Дедушка Иосиф. Повесть о вере, звёздах и дороге к Иисусу Христу

Я подумал.

— Наверное.

— Значит, ей стало хорошо?

Я хотел сказать «да» и вдруг понял, что не могу.

— Нет, — сказал я медленно. — Я не думаю, что ей хорошо.

— Почему?

— Потому что… — Я поискал слова. — Потому что когда человеку хорошо, у него лицо другое. А у неё лицо как у человека, который просто делает дело.

Дедушка посмотрел на меня, и мне показалось, что он чему-то обрадовался.

— Ты сейчас увидел очень важную вещь, — сказал он. — Люди перестают плакать гораздо раньше, чем перестают горевать.

Ветер сдвинул дым в мою сторону, и я отодвинулся.

— Давид, теперь слушай внимательно. Я всю жизнь спотыкался об эти слова, и я хочу, чтобы ты хотя бы начал с правильного места.

— Хорошо.

— Он не сказал: хорошо, что вы плачете.

Я поднял голову.

— Не сказал?

— Нет. И это первое, что путают. Люди слышат «счастливы плачущие» и думают, что Бог считает горе полезным. Что нам, мол, нарочно даётся боль, чтобы мы стали лучше.

— А это не так?

— Это не так. Он нигде и никогда не говорил, что горе — это хорошо. Он Сам плакал, Давид. Я расскажу тебе об этом дне, когда дойдём.

Я не выдержал:

— Он плакал?

— Плакал. При всех. Стоял и плакал.

Я попытался это представить и не смог.

— Тогда что Он сказал?

Дедушка развёл ладони, будто держал что-то на весу.

— Он сказал две части. Люди запоминают первую и забывают вторую. А главное во второй.

— Счастливы плачущие, — начал я.

— Ибо они утешатся, — закончил дедушка. — Вот. Слышишь? Утешатся. Не «утешены». Не «им хорошо сейчас».

— Это про потом?

— Это про потом.

Он опустил руки.

— Он не сказал женщине, потерявшей ребёнка: тебе не больно. Он сказал ей: тебе не навсегда.

Я долго молчал.

Мне понадобилось время, чтобы это уложилось.

— Всё равно непонятно, — сказал я наконец. — Почему тогда «счастливы»? Можно же было сказать просто: «плачущие утешатся». А «счастливы» зачем?

Дедушка усмехнулся.

— Ты въедливый. В твоём отце этого не было.

— Дедушка.

— Хорошо. — Он потёр колено. — Давай зайдём с другой стороны. Скажи мне, кто в нашем селении никогда не плачет?

Я стал думать.

— Ну… сильные. Мужчины.

— Мужчины плачут, Давид. Просто не при тебе.

Я задумался снова.

— Тогда… маленькие дети?

— Маленькие как раз плачут больше всех.

Я сдался.

— Не знаю.

— Я тебе скажу, — сказал дедушка. — Никогда не плачет тот, кто решил, что у него всё в порядке.

Он смотрел в огонь.

— Есть такие люди. Я сам был таким полжизни. У него всё хорошо. Дом стоит. Дело идёт. Он поститься не забывает. Он даже беднякам подаёт. Он честно уверен, что ему ничего не нужно.

— Разве это плохо?

— Это очень удобно, — сказал дедушка. — И это очень страшно.

— Почему страшно?

Дедушка повернулся ко мне.

— Потому что такому человеку нечего дать Богу.

Я не понял.

— Как это нечего? У него же всё есть.

— Вот именно. У него всё есть. — Дедушка постучал палкой по земле. — Давид, представь. Приходит к тебе человек, у которого руки полны. В одной руке хлеб, в другой кувшин, под мышкой ещё что-то. И ты хочешь дать ему подарок. Куда ты его положишь?

Я представил.

— Некуда.

— Некуда, — повторил дедушка. — А теперь представь другого. Он стоит с пустыми руками.

Я кивнул медленно.

— Вот тебе и первые слова, — сказал дедушка. — Счастливы нищие духом.

— Это которые бедные?

— Не которые бедные деньгами. Которые знают, что у них пустые руки перед Богом. Богатый может это знать. Нищий может этого не знать и злиться на весь свет. Дело не в кошельке.

Он помолчал.

— Понимаешь теперь, почему рядом стоят нищие духом и плачущие?

Я стал соображать вслух:

— Потому что… тот, кто плачет, он тоже… у него руки пустые?

Дедушка кивнул.

— Горе, Давид, отбирает всё враньё. Человеку, у которого настоящая беда, вдруг становится всё равно, что о нём подумают соседи. Он перестаёт делать вид, что у него всё хорошо. Он в этот момент честный.

— И поэтому счастливый?

— И поэтому ближе.

— Ближе к чему?

— К Тому, Кто может его утешить.

Огонь опустился. Я подложил веток.

— Дедушка, а Мариам? — спросил я. — Ей же так и не вернули ребёнка.

Дедушка ответил не сразу.

— Не вернули.

— Тогда где утешение?

— А вот это, — сказал он, — самый честный вопрос, который человек может задать Богу. И я не буду тебе врать, что у меня есть на него лёгкий ответ.

Он выпрямился и посмотрел на звёзды.

— Я скажу тебе то, что знаю сам. Он обещал не то, что мы придумываем.

— А что?

— Мы придумываем, что Бог придёт и сделает так, будто беды не было. Он обещал другое. Он обещал, что придёт день, когда беды не будет. Совсем. Ни у кого.

Я приподнялся на локте.

— А когда?

— Об этом будет вся третья часть моего рассказа, Давид, и до неё нам с тобой ещё далеко. Я расскажу тебе про старика Иоанна и про то, что он увидел на острове. Там есть одна строчка, ради которой стоит дожить до конца.

— Какая?

Дедушка помолчал.

— Больше не будет смерти.

Ветка стрельнула искрой.

— И не будет плача, — договорил он. — И Он отрёт всякую слезу с их глаз.

Я лежал и смотрел вверх.

— Дедушка.

— М-м.

— А ты плакал когда-нибудь?

Я спросил и сразу испугался.

Дедушка ответил очень спокойно.

— Да.

— Когда?

Он смотрел в огонь.

— Два года назад.

Я замер.

Я понял, о чём он.

Бабушка умерла позапрошлой зимой. Я помню плохо: помню, что в доме было много людей, что мать всё время меня куда-то отсылала, и что дедушка сидел на полу и не вставал.

— Я плакал не тогда, — сказал дедушка, будто услышал мои мысли. — При людях я держался. Я плакал потом, весной, когда стал чинить крышу и нашёл её сандалию за балкой.

Мне стало трудно дышать.

— И ты был счастливый? — спросил я.

Я не хотел, чтобы это прозвучало дерзко. Оно само так вышло.

Дедушка не обиделся.

— Нет, — сказал он. — Я был раздавленный.

Он повернул голову ко мне.

— Но я скажу тебе, Давид, что случилось той весной. Я сидел на крыше с этой сандалией и первый раз в жизни говорил с Богом не так, как в синагоге.

— А как?

— Как есть. Я Ему всё сказал. И плохое сказал.

— И что?

— И ничего не изменилось. Крыша не починилась. Бабушка не вернулась.

Он замолчал так надолго, что я решил — конец.

— И всё-таки я слез с этой крыши другим человеком, — сказал он. — Я не могу тебе это объяснить. Я могу только сказать, что не был один.

Костёр горел ровно.

— Вот что такое утешатся, — сказал дедушка. — Это не значит «перестанете горевать». Это значит «к вам придут».

Я лежал и думал.

— Дедушка.

— Что.

— А я почти не помню бабушку.

— Знаю.

— Мне из-за этого стыдно.

Дедушка протянул руку и накрыл ладонью мою ногу поверх плаща.

— Не надо стыдно, — сказал он. — Тебе было девять. Я тебе про неё расскажу. Не сегодня.

— Ты всё время говоришь «не сегодня».

— Я старый и жадный, — сказал дедушка. — Если я расскажу тебе всё сразу, о чём мы будем говорить завтра?

Я засмеялся, и от этого смеха внутри стало легче, хотя ничего не изменилось.

— А завтра о чём?

— Завтра о странном, — сказал дедушка. — Потому что дальше на том склоне Он повернулся к нам — к нам, Давид, к людям, которые сидели на траве, у которых ничего не было, — и сказал такое, чего я не понял вообще.

— Что?

Дедушка подтянул плащ и закрыл глаза.

— Он сказал: вы соль земли.

— Соль?

— Соль. И ещё Он сказал, что мы свет.

Я сел.

— Дедушка!

— Спи, Давид.

Глава 10. СОЛЬ И СВЕТ

В тот вечер мать положила нам в узел кусок овечьего сыра.

Это было редкостью, и я нёс его всю дорогу так осторожно, будто нёс яйцо.

Когда мы сели у костра, дедушка развязал узел, отломил мне кусок, и я сразу сунул его в рот целиком.

И сморщился.

Сыр был пресный.

— Забыла посолить, — сказал дедушка. — Такое бывает.

Он полез за пазуху и достал маленький кожаный мешочек. Я знал этот мешочек. Дедушка всегда брал его в поле.

Он развязал шнурок, взял щепоть и посыпал мой кусок.

Я откусил снова.

И это был совсем другой сыр.

— Вот, — сказал дедушка. — Теперь можно начинать.

Я не понял.

— Что начинать?

— Разговор.

Он положил мешочек между нами, на камень.

— Давид, скажи мне: ты когда-нибудь ел соль просто так?

— Ел, — признался я. — Один раз лизнул.

— И как?

— Плохо.

— Плохо, — согласился дедушка. — Сама по себе соль невкусная. Её никто не ест ложкой. И всё-таки без неё пресно всё.

Он поднял мешочек и взвесил его на ладони.

— Знаешь, сколько это стоит?

Я пожал плечами.

— Мешочек с ладонь, — сказал дедушка. — А я за него отдал столько же, сколько за два дня работы поденщика.

Я вытаращил глаза.

— За соль?

— За соль. Ты просто не думал об этом никогда, потому что она у нас всегда есть. А теперь подумай. Без соли рыбу из Галилеи невозможно довезти до Иерусалима. Она сгниёт на второй день. Всё моё дело, Давид, вся моя торговля, весь мой дом — всё это стояло на соли.

Он высыпал несколько крупинок себе на ладонь и наклонил её к огню. Крупинки блеснули.

— И вот теперь я скажу тебе, что Он сказал нам на том склоне.

Я замер.

— Он посмотрел на этих людей. На рыбаков, на крестьян, на женщин с детьми, на больных, которых принесли на одеялах. На меня. И сказал: вы соль земли.

Я ждал продолжения.

Продолжения не было.

— И всё? — спросил я.

— Ты всё время спрашиваешь «и всё», — усмехнулся дедушка. — Давид, ты понимаешь, что Он сказал?

— Не очень.

— Тогда давай медленно.

Он ссыпал крупинки обратно в мешочек.

— Кто сидел на том склоне? Никто. Люди, у которых нет имени. Ни один из них не мог войти в Иерусалиме в дом первосвященника. Их бы не пустили дальше двора.

— Ну да.

— И вот таким людям Он говорит: вы — то, без чего всё сгниёт.

Я подумал.

— Дедушка, а это точно про них? Может, Он про Себя?

— Хороший вопрос, — сказал дедушка. — Нет, Давид. Он сказал «вы». Я это очень хорошо помню, потому что у меня тогда всё внутри перевернулось.

— Почему?

— Потому что за три дня до этого меня в Капернауме обозвали иудейским ослом. И я это проглотил. А тут сижу на траве и слышу, что я соль земли.

Я засмеялся.

Дедушка тоже усмехнулся, но потом стал серьёзным.

— И тут же Он сказал вторую вещь. Которая мне сначала не понравилась.

— Какую?

— Он сказал: а если соль потеряет силу, чем сделаешь её солёной? Она уже ни на что не годна, разве что выбросить под ноги людям.

Я нахмурился.

— Разве соль может стать несолёной?

— У нас — может, — сказал дедушка. — Ты знаешь, откуда берут дешёвую соль?

— Из моря?

— Из Солёного моря. Того, что на востоке, куда стекает Иордан. Там на берегу выпаривают воду, и получается не чистая соль, а смесь. Соль вперемешку с камнем и с горькой пылью. Если такой мешок полежит в сырости, соль вымоется, а порошок останется. С виду он такой же белый. А толку в нём нет.

— И что с ним делают?

— Высыпают на дорожку перед домом, чтобы не росла трава. По нему ходят.

Я представил себе белую пыль под ногами.

— Дедушка, а как человек может стать таким?

Дедушка долго молчал.

— Знаешь как? — сказал он наконец. — Незаметно.

Он подобрал палку и стал водить ею по земле.

— Не бывает так, чтобы человек утром проснулся и решил: сегодня перестану быть солью. Это как с тем мешком в сырости. Год за годом. Один раз промолчал, когда надо было сказать. Другой раз прошёл мимо. Третий раз объяснил себе, почему так можно.

Он поднял на меня глаза.

— И потом однажды смотришь — вроде всё то же самое. Тот же человек, тот же дом, та же синагога по субботам. А соли нет.

Мне стало не по себе.

Я вспомнил, как он рассказывал про своего друга. Про то, как замолчал.

Дедушка, кажется, понял, о чём я подумал, потому что сказал:

— Да. Я тоже об этом вспомнил.

Он бросил палку в огонь.

— А потом Он сказал третье. И вот тут я, Давид, поднял голову.

— Что Он сказал?

— Вы свет мира.

Я посмотрел на огонь.

Наш костёр был маленький. Круг света кончался в четырёх шагах.

— Как мы можем быть светом? — сказал я. — Свет — это солнце.

— Он сказал не про солнце.

Дедушка показал рукой вниз, туда, где в темноте лежало селение.

— Смотри.

Я повернулся.

Внизу, в чёрной чаше долины, светились маленькие рыжие точки. Их было немного, десятка полтора. Вифлеем стоит на холме, и снизу его видно издалека, а сверху видны окна.

— Он сказал: не может укрыться город, стоящий на верху горы.

Я смотрел на огоньки.

— И ещё Он сказал: и зажегши свечу, не ставят её под сосуд, но на подсвечник, и светит всем в доме.

Я усмехнулся.

— Ну это глупо, конечно. Кто же ставит светильник под горшок.

— Никто, — сказал дедушка. — В том и дело. У нас в доме одна комната и один светильник. Ты сам знаешь, как мать его ставит.

— На выступ в стене. Он маленький, а видно всё.

— Вот. Один маленький огонёк на всю комнату. Не потому что он сильный. А потому что стоит на месте, где его не заслоняют.

Я думал.

— Дедушка, я всё-таки не понимаю. Позавчера ты сказал, что Он назвал нас нищими. У которых пустые руки. А теперь мы соль и свет. Это же противоположное.

Дедушка повернулся ко мне всем телом.

— Давид.

— Что?

— Ты сейчас нашёл узел, который люди развязывают всю жизнь.

Я не знал, гордиться мне или пугаться.

— И как его развязать?

— А ты посмотри на светильник, — сказал дедушка. — В нём есть свет?

— Есть.

— Он его сам делает?

Я подумал.

— Нет. Там масло. И фитиль.

— А масло откуда?

— Кто-то налил.

Дедушка кивнул медленно.

— Вот тебе и весь узел. Светильник не источник. Он не гордится тем, что светит. Он просто стоит на видном месте и не мешает.

Он показал на мешочек с солью.

— И соль не гордится. Соль вообще не видно в еде. Её никто не хвалит. Хвалят хозяйку.

Я долго молчал.

— И знаешь, чем Он это закончил? — сказал дедушка. — Вот на этих словах я тогда впервые понял, что Он говорит не о нас.

— А о ком?

— Он сказал: так да светит свет ваш перед людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и прославили Отца вашего Небесного.

Он посмотрел на меня.

— Слышишь? Не «чтобы хвалили вас».

Я повторил про себя эти слова.

— Дедушка, а Он часто так говорил? Отец?

— Постоянно, — сказал дедушка. — И вот к этому, Давид, я привыкал дольше всего.

— Почему?

Дедушка ответил не сразу.

— Потому что я вырос как все. Бог — это Тот, Кто на горе Синай, в громе и дыму. Тот, Кого нельзя называть по имени. Тот, к Кому в Храме входит один человек один раз в год, и то со страхом.

Он замолчал.

— А Он сидел на траве среди больных и говорил: Отец ваш.

Костёр почти прогорел. Внизу погасли два окошка из пятнадцати.

— Дедушка.

— М-м.

— А что было дальше? Ну там, на склоне.

— Дальше стало трудно, — сказал он. — Пока Он говорил про соль и свет, всем было хорошо. Люди улыбались. Кто-то даже начал подсказывать соседям, кивать: слышишь, это про нас.

— А потом?

— А потом Он сказал: вы слышали, что сказано — око за око и зуб за зуб. А Я говорю вам: не противься злому.

Я приподнялся.

— То есть как не противься?

— Он сказал: если тебя ударят в правую щёку, поверни к нему и другую.

Я сел совсем.

— Дедушка, это невозможно.

Дедушка лёг на бок и подтянул плащ.

— Вот теперь я вижу, что ты меня внимательно слушаешь, — сказал он. — Об этом завтра.

— Ну дедушка!

— Спи, соль земли.

Глава 11. ЕСЛИ ТЕБЯ УДАРИЛИ

Дедушка заметил мою руку сразу.

Я думал, в темноте не видно. Но он взял меня за запястье, повернул кисть к огню и посмотрел на сбитые костяшки.

— Ефрем? — спросил он.

— Откуда ты знаешь?

— Из вас двоих больше не с кем.

Я выдернул руку.

— Он первый начал.

— Не сомневаюсь.

— Он сказал, что мой отец… — Я запнулся. — Он сказал плохое про отца.

Дедушка не стал спрашивать что.

— И ты его ударил.

— Я его ударил, — сказал я. — И правильно сделал.

Я ждал, что он начнёт меня отчитывать. Мать бы уже отчитывала.

Дедушка молча положил в костёр ветку.

— Ты вчера сказал «это невозможно», — произнёс он. — Про щёку.

— Сказал.

— А сегодня показал, насколько невозможно.

Я почувствовал, что у меня краснеют уши.

— Дедушка, но нельзя же…

— Подожди, — сказал он. — Не оправдывайся. Давай сначала я тебе объясню, что Он на самом деле сказал. А потом ты будешь спорить сколько хочешь.

Он подтянул к себе больную ногу.

— Начнём с того, что было раньше. Ты слышал: око за око, зуб за зуб?

— Слышал. Это в законе.

— Это в законе, — кивнул дедушка. — А теперь скажи мне, как ты понимаешь эти слова.

Я подумал.

— Ну… если тебе выбили зуб, ты имеешь право выбить зуб в ответ.

— Так думают все, — сказал дедушка. — И все ошибаются.

Я поднял голову.

— Давид, представь, что закона нет вообще. Совсем. Ефрем толкнул тебя. Ты его ударил. Его брат ударил тебя палкой. Твой отец пошёл к его отцу. Чем это кончается?

Я знал, чем.

У нас в позапрошлом году две семьи в соседнем селении дошли до того, что сожгли друг у друга овин.

— Плохо кончается, — сказал я.

— Очень плохо, — сказал дедушка. — Человек так устроен: если ему выбили один зуб, он хочет выбить два. Это называется месть, и у неё нет дна.

Он показал два пальца.

— И вот приходит закон Моисея и говорит: стой. Око за око. Не два ока за одно. Не весь род за одного. Ровно столько, сколько тебе сделали, и ни на волос больше.

Я моргнул.

— Это… это чтобы меньше?

— Это чтобы меньше, — сказал дедушка. — Люди читают эти слова как разрешение мстить. А они были поставлены, чтобы месть остановить. Это была стена, Давид. Через неё нельзя было перелезать.

Я никогда об этом так не думал.

— И вот Он сидит на склоне, — сказал дедушка, — и говорит: вы слышали, что сказано, око за око. А Я говорю вам…

Он замолчал.

— Понимаешь, что тут произошло?

— Что?

— Так не говорил ни один учитель. Никогда. Учитель у нас говорит: рабби такой-то толковал так, а рабби такой-то этак. Он опирается на тех, кто был до него. А Тут сидит человек и говорит: а Я говорю вам.

Я похолодел.

— Как будто Он выше закона?

— Как будто закон — Его.

Дедушка сказал это тихо.

— Я тогда не понял. Но я запомнил, как у меня по спине пошёл холод. И я оглянулся посмотреть, слышат ли другие то же самое.

Он поворошил угли.

— А потом Он сказал про щёку. И сказал вот как: кто ударит тебя в правую щёку, обрати к нему и другую.

— Ну вот, — сказал я. — Это и есть невозможное.

— Давид, встань.

Я удивился, но встал.

— Ударь меня в правую щёку. Не по-настоящему. Покажи.

Я протянул руку и остановился.

— Что не так? — спросил дедушка.

Я попробовал ещё раз и опять остановился.

— Неудобно, — сказал я.

— Почему?

— Я правша. Мне до правой щеки надо… — Я показал. — Или наотмашь тыльной стороной.

Дедушка кивнул медленно.

— Вот. Садись.

Я сел, ничего не понимая.

— Давид, в правую щёку не бьют кулаком. В правую щёку бьют вот так, тыльной стороной руки. И это не драка.

— А что?

— Это оскорбление. Так бьёт хозяин раба. Так бьёт римлянин иудея. Так бьёт человек, который считает, что ты ниже его. Ударить кулаком — значит признать в тебе равного. А тыльной стороной — значит сказать: ты никто.

Я почувствовал, как у меня сжались челюсти.

— И Он велел терпеть?

— Он велел повернуть вторую.

Дедушка подался вперёд.

— Подумай, что происходит, если ты поворачиваешь вторую щёку. Тебя ударили, чтобы ты стал маленьким. Ты не убежал. Ты не ударил в ответ. Ты стоишь и смотришь на него.

Я представил.

— Ему станет неудобно, — сказал я медленно.

— Ему станет очень неудобно, — сказал дедушка. — Потому что второй раз так уже не ударишь. Придётся или бить как равного, или отойти.

Я сидел и переваривал.

— Это не трусость, — сказал дедушка. — Давид, я хочу, чтобы ты услышал это сегодня и запомнил на всю жизнь. Он не сказал: будь тряпкой. Он не сказал: пусть с тобой делают что хотят. Он сказал: не становись таким, как тот, кто тебя ударил.

— Почему?

— Потому что если ты ответишь тем же, вы станете одинаковыми. Он ударил — и ты ударил. Всё. Вас двое, и вы больше не отличаетесь ничем.

Я вспомнил Ефрема, лежащего в пыли, и своё лицо в тот момент.

Мне это не понравилось.

— А дальше Он сказал про плащ, — продолжал дедушка. — Если кто захочет судиться с тобой и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду.

— Так нельзя, — сказал я. — Плащ нельзя забирать. В законе написано, что плащ надо вернуть до заката, потому что человеку в нём спать.

— Правильно. Ты внимательно слушал в синагоге.

— Тогда почему Он так сказал?

— Потому что Он сказал: отдай сам. Не «пусть отберут». Отдай сам. Разница между «у меня взяли» и «я отдал» — это вся разница на свете, Давид.

Он помолчал.

— А потом Он сказал самое трудное. И вот тут склон загудел.

— Что?

— Он сказал: кто принудит тебя идти с ним одно поприще, иди с ним два.

Я не сразу понял, а когда понял — вскочил.

— Это про солдат?

— Это про солдат.

Я знал этот закон. Его знает каждый мальчишка у нас. Римский солдат может остановить любого на дороге и заставить нести свою поклажу. Одну милю. Он не обязан спрашивать. Он не платит.

— И Он велел нести две? — сказал я. — Дедушка, да их и одну-то…

— Я нёс, — сказал дедушка.

Я замолчал.

— Расскажи.

Дедушка долго смотрел в огонь.

— Это было на дороге под Иерихоном. Мне было двадцать с чем-то, ещё до всего. Их шло четверо. Один поставил мне на плечи мешок и показал пальцем вперёд.

— И что ты?

— И я понёс.

— А он?