И что закончатся подати, и солдаты уйдут, и всё будет как при Давиде, в честь которого тебя назвали.

Он смотрел на меня очень внимательно.

— Люди на том склоне ждали, что Он скажет: собирайтесь. Идём на Иерусалим.

— А Он?

— А Он начал говорить о счастье.

Я решил, что ослышался.

— О чём?

— О счастье, Давид. Он начал перечислять, кто счастливый.

Я ждал.

И дедушка сказал:

— Счастливы нищие духом, ибо их есть Царство Небесное.

Я молчал.

— Счастливы плачущие, — сказал дедушка, — ибо они утешатся.

Я всё ещё молчал, но уже по другой причине.

— Дедушка, — сказал я осторожно, — ты ничего не перепутал?

— Нет.

— Но это же…

Я не знал, как сказать. Мне казалось, что если я скажу это вслух, получится дерзость.

— Говори, — сказал дедушка. — Здесь можно.

Я набрал воздуха.

— Это неправда.

Ветка треснула в костре.

— Плачущие не счастливые, — сказал я быстро, потому что уже начал и остановиться не мог. — У нас в прошлом году умер младенец у Мариам, той, что живёт у нижней дороги. Она выла три дня. Её было слышно на всю улицу. Она не была счастливая, дедушка. Совсем не была.

Я почувствовал, что у меня горит лицо.

— И нищие не счастливые. Ты сам говорил, что нищий у ворот Храма — это самое несчастное, что есть в Иерусалиме.

Дедушка слушал и не перебивал.

— Я думал, Он скажет что-нибудь… ну… сильное, — закончил я уже тише. — А это как будто наоборот. Это как будто Он смеётся над ними.

Я испугался собственных слов и замолчал.

Дедушка долго ничего не говорил.

Потом протянул руку и положил мне ладонь на затылок, как делал, когда я был совсем маленьким.

— Давид, — сказал он, — знаешь, что я сделал в тот день, когда услышал это первый раз?

— Что?

— Я встал и пошёл вниз.

Я вытаращил глаза.

— Ты ушёл?

— Не ушёл. Отошёл. Спустился к воде. Сел на камень спиной к склону и стал смотреть на озеро. Мне было тридцать пять лет, я прошёл двенадцать дней пути, и я сидел и злился.

— На Него?

— На себя. И на Него. Я думал: я ехал сюда через всю страну, чтобы услышать сказку для бедных.

Я даже обрадовался.

— Значит, я не один такой?

— Ты не один такой, — сказал дедушка. — За две тысячи лет до тебя и после тебя все будут спотыкаться об эти слова.

— И что, ты так и ушёл?

— Нет. Я досидел до конца. Просто внизу.

— Почему?

Дедушка убрал руку.

— Потому что оттуда, снизу, мне было видно людей.

— И что?

— А то, Давид, что я стал смотреть им в лица. И увидел, что многие плачут.

Он замолчал.

— От обиды? — спросил я.

— Нет, — сказал дедушка. — Вот в этом и было всё дело. Не от обиды.

Он подтянул угли к середине костра.

— Женщина с ребёнком, с которой я шёл по дороге, сидела на траве недалеко от меня. И она плакала так, как плачут не от горя, а когда горе наконец кто-то назвал вслух.

Я не понимал.

Я честно не понимал, и мне было от этого нехорошо.

— Дедушка, объясни.

— Не сегодня.

— Ну почему опять!

— Потому что ты только что сказал самое честное, что можно сказать про эти слова, — ответил он. — Ты сказал: это неправда. Так сказал и я. Так говорил всякий, кто слышал их в первый раз.

Он посмотрел на меня.

— И если я сейчас быстро тебе всё объясню, ты кивнёшь, запомнишь и забудешь. А я хочу, чтобы ты поспорил.

— Я уже поспорил.

— Вот и хорошо. Поспорь ещё ночь.

Он лёг на бок и подтянул плащ к плечу.

— Завтра будем разбирать по одному. И начнём как раз с плачущих, раз тебя это задело больше всего.

Я лежал и смотрел вверх.

Внизу, где-то у дороги, лаяла чужая собака, и Кедар поднял голову, послушал и снова опустил.

Я думал о Мариам с нижней дороги.

И впервые в жизни мне пришло в голову, что я, наверное, чего-то не знаю про слово «счастье».

Глава 9. СЧАСТЛИВЫ ПЛАЧУЩИЕ?

В тот день я нарочно погнал стадо низом.

Обычно мы туда не ходим: там дорога, там пыль, там чужие ослы, и овцы нервничают. Но я погнал именно туда.

Мне надо было пройти мимо дома Мариам.

Не знаю, что я хотел увидеть. Наверное, я хотел проверить дедушкины слова, как проверяют, крепко ли держится камень в стене.

Мариам сидела у порога и перебирала чечевицу.

Она была обыкновенная.

Не счастливая и не несчастная. Просто женщина, которая перебирает чечевицу, отбрасывая мелкие камешки в сторону.

Она увидела меня и кивнула.

Я кивнул в ответ и погнал овец дальше, и всю дорогу у меня было чувство, что я сделал что-то нехорошее. Как будто подсматривал.

Вечером я рассказал об этом дедушке.

Я думал, он будет ругаться.

Он выслушал, помолчал и сказал:

— Ты хороший мальчик, Давид.

— Почему?

— Потому что ты не стал спорить со мной словами. Ты пошёл и посмотрел.

Он подложил в костёр ветку.

— Ну и что ты увидел?

— Ничего, — сказал я честно. — Она перебирала чечевицу.

— И это тебя сбило.

— Да.

Дедушка кивнул.

— Тогда начнём с этого. Скажи мне: она перестала плакать?