Дедушка Иосиф Повесть о вере, звёздах и дороге к Иисусу Христу

— И что он сказал?

— Он сказал: дочь моя при смерти, приди, возложи на неё руки, и она будет жива.

Дедушка посмотрел на меня.

— И Иисус пошёл.

— Сразу?

— Сразу. Встал и пошёл за ним. И вся толпа повалила следом, потому что всем было интересно, что будет.

Он поворошил угли.

— И вот тут, по дороге, случилось второе. Из-за него всё чуть не сорвалось.

— Что случилось?

— В толпе была женщина. Больная. Двенадцать лет — заметь, снова двенадцать, — двенадцать лет у неё была болезнь, от которой она истекала кровью и не могла остановить.

Я не совсем понял, что это за болезнь, но по голосу дедушки было ясно, что тяжёлая.

— Двенадцать лет, — повторил дедушка. — Столько же, сколько девочке лет от роду. Пока девочка росла и жила, эта женщина медленно угасала. И вот что важно, Давид: по нашему закону такая женщина — нечистая. Как прокажённый. Ей нельзя в толпу. Нельзя касаться людей. Двенадцать лет её сторонились.

— Как того, прокажённого.

— Как того. Ты запоминаешь, я вижу. Ещё одна, к кому нельзя прикоснуться.

Дедушка развёл руками.

— Она потратила на врачей всё, что имела. Так и сказано: много потерпела от врачей и истратила всё, и не стало ей лучше, а сделалось хуже. Ты представь: двенадцать лет, все деньги, все надежды, и с каждым годом хуже.

— И что она сделала?

— Она пробралась в толпу. Тайком. Ей нельзя было там быть, и она это знала. Она пряталась. И думала про себя: если хоть к одежде Его прикоснусь, выздоровею.

— Не к Нему? К одежде?

— К краю одежды. Она не смела больше. Она была нечистая, она боялась, что если её заметят — прогонят. Поэтому она подкралась сзади, в тесноте, протянула руку и тронула край Его плаща.

Дедушка замолчал.

— И остановилась кровь. Сразу. Она почувствовала телом, что здорова. После двенадцати лет.

— И она обрадовалась и убежала?

— Собиралась. Но Он остановился.

Дедушка поднял палец.

— Он остановился посреди толпы и спросил: кто прикоснулся ко Мне?

Я удивился.

— А разве Он не знал?

— Ученики то же самое сказали. Они даже удивились: Учитель, вокруг Тебя толпа, Тебя со всех сторон толкают, а Ты спрашиваешь, кто прикоснулся. Кто угодно.

— И правда.

— И правда. Но Он сказал: нет. Кто-то прикоснулся особенно. Он почувствовал разницу между тем, как толкает толпа, и тем, как коснулся один человек, которому очень нужно.

Дедушка посмотрел на меня.

— Давид, вот это я хочу, чтобы ты понял. Вокруг Него были сотни людей. Все толкались, все хотели, все тянулись. А Он выделил одну руку. Одно прикосновение. Помнишь, я тебе говорил про то, как Он смотрит не на толпу, а на человека?

— На берегу. В первый раз.

— Вот. Здесь то же самое. Из всей толпы Он почувствовал одну.

— И что женщина?

— Испугалась. Она поняла, что скрыть не удалось. И она вышла вперёд — при всех, а ей нельзя было при всех, — упала и рассказала всю правду. Всё как есть. Что нечистая, что двенадцать лет, что тайком, что всё истратила.

— И Он рассердился?

Дедушка покачал головой.

— Он назвал её дочерью.

Я поднял голову.

— Он сказал ей: дочь, вера твоя спасла тебя, иди с миром. Дочь. Понимаешь, Давид? Двенадцать лет её никто не хотел знать. А Он при всём народе назвал её дочерью.

Я молчал. Мне почему-то опять защипало глаза, как в тот вечер про прокажённого.

— Но пока это всё происходило, — сказал дедушка тихо, — время шло.

Я вдруг вспомнил, куда Он вообще шёл, и у меня внутри всё сжалось.

— Девочка, — сказал я. — Он же шёл к девочке.

— Он шёл к девочке, — сказал дедушка. — А тут задержка. И вот, пока Он говорил с женщиной, из дома Иаира пришли люди. И сказали ему: дочь твоя умерла. Что ещё утруждаешь Учителя.

Я замер.

— Не успел?

— Не успел. Пока спасал одну, умерла другая. Так это выглядело. Представь, что было с Иаиром. Он привёл Иисуса, он был почти у цели, оставалось немного — и вот эта женщина, эта задержка, и всё кончено. Наверное, он мог подумать: если бы не она, мы бы успели.

— И что Иисус?

— Иисус услышал эти слова. И сказал Иаиру одну вещь. Всего одну, но за неё этот человек, наверное, держался, как за верёвку над пропастью.

— Какую?

— Не бойся. Только веруй.

Костёр тихо горел.

— И они пошли дальше. К дому, где уже умерли.

Дедушка подтянул плащ.

— Ты был когда-нибудь в доме, где только что умер человек?

— Был, — сказал я тихо. — Когда бабушка.

Дедушка кивнул.

— Тогда ты знаешь этот звук.

— Знаю.

У нас когда умирает человек, приходят плакальщицы. Женщины, которые плачут громко, в голос, и играют на свирелях тонко и надрывно. Это положено. Дом наполняется плачем, и этот плач слышно на улице, и по нему сразу понимаешь, что случилось.

— Дом был полон этого, — сказал дедушка. — Плач, свирели, толпа. Всё уже началось. Все уже знали, что девочка мертва.

— И Он вошёл?

— Вошёл. И сказал странное. Он сказал: что смущаетесь и плачете? Девица не умерла, но спит.

Я нахмурился.

— Но она же умерла. Ты сам сказал — совсем.

— Умерла, — сказал дедушка. — И вот тут слушай, потому что это важно. Знаешь, как ответила толпа на Его слова?

— Как?

— Они засмеялись над Ним.

Я вздрогнул.

— Смеялись? Там?

— Смеялись. Так и сказано: и смеялись над Ним. Понимаешь, Давид, эти люди не были глупые. Они видели смерть много раз. Они точно знали, что девочка мертва, — их не обманешь, они всю жизнь обмывали покойников. И когда пришёл человек и сказал «она спит», им это показалось или глупостью, или насмешкой над горем. И они засмеялись зло, сквозь слёзы.

— А почему Он тогда сказал «спит»? Если она умерла?

Дедушка ответил не сразу.

— Я думал об этом всю жизнь, — сказал он. — И вот что я понял. Для нас смерть — это конец. Стена. Дальше ничего. А Он говорил о ней как о сне.

— Почему?

— Потому что из сна будят.

Слова упали в тишину.

— Понимаешь? — сказал дедушка. — Когда ты называешь что-то смертью, ты говоришь: всё, кончено, назад дороги нет. А когда ты называешь это сном, ты говоришь: это не навсегда. Отсюда можно вернуть.

— Но так может говорить только тот, кто…

Я не договорил.

— Договаривай, — сказал дедушка.

— Только тот, кто может разбудить, — сказал я тихо.

Дедушка посмотрел на меня долго.

— Вот, — сказал он. — Ты понял главное раньше, чем я рассказал конец.

Он выпрямился.

— Он выгнал всех. Всю толпу, всех плакальщиц, весь этот шум. Оставил только отца, мать и троих Своих учеников. Тишину сделал. И вошёл туда, где лежала девочка.

— И что?

— И взял её за руку.

Дедушка протянул руку к огню, как тогда, в рассказе про прокажённого.

— Опять рука, — сказал я шёпотом.

— Опять рука, — кивнул дедушка. — Он всё время касается, Давид. Мёртвой девочки по закону тоже нельзя касаться, как прокажённого, как той женщины. Кто коснётся мёртвого — нечист. А Он взял её за руку.

— И сказал что-нибудь?

— Сказал. И знаешь, эти слова сохранились так, как Он их сказал, на нашем домашнем языке, как говорят матери детям по утрам. Талифа куми. Это значит: девочка, встань. Или ещё нежнее: девочка, пора вставать.

Я не дышал.

— Так будят по утрам, — сказал дедушка тихо. — Так мать будит дочку. Пора вставать. Не «восстань, мёртвая». А «вставай, соня». Как будто Он зашёл в комнату утром.

— И она?..

Дедушка помолчал, и я видел, что он растягивает эту тишину нарочно, чтобы я почувствовал.

— Она открыла глаза, — сказал он. — И встала. И пошла.

Я выдохнул. Оказывается, я всё это время не дышал.

— Совсем живая?

— Совсем. И знаешь, что Он сказал после? Вот это меня добило, когда я услышал. После такого — воскресил мёртвую! — Он сказал: дайте ей есть.

Я растерялся.

— Есть?

— Есть. Понимаешь? Не «падите ниц», не «трепещите». А по-простому, по-домашнему: ребёнок ослаб, дайте девочке поесть. Он вернул её не в чудо, а в жизнь. В обычную, тёплую жизнь, где хочется есть и где мать сейчас захлопочет у очага.

Мы долго молчали.

Костёр почти прогорел.

— Дедушка, — сказал я наконец. — А почему тогда бабушка не встала?

Я сказал это и сам испугался. Но спросить было надо.

Дедушка не рассердился и не растерялся. Он как будто ждал этого вопроса.

— Я не знаю, Давид, — сказал он просто. — Я не буду тебе врать. Тех, кого Он воскресил, было немного. Их можно пересчитать. А умерло за это время без числа. И бабушка твоя умерла. И я не знаю, почему одних Он поднял, а других нет.

Он смотрел в огонь.

— Но одно я тебе скажу. То, что Он сделал с этой девочкой, Он сделал не для того, чтобы отменить смерть для всех прямо тогда. Он тогда поднял только одну. Это был как бы… знак. Обещание.

— Обещание чего?

— Того, что смерть — это сон. Для всех. Что придёт утро, когда Он войдёт и скажет всем «пора вставать». И бабушке твоей тоже.

— Когда?

— Об этом в конце, — сказал дедушка. — В самом конце, на острове у старика Иоанна. Я тебе уже обещал ту строчку.

— Больше не будет смерти.

— Ты запомнил.

— Я всё про это думаю.

Дедушка протянул руку и положил её мне на голову.

— Вот и думай, — сказал он. — Это хорошие мысли, Давид. Не бойся их.

Я лёг и закрыл глаза.

И перед сном мне представилось, как кто-то входит утром в комнату, где темно, и говорит очень спокойно, совсем не страшно:

Пора вставать.

Глава 20. ОВЦА, КОТОРАЯ ПОТЕРЯЛАСЬ

Одна пропала в тот же день.

К вечеру, когда я стал считать, вышло девяносто девять вместо ста.

Я пересчитал ещё раз. И ещё. Всё равно девяносто девять.

Это была молодая ярка, беспокойная, из тех, что вечно суют нос куда не надо. Я сразу понял, что не досмотрел.

У меня похолодело внутри. Я представил себе лицо отца. Овца — это деньги, это шерсть, это ягнята на будущий год. Потерять овцу — не то же, что разбить кувшин.

Дедушка увидел, что я мечусь, и спросил, в чём дело.

Я сказал.

Я думал, он будет ругаться.

А он посмотрел на небо — темнело быстро — и сказал:

— Овцы под стенкой, Кедар при них. Пойдём искать. Ты знаешь, где она любит лазить?

— У сухого русла. Там кусты.

— Идём.

И мы пошли. В темноту. Дедушка со своей больной ногой и с палкой, я впереди.

Мы искали долго. Я звал её, я лазил по кустам, я исцарапал руки. Один раз мне показалось, что я слышу блеяние, и мы пошли на звук, и это оказалась не она. Я чуть не заплакал от досады.

А потом Кедар — он всё-таки увязался за нами — вдруг насторожился и рванул вниз, к самому руслу.

Она застряла между камнями. Свалилась в промоину и не могла выбраться, и уже не блеяла, а только дрожала.

Дедушка не смог спуститься с ногой. Спустился я. Овца была тяжёлая и упиралась от страха, и я извозился весь, пока вытащил её и взвалил на плечи.

Она была тёплая и дрожала мне в шею.