Дедушка Иосиф. Повесть о вере, звёздах и дороге к Иисусу Христу

Я сидел и старался это вместить.

— Всю жизнь, Давид, нас учат беречься. Не касайся, не то запачкаешься. И это правда работает: если ты сунешь чистую руку в грязь, чистой останется грязь, а не рука. Так всегда.

— А тут?

— А тут пришёл Тот, в Ком было столько чистоты, что она пошла в обратную сторону.

Дедушка откинулся назад.

— И только потом Он сказал слова. Он сказал: хочу, очистись.

— Хочу, — повторил я.

— Хочу. Первое слово. Понимаешь? Человек спросил: захочешь ли? И первое, что он услышал в ответ, было — хочу.

Я почувствовал, что у меня защипало в глазах, и мне стало стыдно, и я стал смотреть в огонь, чтобы дедушка не заметил.

Дедушка заметил, но ничего не сказал.

— И болезнь ушла, — добавил он тихо. — Сразу. Кожа стала как у ребёнка.

Мы долго молчали.

— Дедушка, — сказал я наконец. — А зачем Он коснулся? Он же мог просто сказать «хочу, очистись» и всё. Издалека. И тот бы всё равно вылечился.

Дедушка посмотрел на меня долго.

— Ты задал вопрос, над которым я думал тридцать лет, — сказал он.

— И что ты надумал?

— Слушай. Этот человек был болен телом. Иисус мог вылечить тело словом, не сходя с места. Но у этого человека была ещё одна болезнь. Ты её не увидишь глазами.

— Какая?

— Он десять лет был один. Его никто не касался. И вот если бы Иисус вылечил его словом издалека — тело бы выздоровело, а та, вторая рана, осталась бы.

Я начал понимать.

— То есть Он вылечил и то, что не видно?

— Он вернул ему не только кожу, — сказал дедушка. — Он вернул ему то, что человек теряет вместе с прикосновением. Он первый за десять лет сказал ему без слов: ты не грязь. К тебе можно подойти. Тебя можно тронуть.

Дедушка помолчал.

— Слово вылечило бы больного. А рука вылечила изгнанника.

Я смотрел на огонь и думал про человека, к которому десять лет никто не подходил.

— Дедушка.

— М-м.

— Мне отец сегодня потрепал волосы. Утром. Я даже не заметил.

Дедушка повернулся ко мне.

— А сейчас заметил.

— Сейчас заметил.

Он кивнул медленно.

— Вот. Значит, история дошла.

Я лёг и натянул плащ.

Мне было о чём подумать, но я так устал за две ночи с волком, что глаза закрывались сами.

— А завтра? — спросил я уже в полусне.

— А завтра будет буря, — сказал дедушка.

Я приоткрыл глаз.

— Настоящая?

— Настоящая. На озере. Они плыли ночью, и вода едва не потопила лодку. А Он спал.

— Спал в бурю?

— Спал. И вот тогда ученики впервые по-настоящему испугались. Не воды.

— А чего?

Дедушка укрыл меня краем своего плаща.

— Его.

И больше в тот вечер он ничего не сказал.

Глава 17. БУРЯ

Днём небо было странное.

С утра жара, а к полудню с запада поползла муть. Не тучи, а как будто кто-то развёл в небе молоко. Овцы беспокоились. Кедар не находил себе места и всё время смотрел в сторону холмов.

— Будет ветер, — сказал дедушка. — Загоним пораньше.

Мы спустили стадо к самой стенке, и я стал собирать ветки на ночь, побольше обычного, потому что в ветер огонь ест дрова быстро.

К вечеру задуло по-настоящему. Огонь ложился набок и рвался. Дым метался. Разговаривать приходилось громче.

— В такую погоду ты мне про бурю и расскажешь, — сказал я. — Заодно.

Дедушка усмехнулся.

— Заодно.

Он придвинулся ближе к стенке, где ветер был потише.

— Ты помнишь, я говорил, что среди тех, кого Он позвал, были рыбаки. Симон, Андрей, братья Зеведеевы.

— Помню. Они бросили сети.

— Так вот, эти люди выросли на воде. Они знали то озеро, как ты знаешь эти холмы. Они умели читать небо. Они знали, откуда придёт ветер и когда надо возвращаться.

— И что?

— А то, что в ту ночь испугались даже они.

Дедушка подтянул плащ.

— Был вечер. Он устал. Ты не думай, Давид, что Он не уставал. Целый день Его окружали люди. Кто болен, кто со своей бедой, кто просто поглазеть. К вечеру Он сказал ученикам: переправимся на ту сторону.

— Зачем?

— Чтобы побыть в тишине. На том берегу было пусто, ни городов, ни толп. Они сели в лодку и отплыли.

— А Он?

— А Он лёг на корме и уснул.

Дедушка показал рукой в темноту, будто там была лодка.

— Понимаешь, Он так устал, что уснул сразу, ещё пока было спокойно. Ему подложили что-то под голову, и Он спал.

— А потом?

— А потом пришла буря.

Ветер как раз рванул сильнее, и искры полетели в сторону. Я невольно проследил за ними глазами.

— То озеро, Давид, лежит низко. Ниже всех вод, какие есть. А вокруг него горы. И когда ветер срывается с этих гор вниз, он бьёт по воде так, что она встаёт стеной. И приходит это внезапно. Только что было тихо — и вот уже вода в лодке.

— И они не успели вернуться?

— Не успели. Они были на середине. Кругом чернота, вода, ветер. Волны стали перекатываться через борт. Лодку заливало. Эти люди, которые всю жизнь на воде, вычерпывали изо всех сил и понимали, что не справляются.

Я представил себе чёрную воду и лодку в ней, и мне стало не по себе, хотя я сидел у огня на твёрдой земле.

— А Он?

— А Он спал.

Я не поверил.

— Спал? В такое?

— Спал, — сказал дедушка. — На корме, на том же месте. Вода уже в лодке, люди кричат, а Он спит.

— Как можно спать в бурю?

Дедушка посмотрел на меня.

— Запомни свой вопрос. Мы к нему вернёмся.

Он поправил огонь палкой.

— И вот они не выдержали. Они бросили черпать и кинулись к Нему. И разбудили. И знаешь, что они закричали?

— Что?

— Учитель! Неужели Тебе нужды нет, что мы погибаем?

Я замолчал.

Что-то в этих словах было такое, что я сразу узнал, хотя не смог бы объяснить.

— Они не просто звали на помощь, — сказал дедушка. — Слышишь, в чём они Его упрекнули? Тебе нужды нет. Тебе всё равно. Мы тут тонем, а Ты спишь.

— Они на Него разозлились?

— Со страху — да. Так бывает, Давид. Когда человеку очень страшно и рядом кто-то спокоен, страх иногда оборачивается злостью. Им казалось, что Ему всё равно.

Ветер загудел в камнях стенки. Одна овца заблеяла, и Кедар поднялся, обошёл стадо и снова лёг.

— И что Он сделал? — спросил я.

Дедушка помолчал, готовя ответ.

— Он встал.

— И?

— И сначала — заметь это, Давид, — Он не стал ничего объяснять. Он не сказал: подождите, сейчас разберёмся. Он повернулся к воде.

Дедушка поднял руку.

— И сказал ветру и волнам два слова. Умолкни. Перестань.

— И что?

— И настала великая тишина.

Ветер за спиной у нас как раз на секунду опал, будто нарочно, а потом задул снова. У меня по коже пробежали мурашки.

— Сразу? — спросил я шёпотом.

— Сразу. Ты не понимаешь, что это, потому что не видел бури на воде. Когда ветер стихает, вода ещё долго ходит. Волны не могут остановиться враз, они по своей воле ещё качаются, качаются, потом успокаиваются. А тут — сразу. Ветра нет, и вода стоит гладкая, как масло. В один миг.

Я сидел молча.

— И вот тут, — сказал дедушка, — случилось то, ради чего я тебе всё это рассказываю. Ты думаешь, они обрадовались?

— Ну… да. Они же спаслись.

— Нет, Давид. Они испугались ещё сильнее.

Я поднял голову.

— Сильнее, чем в бурю?

— Гораздо сильнее. В буре они боялись воды. А теперь они посмотрели на Него — и стало страшно от Него.

— Почему?

Дедушка подался вперёд.

— Подумай. Кто может приказывать буре?

Я подумал.

— Никто.

— Никто, — повторил дедушка. — Человек может спрятаться от бури. Может её переждать. Может утонуть в ней. Но приказать ей — нет. Это не во власти человека. Это вообще ничьё дело, Давид. Море и ветер у нас никого не слушаются.

Он посмотрел на меня.

— И вот они сидят в мокрой лодке, вокруг мёртвая тишина, и до них медленно доходит. Они переспрашивали друг друга. Так и сказано: кто же это, что и ветер и море повинуются Ему?

— Кто же это, — повторил я.

— Вот. Это главный вопрос всей книги, Давид. Я тебе его буду задавать ещё много раз, разными словами. Ученики задали его в ту ночь первыми.

Костёр трещал и рвался на ветру.

— Дедушка, — сказал я. — А почему Он спал? Ты сказал, что мы вернёмся.

— Вернулись, — кивнул дедушка. — Думай сам. Почему человек спит?

— Когда устал.

— А ещё?

Я задумался.

— Когда… спокоен. Когда не боится.

— Вот, — сказал дедушка. — Ты не уснёшь там, где тебе страшно. Сон — это доверие. Ты засыпаешь, только если считаешь, что вокруг безопасно.

Он показал на воду в темноте, которой не было видно, но которую я теперь ясно себе представлял.

— Он спал в буре, потому что для Него это не была буря. Ты понимаешь? Мы видим стену воды и кричим «погибаем». А Он видел то же самое и спал. Значит, Он знал про эту воду что-то, чего не знали рыбаки, которые прожили на ней всю жизнь.

Я долго молчал.

— Дедушка, а Он их потом ругал?

— Не ругал. Спросил. Он спросил: что вы так боязливы? Как у вас нет веры?

— Это упрёк?

— Это вопрос, — сказал дедушка. — Разные вещи. Он не сказал: как вы посмели меня разбудить. Он спросил: почему вы решили, что тонете, если Я в лодке?

Я обдумывал это.

— Дедушка, но ведь они правда тонули. Вода была в лодке. Это же не выдумка.

— Не выдумка, — сказал дедушка. — И вот это, Давид, очень важно, и я хочу, чтобы ты это унёс с собой. Буря была настоящая. Он её не отменил заранее. Он позволил ей быть. Лодку правда заливало. Им правда было страшно, по-настоящему, не понарошку.

— Тогда в чём вера?

— Вера не в том, чтобы не было бури, — сказал дедушка. — Вера в том, Кто с тобой в лодке.

Ветер снова загудел, и я плотнее закутался в плащ.

— Смотри, — сказал дедушка. — У нас сейчас тоже ветер. И тебе немного не по себе, я вижу.

— Немного, — признался я.

— А теперь скажи: тебе так же страшно, как было бы одному?

Я подумал.

Ветер был тот же. Темнота та же. Волк, может быть, всё ещё бродил где-то у северной балки.

— Нет, — сказал я. — С тобой не так страшно.

— А что изменилось? Ветер тот же.

— Ты рядом.

Дедушка кивнул медленно.

— Вот и весь урок, — сказал он. — Ничего умнее я тебе не скажу.

Мы посидели молча, слушая, как ветер треплет огонь.

— Дедушка.

— М-м.

— А тебе бывает страшно?

Дедушка ответил не сразу.

— Часто, — сказал он. — Я старый, Давид. У старого человека много поводов бояться. Я боюсь за твоего отца. Боюсь за тебя. Боюсь того, что идёт на наш народ, а идёт беда, я это чувствую.

Он смотрел в огонь.

— И вот в такие ночи я вспоминаю ту лодку. И говорю себе: Он спал. Значит, можно.

— Что можно?

— Уснуть, — сказал дедушка. — Даже в бурю. Если знаешь, Кто в лодке.

Он подтянул плащ на плечи.

— Давай спать по очереди. Я первый посижу. Ты ложись.

Я лёг спиной к стенке, лицом к огню.

Ветер гудел, но дедушка сидел рядом с палкой, и Кедар лежал у самых моих ног, и я, сам не заметив как, уснул под этот вой — крепко, без снов, как спят только в детстве рядом с тем, кто не спит за тебя.

А наутро ветер стих, и небо было вымыто до синевы, как будто ночью кто-то сказал ему: умолкни.

Глава 18. ПОЧЕМУ ОН ЕСТ С ГРЕШНИКАМИ?

Мытаря я увидел в тот же день.

Мы гнали десяток овец на продажу к нижней дороге, где стоит будка сборщика. За столиком сидел человек, которого у нас звали Закхеем — не тем, знаменитым, а нашим, местным, я потом узнал, что имя это у мытарей частое.

Он взял с отца больше, чем отец рассчитывал.

Отец не спорил. С мытарем не спорят. За его спиной, в тени, сидел скучающий солдат.

Отец отсчитал монеты, забрал бумагу и пошёл прочь, и лицо у него было такое, что я не решился ничего спросить.

Вечером я рассказал дедушке.

— Дедушка, а почему их все ненавидят? Мытарей.

— Садись, — сказал дедушка. — Как раз про это.

Он подождал, пока я устроюсь.

— Скажи сначала сам: за что их не любят?

— Они забирают деньги.

— Сборщик податей есть у всех народов, Давид. Деньги забирают везде. У нас их ненавидят особенно. Подумай почему.

Я стал думать.

— Потому что для римлян?

— Вот. Мытарь — это наш, еврей. Свой. Он собирает деньги со своих же, чтобы отдать их римлянам. Тем самым, которые нас держат. Понимаешь? Он работает на тех, кто нас топчет. Против своих.