Дедушка Иосиф Повесть о вере, звёздах и дороге к Иисусу Христу

К вечеру ветер стих так же внезапно, как начался.

Стало очень тихо.

Мы поднялись на своё место, и я заметил, что дедушка идёт медленнее, чем вчера, и один раз остановился, чтобы отдышаться. Но сказать об этом я не решился.

Костёр разгорелся плохо. Ветки за день пересохли и горели быстро, без углей.

— Ты сказал, что вернулся на север через полгода, — начал я.

— Сказал.

— И что было?

Дедушка не спешил.

— Сначала расскажу тебе, что было дома, — сказал он. — Потому что это тоже часть истории, хотя мне до сих пор неприятно об этом говорить.

Я насторожился.

— Полгода я жил как раньше. Работал, торговался, ходил в синагогу по субботам. И всё это время у меня внутри лежало то утро на берегу, как камень в мешке. Я его не трогал. Я просто его нёс.

— Ты никому не рассказал?

— Рассказал жене.

— И что она?

Дедушка усмехнулся невесело.

— Она спросила, не заболел ли я в дороге.

Я засмеялся.

— Не смейся, — сказал дедушка. — Она была права по-своему. Со стороны это выглядело именно так: взрослый человек уехал за рыбой, вернулся без рыбы и говорит, что на него кто-то посмотрел.

Он поворошил костёр.

— Один раз я попробовал заговорить об этом со своим другом. Мы вместе возили товар с юности. Я сказал ему: слушай, в Галилее есть человек… И он сразу перебил. Знаю, говорит. Слышал. Ещё один. Иосиф, ты в своём уме? Тебе сорок скоро. У тебя дом.

— И ты замолчал?

— Замолчал.

Дедушка посмотрел на меня.

— Давид, запомни. Иногда труднее всего не тем, кто ничего не слышал. Труднее всего тем, кто услышал и молчит.

Я не совсем понял, но кивнул.

— А потом настала весна, — сказал он. — И я снова собрал ослов.

— И жена ничего не сказала?

— Сказала. Она сказала: езжай.

Мне это показалось странным.

— Просто так?

— Не просто так. Она полгода на меня смотрела. Женщины, Давид, видят больше, чем мы думаем.

Он поправил плащ.

— Я шёл двенадцать дней и всю дорогу боялся одного: что не найду Его. Что Его уже нет. Что схватили, или ушёл, или всё это кончилось, как всегда кончается.

— А Его?..

— А Его было легко найти, — сказал дедушка. — Мне даже спрашивать не пришлось.

— Почему?

— Потому что по всей дороге вдоль озера шли люди.

Он показал рукой вдоль тёмного склона.

— Представь, Давид. Утро. Дорога от Капернаума на юг. И по ней идут не десять человек и не сто. Идут семьями. Идут из деревень, которых я даже не знал по названию. Кто-то с бурдюком, кто-то с корзиной, дети верхом на отцах. И все идут в одну сторону.

— Как на праздник?

— Похоже. Только на праздник идут нарядные и весёлые. А эти шли по-разному. Кто весёлый, кто злой, кто плачет. Я шёл рядом с одной женщиной, она несла ребёнка и всю дорогу с ним разговаривала, а ребёнок не отвечал.

Я хотел спросить почему, но не стал.

— Я спросил у мужчины рядом: куда идём? Он на меня посмотрел, как на дурака, и сказал: туда, где Он сегодня.

— И вы пришли?

— Пришли.

Дедушка сложил руки на коленях.

— Там, за Капернаумом, берег поднимается. Не гора, как у нас говорят про гору. Просто длинный склон, покрытый травой, спускается к самой воде. В то время года трава была ещё зелёная и вся в мелких цветах. Я это помню очень отчётливо, хотя, казалось бы, при чём тут трава.

— И там были все эти люди?

— Весь склон был покрыт людьми, Давид. Сверху донизу.

Он помолчал.

— Внизу лежало озеро. Совершенно тихое. Я стоял и думал: если сейчас кто-нибудь один крикнет, это услышат все.

— А Он где был?

— Он поднялся немного выше по склону. И сел.

Я подождал.

— И всё?

— И всё. Сел.

— Почему?

— Потому что у нас сидя учат, — сказал дедушка. — Ты этого пока не знаешь, потому что тебя ещё не водили к учителю. Но запомни: у нас человек встаёт, чтобы читать Писание, и садится, чтобы объяснять. Когда учитель сел — значит, началось.

Дедушка чуть подался вперёд.

— И вот здесь произошло то, чего я никогда не забуду.

— Что?

— Стало тихо.

Я не понял, что тут особенного.

— Давид, ты не представляешь себе эту тишину. Там были тысячи людей. Дети. Больные. Старики. Толпа никогда не молчит вся сразу, кто-нибудь обязательно кашляет, ругается, толкается. А тут все просто замолчали.

— Никто не приказывал?

— Никто. Он не поднимал руку. Не стучал. Он просто сел, и люди стали замолкать сами, начиная сверху, волной, до самой воды.

Он посмотрел в огонь.

— И я в этой тишине вдруг очень испугался.

— Почему?

— Потому что понял, что сейчас Он скажет что-то, после чего мне придётся жить по-другому.

Костёр почти погас. Я подложил веток, и они вспыхнули сразу, слишком ярко.

— И что Он сказал? — спросил я.

Дедушка ответил не сразу.

— Прежде чем я скажу, ты должен понять, чего ждали люди на том склоне.

— И чего они ждали?

— Того же, чего ждали все мы. Ты сам знаешь. Ты слышал это дома сто раз.

Я подумал.

— Что придёт Царь? — сказал я. — Мессия. И прогонит римлян.

— Именно, — сказал дедушка. — И что тогда у нас будет своё царство. И что мы будем наверху, а не внизу. И что закончатся подати, и солдаты уйдут, и всё будет как при Давиде, в честь которого тебя назвали.

Он смотрел на меня очень внимательно.

— Люди на том склоне ждали, что Он скажет: собирайтесь. Идём на Иерусалим.

— А Он?

— А Он начал говорить о счастье.

Я решил, что ослышался.

— О чём?

— О счастье, Давид. Он начал перечислять, кто счастливый.

Я ждал.

И дедушка сказал:

— Счастливы нищие духом, ибо их есть Царство Небесное.

Я молчал.

— Счастливы плачущие, — сказал дедушка, — ибо они утешатся.

Я всё ещё молчал, но уже по другой причине.

— Дедушка, — сказал я осторожно, — ты ничего не перепутал?

— Нет.

— Но это же…

Я не знал, как сказать. Мне казалось, что если я скажу это вслух, получится дерзость.

— Говори, — сказал дедушка. — Здесь можно.

Я набрал воздуха.

— Это неправда.

Ветка треснула в костре.

— Плачущие не счастливые, — сказал я быстро, потому что уже начал и остановиться не мог. — У нас в прошлом году умер младенец у Мариам, той, что живёт у нижней дороги. Она выла три дня. Её было слышно на всю улицу. Она не была счастливая, дедушка. Совсем не была.

Я почувствовал, что у меня горит лицо.

— И нищие не счастливые. Ты сам говорил, что нищий у ворот Храма — это самое несчастное, что есть в Иерусалиме.

Дедушка слушал и не перебивал.

— Я думал, Он скажет что-нибудь… ну… сильное, — закончил я уже тише. — А это как будто наоборот. Это как будто Он смеётся над ними.

Я испугался собственных слов и замолчал.

Дедушка долго ничего не говорил.

Потом протянул руку и положил мне ладонь на затылок, как делал, когда я был совсем маленьким.

— Давид, — сказал он, — знаешь, что я сделал в тот день, когда услышал это первый раз?

— Что?

— Я встал и пошёл вниз.

Я вытаращил глаза.

— Ты ушёл?

— Не ушёл. Отошёл. Спустился к воде. Сел на камень спиной к склону и стал смотреть на озеро. Мне было тридцать пять лет, я прошёл двенадцать дней пути, и я сидел и злился.

— На Него?

— На себя. И на Него. Я думал: я ехал сюда через всю страну, чтобы услышать сказку для бедных.

Я даже обрадовался.

— Значит, я не один такой?

— Ты не один такой, — сказал дедушка. — За две тысячи лет до тебя и после тебя все будут спотыкаться об эти слова.

— И что, ты так и ушёл?

— Нет. Я досидел до конца. Просто внизу.

— Почему?

Дедушка убрал руку.

— Потому что оттуда, снизу, мне было видно людей.

— И что?

— А то, Давид, что я стал смотреть им в лица. И увидел, что многие плачут.

Он замолчал.

— От обиды? — спросил я.

— Нет, — сказал дедушка. — Вот в этом и было всё дело. Не от обиды.

Он подтянул угли к середине костра.

— Женщина с ребёнком, с которой я шёл по дороге, сидела на траве недалеко от меня. И она плакала так, как плачут не от горя, а когда горе наконец кто-то назвал вслух.

Я не понимал.

Я честно не понимал, и мне было от этого нехорошо.

— Дедушка, объясни.

— Не сегодня.

— Ну почему опять!

— Потому что ты только что сказал самое честное, что можно сказать про эти слова, — ответил он. — Ты сказал: это неправда. Так сказал и я. Так говорил всякий, кто слышал их в первый раз.

Он посмотрел на меня.

— И если я сейчас быстро тебе всё объясню, ты кивнёшь, запомнишь и забудешь. А я хочу, чтобы ты поспорил.

— Я уже поспорил.

— Вот и хорошо. Поспорь ещё ночь.

Он лёг на бок и подтянул плащ к плечу.

— Завтра будем разбирать по одному. И начнём как раз с плачущих, раз тебя это задело больше всего.

Я лежал и смотрел вверх.

Внизу, где-то у дороги, лаяла чужая собака, и Кедар поднял голову, послушал и снова опустил.

Я думал о Мариам с нижней дороги.

И впервые в жизни мне пришло в голову, что я, наверное, чего-то не знаю про слово «счастье».

Глава 9. СЧАСТЛИВЫ ПЛАЧУЩИЕ?

В тот день я нарочно погнал стадо низом.

Обычно мы туда не ходим: там дорога, там пыль, там чужие ослы, и овцы нервничают. Но я погнал именно туда.

Мне надо было пройти мимо дома Мариам.

Не знаю, что я хотел увидеть. Наверное, я хотел проверить дедушкины слова, как проверяют, крепко ли держится камень в стене.

Мариам сидела у порога и перебирала чечевицу.

Она была обыкновенная.

Не счастливая и не несчастная. Просто женщина, которая перебирает чечевицу, отбрасывая мелкие камешки в сторону.

Она увидела меня и кивнула.

Я кивнул в ответ и погнал овец дальше, и всю дорогу у меня было чувство, что я сделал что-то нехорошее. Как будто подсматривал.

Вечером я рассказал об этом дедушке.

Я думал, он будет ругаться.

Он выслушал, помолчал и сказал:

— Ты хороший мальчик, Давид.

— Почему?

— Потому что ты не стал спорить со мной словами. Ты пошёл и посмотрел.

Он подложил в костёр ветку.

— Ну и что ты увидел?

— Ничего, — сказал я честно. — Она перебирала чечевицу.

— И это тебя сбило.

— Да.

Дедушка кивнул.

— Тогда начнём с этого. Скажи мне: она перестала плакать?

Я подумал.

— Наверное.

— Значит, ей стало хорошо?

Я хотел сказать «да» и вдруг понял, что не могу.

— Нет, — сказал я медленно. — Я не думаю, что ей хорошо.

— Почему?

— Потому что… — Я поискал слова. — Потому что когда человеку хорошо, у него лицо другое. А у неё лицо как у человека, который просто делает дело.

Дедушка посмотрел на меня, и мне показалось, что он чему-то обрадовался.

— Ты сейчас увидел очень важную вещь, — сказал он. — Люди перестают плакать гораздо раньше, чем перестают горевать.

Ветер сдвинул дым в мою сторону, и я отодвинулся.

— Давид, теперь слушай внимательно. Я всю жизнь спотыкался об эти слова, и я хочу, чтобы ты хотя бы начал с правильного места.

— Хорошо.

— Он не сказал: хорошо, что вы плачете.

Я поднял голову.

— Не сказал?

— Нет. И это первое, что путают. Люди слышат «счастливы плачущие» и думают, что Бог считает горе полезным. Что нам, мол, нарочно даётся боль, чтобы мы стали лучше.

— А это не так?

— Это не так. Он нигде и никогда не говорил, что горе — это хорошо. Он Сам плакал, Давид. Я расскажу тебе об этом дне, когда дойдём.

Я не выдержал:

— Он плакал?

— Плакал. При всех. Стоял и плакал.

Я попытался это представить и не смог.

— Тогда что Он сказал?

Дедушка развёл ладони, будто держал что-то на весу.

— Он сказал две части. Люди запоминают первую и забывают вторую. А главное во второй.

— Счастливы плачущие, — начал я.

— Ибо они утешатся, — закончил дедушка. — Вот. Слышишь? Утешатся. Не «утешены». Не «им хорошо сейчас».

— Это про потом?

— Это про потом.

Он опустил руки.

— Он не сказал женщине, потерявшей ребёнка: тебе не больно. Он сказал ей: тебе не навсегда.

Я долго молчал.

Мне понадобилось время, чтобы это уложилось.

— Всё равно непонятно, — сказал я наконец. — Почему тогда «счастливы»? Можно же было сказать просто: «плачущие утешатся». А «счастливы» зачем?

Дедушка усмехнулся.

— Ты въедливый. В твоём отце этого не было.

— Дедушка.

— Хорошо. — Он потёр колено. — Давай зайдём с другой стороны. Скажи мне, кто в нашем селении никогда не плачет?

Я стал думать.

— Ну… сильные. Мужчины.

— Мужчины плачут, Давид. Просто не при тебе.

Я задумался снова.

— Тогда… маленькие дети?

— Маленькие как раз плачут больше всех.

Я сдался.

— Не знаю.

— Я тебе скажу, — сказал дедушка. — Никогда не плачет тот, кто решил, что у него всё в порядке.

Он смотрел в огонь.

— Есть такие люди. Я сам был таким полжизни. У него всё хорошо. Дом стоит. Дело идёт. Он поститься не забывает. Он даже беднякам подаёт. Он честно уверен, что ему ничего не нужно.

— Разве это плохо?

— Это очень удобно, — сказал дедушка. — И это очень страшно.

— Почему страшно?

Дедушка повернулся ко мне.

— Потому что такому человеку нечего дать Богу.

Я не понял.

— Как это нечего? У него же всё есть.

— Вот именно. У него всё есть. — Дедушка постучал палкой по земле. — Давид, представь. Приходит к тебе человек, у которого руки полны. В одной руке хлеб, в другой кувшин, под мышкой ещё что-то. И ты хочешь дать ему подарок. Куда ты его положишь?

Я представил.

— Некуда.

— Некуда, — повторил дедушка. — А теперь представь другого. Он стоит с пустыми руками.

Я кивнул медленно.

— Вот тебе и первые слова, — сказал дедушка. — Счастливы нищие духом.

— Это которые бедные?

— Не которые бедные деньгами. Которые знают, что у них пустые руки перед Богом. Богатый может это знать. Нищий может этого не знать и злиться на весь свет. Дело не в кошельке.

Он помолчал.

— Понимаешь теперь, почему рядом стоят нищие духом и плачущие?

Я стал соображать вслух:

— Потому что… тот, кто плачет, он тоже… у него руки пустые?

Дедушка кивнул.

— Горе, Давид, отбирает всё враньё. Человеку, у которого настоящая беда, вдруг становится всё равно, что о нём подумают соседи. Он перестаёт делать вид, что у него всё хорошо. Он в этот момент честный.

— И поэтому счастливый?

— И поэтому ближе.

— Ближе к чему?

— К Тому, Кто может его утешить.

Огонь опустился. Я подложил веток.

— Дедушка, а Мариам? — спросил я. — Ей же так и не вернули ребёнка.

Дедушка ответил не сразу.

— Не вернули.

— Тогда где утешение?

— А вот это, — сказал он, — самый честный вопрос, который человек может задать Богу. И я не буду тебе врать, что у меня есть на него лёгкий ответ.

Он выпрямился и посмотрел на звёзды.

— Я скажу тебе то, что знаю сам. Он обещал не то, что мы придумываем.

— А что?

— Мы придумываем, что Бог придёт и сделает так, будто беды не было. Он обещал другое. Он обещал, что придёт день, когда беды не будет. Совсем. Ни у кого.

Я приподнялся на локте.

— А когда?

— Об этом будет вся третья часть моего рассказа, Давид, и до неё нам с тобой ещё далеко. Я расскажу тебе про старика Иоанна и про то, что он увидел на острове. Там есть одна строчка, ради которой стоит дожить до конца.

— Какая?

Дедушка помолчал.

— Больше не будет смерти.

Ветка стрельнула искрой.

— И не будет плача, — договорил он. — И Он отрёт всякую слезу с их глаз.

Я лежал и смотрел вверх.

— Дедушка.

— М-м.

— А ты плакал когда-нибудь?

Я спросил и сразу испугался.

Дедушка ответил очень спокойно.

— Да.

— Когда?

Он смотрел в огонь.

— Два года назад.

Я замер.

Я понял, о чём он.

Бабушка умерла позапрошлой зимой. Я помню плохо: помню, что в доме было много людей, что мать всё время меня куда-то отсылала, и что дедушка сидел на полу и не вставал.

— Я плакал не тогда, — сказал дедушка, будто услышал мои мысли. — При людях я держался. Я плакал потом, весной, когда стал чинить крышу и нашёл её сандалию за балкой.

Мне стало трудно дышать.

— И ты был счастливый? — спросил я.

Я не хотел, чтобы это прозвучало дерзко. Оно само так вышло.

Дедушка не обиделся.

— Нет, — сказал он. — Я был раздавленный.

Он повернул голову ко мне.

— Но я скажу тебе, Давид, что случилось той весной. Я сидел на крыше с этой сандалией и первый раз в жизни говорил с Богом не так, как в синагоге.

— А как?

— Как есть. Я Ему всё сказал. И плохое сказал.

— И что?

— И ничего не изменилось. Крыша не починилась. Бабушка не вернулась.

Он замолчал так надолго, что я решил — конец.

— И всё-таки я слез с этой крыши другим человеком, — сказал он. — Я не могу тебе это объяснить. Я могу только сказать, что не был один.

Костёр горел ровно.

— Вот что такое утешатся, — сказал дедушка. — Это не значит «перестанете горевать». Это значит «к вам придут».

Я лежал и думал.

— Дедушка.

— Что.

— А я почти не помню бабушку.

— Знаю.

— Мне из-за этого стыдно.

Дедушка протянул руку и накрыл ладонью мою ногу поверх плаща.

— Не надо стыдно, — сказал он. — Тебе было девять. Я тебе про неё расскажу. Не сегодня.

— Ты всё время говоришь «не сегодня».

— Я старый и жадный, — сказал дедушка. — Если я расскажу тебе всё сразу, о чём мы будем говорить завтра?

Я засмеялся, и от этого смеха внутри стало легче, хотя ничего не изменилось.

— А завтра о чём?

— Завтра о странном, — сказал дедушка. — Потому что дальше на том склоне Он повернулся к нам — к нам, Давид, к людям, которые сидели на траве, у которых ничего не было, — и сказал такое, чего я не понял вообще.

— Что?

Дедушка подтянул плащ и закрыл глаза.

— Он сказал: вы соль земли.

— Соль?

— Соль. И ещё Он сказал, что мы свет.

Я сел.

— Дедушка!

— Спи, Давид.

Глава 10. СОЛЬ И СВЕТ

В тот вечер мать положила нам в узел кусок овечьего сыра.

Это было редкостью, и я нёс его всю дорогу так осторожно, будто нёс яйцо.

Когда мы сели у костра, дедушка развязал узел, отломил мне кусок, и я сразу сунул его в рот целиком.

И сморщился.

Сыр был пресный.

— Забыла посолить, — сказал дедушка. — Такое бывает.

Он полез за пазуху и достал маленький кожаный мешочек. Я знал этот мешочек. Дедушка всегда брал его в поле.

Он развязал шнурок, взял щепоть и посыпал мой кусок.

Я откусил снова.

И это был совсем другой сыр.

— Вот, — сказал дедушка. — Теперь можно начинать.

Я не понял.

— Что начинать?

— Разговор.

Он положил мешочек между нами, на камень.

— Давид, скажи мне: ты когда-нибудь ел соль просто так?

— Ел, — признался я. — Один раз лизнул.

— И как?

— Плохо.

— Плохо, — согласился дедушка. — Сама по себе соль невкусная. Её никто не ест ложкой. И всё-таки без неё пресно всё.

Он поднял мешочек и взвесил его на ладони.

— Знаешь, сколько это стоит?

Я пожал плечами.

— Мешочек с ладонь, — сказал дедушка. — А я за него отдал столько же, сколько за два дня работы поденщика.

Я вытаращил глаза.

— За соль?

— За соль. Ты просто не думал об этом никогда, потому что она у нас всегда есть. А теперь подумай. Без соли рыбу из Галилеи невозможно довезти до Иерусалима. Она сгниёт на второй день. Всё моё дело, Давид, вся моя торговля, весь мой дом — всё это стояло на соли.

Он высыпал несколько крупинок себе на ладонь и наклонил её к огню. Крупинки блеснули.

— И вот теперь я скажу тебе, что Он сказал нам на том склоне.

Я замер.

— Он посмотрел на этих людей. На рыбаков, на крестьян, на женщин с детьми, на больных, которых принесли на одеялах. На меня. И сказал: вы соль земли.

Я ждал продолжения.

Продолжения не было.

— И всё? — спросил я.

— Ты всё время спрашиваешь «и всё», — усмехнулся дедушка. — Давид, ты понимаешь, что Он сказал?

— Не очень.

— Тогда давай медленно.

Он ссыпал крупинки обратно в мешочек.

— Кто сидел на том склоне? Никто. Люди, у которых нет имени. Ни один из них не мог войти в Иерусалиме в дом первосвященника. Их бы не пустили дальше двора.

— Ну да.

— И вот таким людям Он говорит: вы — то, без чего всё сгниёт.

Я подумал.

— Дедушка, а это точно про них? Может, Он про Себя?

— Хороший вопрос, — сказал дедушка. — Нет, Давид. Он сказал «вы». Я это очень хорошо помню, потому что у меня тогда всё внутри перевернулось.

— Почему?

— Потому что за три дня до этого меня в Капернауме обозвали иудейским ослом. И я это проглотил. А тут сижу на траве и слышу, что я соль земли.

Я засмеялся.

Дедушка тоже усмехнулся, но потом стал серьёзным.

— И тут же Он сказал вторую вещь. Которая мне сначала не понравилась.

— Какую?

— Он сказал: а если соль потеряет силу, чем сделаешь её солёной? Она уже ни на что не годна, разве что выбросить под ноги людям.

Я нахмурился.

— Разве соль может стать несолёной?

— У нас — может, — сказал дедушка. — Ты знаешь, откуда берут дешёвую соль?

— Из моря?

— Из Солёного моря. Того, что на востоке, куда стекает Иордан. Там на берегу выпаривают воду, и получается не чистая соль, а смесь. Соль вперемешку с камнем и с горькой пылью. Если такой мешок полежит в сырости, соль вымоется, а порошок останется. С виду он такой же белый. А толку в нём нет.

— И что с ним делают?

— Высыпают на дорожку перед домом, чтобы не росла трава. По нему ходят.

Я представил себе белую пыль под ногами.

— Дедушка, а как человек может стать таким?

Дедушка долго молчал.

— Знаешь как? — сказал он наконец. — Незаметно.

Он подобрал палку и стал водить ею по земле.

— Не бывает так, чтобы человек утром проснулся и решил: сегодня перестану быть солью. Это как с тем мешком в сырости. Год за годом. Один раз промолчал, когда надо было сказать. Другой раз прошёл мимо. Третий раз объяснил себе, почему так можно.

Он поднял на меня глаза.

— И потом однажды смотришь — вроде всё то же самое. Тот же человек, тот же дом, та же синагога по субботам. А соли нет.

Мне стало не по себе.

Я вспомнил, как он рассказывал про своего друга. Про то, как замолчал.

Дедушка, кажется, понял, о чём я подумал, потому что сказал:

— Да. Я тоже об этом вспомнил.

Он бросил палку в огонь.

— А потом Он сказал третье. И вот тут я, Давид, поднял голову.

— Что Он сказал?

— Вы свет мира.

Я посмотрел на огонь.

Наш костёр был маленький. Круг света кончался в четырёх шагах.

— Как мы можем быть светом? — сказал я. — Свет — это солнце.

— Он сказал не про солнце.

Дедушка показал рукой вниз, туда, где в темноте лежало селение.

— Смотри.

Я повернулся.

Внизу, в чёрной чаше долины, светились маленькие рыжие точки. Их было немного, десятка полтора. Вифлеем стоит на холме, и снизу его видно издалека, а сверху видны окна.

— Он сказал: не может укрыться город, стоящий на верху горы.

Я смотрел на огоньки.

— И ещё Он сказал: и зажегши свечу, не ставят её под сосуд, но на подсвечник, и светит всем в доме.

Я усмехнулся.

— Ну это глупо, конечно. Кто же ставит светильник под горшок.

— Никто, — сказал дедушка. — В том и дело. У нас в доме одна комната и один светильник. Ты сам знаешь, как мать его ставит.

— На выступ в стене. Он маленький, а видно всё.

— Вот. Один маленький огонёк на всю комнату. Не потому что он сильный. А потому что стоит на месте, где его не заслоняют.

Я думал.

— Дедушка, я всё-таки не понимаю. Позавчера ты сказал, что Он назвал нас нищими. У которых пустые руки. А теперь мы соль и свет. Это же противоположное.

Дедушка повернулся ко мне всем телом.

— Давид.

— Что?

— Ты сейчас нашёл узел, который люди развязывают всю жизнь.

Я не знал, гордиться мне или пугаться.

— И как его развязать?

— А ты посмотри на светильник, — сказал дедушка. — В нём есть свет?

— Есть.

— Он его сам делает?

Я подумал.

— Нет. Там масло. И фитиль.

— А масло откуда?

— Кто-то налил.

Дедушка кивнул медленно.

— Вот тебе и весь узел. Светильник не источник. Он не гордится тем, что светит. Он просто стоит на видном месте и не мешает.

Он показал на мешочек с солью.

— И соль не гордится. Соль вообще не видно в еде. Её никто не хвалит. Хвалят хозяйку.