Сказки безбрежного леса

Бертрам, рассудив здраво, что странник так просто не отвяжется, да и предприятие вполне могло ещё выгореть, открыл серебряную фляжку, где хранил остатки надежды и вылил ровно половину от имеющегося. Целую половину! Как же так? Ею можно было упиваться не один день, неделю, не меньше! А сейчас вся эта драгоценная влага ушла в песок. Не хватит её, совершенно не хватит для семечка. А вот сделать пару освежающих глотков – того уже не случится. Всё зря, чертовски зря! – примерно так думал в тот момент Бертрам, но вслух сказал другое.

– Будем надеяться…

И надежда оправдалась. Через каких-то пять секунд проклюнулся росток, и был он совсем не зелен и не бордов, и не был он окрашен никаким другим природным цветом, а был стальной, как по наружности, так и по содержанию. Через следующие десять секунд он вымахал по пояс, чуть не оцарапав замершего в восхищении Яркого Ворона топорщащейся металлическими лезвиями цветочной головой. Далее, с тем же периодом в десять секунд стали проявляться в набухшем незрелом ростке удивительные, не свойственные ни одному природному созданию черты: то округлится колёсико, то проступит чудной игрушечный руль, то цепь, еще пока не посаженная на беззубые звездочки, шевельнётся в резиновой листве, то колкие, пока еще безобидные, но уж вовсю готовящиеся встать на положенное место спицы ощерятся своими игрушечными копьями на зрителей, тем самым говоря: не трожь малютку, пока не вызрела, а уж, как дозреет, тогда и срывай, колеса надувай и кати куда надумал. Зрители и не собирались срывать недозрелое чудо, а только безмолвно наблюдали за тем, как зарождалась новая велосипедная жизнь.

– Это мой велосипед, хо-хо! – заворожённо прошептал Бертрам. – Но какой же он маленький. – Затем опомнился, подобрал отвисшую челюсть, для приличия пару раз фыркнул – что же без дела пропадать замечательному шнобелю – и сказал неожиданно резко, даже как-то обреченно: – второй мне ни к чему, мне бы с первым совладать.

Но странник и не думал дарить ворону очередной велосипед. Он нужен был только для эксперимента. Этот экземпляр должен был пройти все стадии созревания, а в дальнейшем, поспев и отвалившись от металлического стебля, очень быстро прожить свою коротенькую жизнь, тем самым раскрыв невольным натуралистам все свои вело-тайны. А в особенности ту, которую подразумевал в нём рассказчик.

– Зачем это? – с тревогой спросил Бертрам. – Мне не хотелось бы видеть, как стареет мой друг, а тем более умирает. Можно ли обойтись без этого?

– От меня уже ничего не зависит, осталось только смотреть. Иначе вы никогда не узнаете самую большую его тайну.

Бертрам горестно кивнул, не забыв обреченно хлюпнуть носом. Всё это, мой злой доктор, не хо-хо.

А вызревший плод тем временем отделился от успевшей покрыться ржавой коркой веточки, загарцевал, как если бы обладал собственным разумом и волей, пошел в присед – разминал пантографические механизмы, взметавшие его на высоту полноценного двухэтажного дома, да с потолками в два человеческих роста, да с ажурной пухленькой крышей. В общем так высоко, что и не зачем бы, а вот имелась такая особенность. И зачем велосипеду быть таким уродцем, когда можно просто катить на своих двоих? – подумал странник, но ничего не сказал, а продолжил смотреть. И правильно сделал, потому что ответ скоро нашелся. Вернее, велосипед дал его сам.

Вся молодая, озорная, полная играющих и кипящих жизненных соков конструкция, уже успевшая утвердится на высоте вдруг рухнула вниз, но не осталась недвижно пребывать на новом месте, а расправила неизвестно откуда появившиеся крылья.

– Ох, хо-хо! – простонал Бертрам.

– Ха! – победоносно воскликнул странник.

Но больше никто не посмел издать ни звука. Оба продолжили бездыханно взирать на разворачивающееся представление.

Велосипед, завращав педалями, покатил по вязкому песку. Если бы не гигантские крылья, с каждым новым взмахом всё больше и больше отрывавшие его от земли, то наверняка ушел бы туда по руль. А так он, лишь изредка, легонько касаясь барханов колесами, несся над пустошью, как очумевший от голода коршун, готовый набросится на первый встречный трупик тушканчика, а если не будет такого, то раздерёт в клочья и живого. Велосипед, откликаясь на мимолетную фантазию рассказчика – «обернулся» на зрителей, и, кажется, как-то плотоядно улыбнулся. Странник улыбнулся ему в ответ. Да уж, ты, парень, тот ещё фрукт.

Фрукт, не желавший больше скрести пузом о землю, взмахнул крыльями сильней обычного, и оттого взлетел так высоко, что скрылся за низким облаком. А потом, нарезвившись в неведомых далях, напорхавшись в запредельных высях, камнем рухнул на землю. Но остался цел, потому что затормозил перед приземлением. Он совсем не собирался разбиваться, а лишь хвастливо демонстрировал свои возможности примолкшей в восхищении публике. Велосипед был молод, силён и полон неуёмной, жаждущей неба жизнью.

Но вдруг что-то произошло. Что-то жуткое сделалось во внутренностях до того идеального крылатого аппарата. Металлическое оперение стало осыпаться, как листва по осени, красочный слой растрескался и разлетался пестрой стружкой. На раме появились вздутия и наплывы, как если бы это был человек, стремительно переходящий из молодости в ту самую пору, когда рамы уж больше не тонки, не изящны и вовсе не соблазнительны, а вызывают отвращение своей одутловатостью, бесформенностью и морщинистостью. Велосипед постарел.

Вот уже он совсем древний старец. Крылья его, лишенные прежнего стального оперения, безжизненно волочатся за еле катящимся скрипучим тельцем. Еще миг и велосипеда не стало.

Бертрам плакал. Тихо, без рыданий, скромно утирая платочком раскрасневшиеся глаза, совсем позабыв о клюве-носе, из широких ноздрей которого текло обильно, не сдерживаясь, как в последний раз.

– Зачем вы мне это показали? – безжизненно проговорил он. – Мне больно видеть, как умирает мой друг.

– Что же ты раскис, Ярворчик? – невесть откуда взявшийся веселый тон странника, можно сказать даже какой-то карнавальный, разительно отличался от траурных завываний ворона. – Брось, это не твой велосипед только что дал дуба. Разве не помнишь, что это все шаманство, колдовство? А твой дружок жив-здоров, ждет тебя вон там.

Странник театральным жестом указал на стоявший на рельсах велосипед.

Бертрам, издав самое настоящее «Каррр!», кинулся к своему обездоленному транспорту, стал гладить его, даже целовать, выговаривая жаркие признания, какие другой любовник не найдет в себе силы зародить, и уж тем более выказать с подобной же горячностью и чистосердечием. Он прямо-таки повис на велосипеде, не желая выпускать из объятий обожаемого друга.

И тут что-то щелкнуло в стареньком аппарате. Велосипед опять взметнулся на верхотуру, унося с собой зазевавшегося хозяина, но пробыл там совсем недолго, потому что в другое мгновение из переплетений реечек, тросиков и стальных лент выпрыгнули два мощных крыла – совсем такие, какие были у прежнего «демонстрационного образца», мгновение назад скоропостижно скончавшегося. И понесли они одуревшего от счастья Бертрама в небеса.

– Хо-хо, мой дорогой до-о-октор, – кричал он радостно и звонко, – спасибо вам, спасибо!

4

Бертрам улетел. Казалось так давно, что уж не стоило вести счет дням, прошедшим с того момента – неприлично много их набиралось, а вот если кто-то, все же, потрудился бы это сделать, то с удивлением признал бы, что случилась с миром какая-то странность. И заключалась она в том, что, не смотря на все чувства, уверено заявляющие о беспрерывности и скоротечности времени, дни, как и более мелкие его составляющие – часы с минутами – никуда не убывали, а топтались на месте, всем своим деловым видом показывая какие они занятые и бойкие ребята, мол спешат и мчатся они, как и встарь, неудержимо, будто это не с ними, трудягами, стряслась беда, а с невнимательным и вздорным наблюдателем.

Не тот нынче наблюдатель пошел, ох, не тот! Здесь ему время остановилось, там ему дорога бесконечная. Скажешь ещё вороны над пустошью на крылатых велосипедах парят? Уморил, на повал убил, шутник! Рассказывай свои небылицы кому-нибудь другому, а нас, часиков да минуток, оставь в покое. Нам ещё в дни слагаться. Отстань, назойливый человечек, заняты мы!

Странник и не думал беспокоить ворчунов, пускай болтают хвастуны и лицемеры, что им в голову взбредет. Но бесконечный, бескрайний безбрежный день, тем не менее, не думал завершаться. К тому же замер он, как на зло, в самом прескверном зените, когда всякий ценящий свою жизнь обитатель пустошей стремился укрыться от назойливых солнечных лучей то под камушком, то в тени кустиков. Когда светило, уж заполучив неосторожную животину себе в душные объятия, в мгновение ока сотворяло с ней страшное, да пострашней любого ночного бандита, потому что было яростно, неугасимо, вечно.

Странник напоил Участь, которая почти оклемалась после волшебной таблетки, выпил сам, разделил с ней остатки прихваченной с обеда «небесной» буженины. Эх, разлечься бы сейчас в густой тени, – подумал странник, но не стал тревожить непочатые короба с придумками, чтобы организовать соответствующее требуемой тени раскидистое дерево. Не так уж много их осталось – придумок этих. А соорудить новые, если подступит беда, будет не с руки. Рассказы так не сочиняются, им зернышко подавай, поливку, подкормку, а потом еще время удели – всё как с любым растеньицем. Поэтому, кинься так куда-нибудь неподготовленным, то может готовой идейки не оказаться под рукой. Крепись, Участь, будет тебе деревце, но попозже! Ты нынче крепенькая, и не такое перенести сможешь. А со мной уже всё понятно. Какой есть доплетусь, а нет, так оставь меня, моя верная подруга!

– Пойдем, – привычно бросил странник вместо той околесицы, что секунду назад пришла на ум. Или не секунду? Похоже было, что длилась она куда как дольше положенного, больше напоминая пару минут. Собака же, благожелательно выслушав этот длиннющий монолог из одного слова, всё же не сдвинулась с места, а уставилась в ту сторону, откуда они пришли.

– Что там, Участь Роковна? – Так уважительно, хоть и в шутку, странник называл предупредительную Участь, когда она совсем зазнавалась и, учуяв малейшую, не стоящую никакого внимания опасность, типа тех самых укоризных змеек, преграждала собою дальнейший путь, протестуя лежачей забастовкой, нудно, настырно выла и облаивала несмышлёного человека, не умеющего загодя оценить грозящую опасность. – Нам надо идти, а ты опять за своё.

Но собака была непреклонна. Она не стала ждать, когда же хозяин наконец сообразит, что нужно бежать, а кинулась к нему и стала тянуть прочь от железной дороги. Прям так – ухватилась зубами за штаны и нежно, но настойчиво повела, как несмышленого малыша за собой.

– Куда же? Куда ты меня тащишь, вздорная мадама? – посмеиваясь, говорил он собаке.

Собака же, поддавшись животному страху, зубы не разжимала, штанину не отпускала, дрожа от волнения и нехорошего предчувствия продолжала свой скорбный труд. Не противься, дурак, – будто слышалось в её озабоченном рыке, который больше походил на хрип, – для тебя же стараюсь. Чую я беду.

И беда, действительно, могла приключиться с друзьями, не уберись они вовремя с рельсов.

Грохоча и повизгивая, выдувая черные трубные пары, мимо пронесся поезд. Но совсем не обычный, как те, что помнил странник – узенькие, с унылыми окошечками, с утлой дверцей, и не дверцей совсем, а, считай, люком, а был это целый дом на колесах: с парадным колонным подъездом и мраморной щербатой лесенкой, что почти скребла по железным путям; далее шли три высоких этажа, то ли придуманных для каких-то гигантов, то ли для коротышек, желающих почувствовать себя гигантами; из пузатой, будто вспученной дрожжевой закваской крыши вырастала стройная башенка, обрамленная по краю зубцами. На самой её вершине кто-то стоял. Рассмотреть его было невозможно, но страннику показалось, что было у него что-то в руках. И на миг это что-то оказалось ружьем, но тут же нелепый страх прошёл, оставив странника пребывать в задумчивости и удивлении от увиденного дома на колесах. И был это не просто дом, не хибара, не избушка, не сараюшка, а целое поместье. Зачем приделывать к такой громаде колеса? Надо бы узнать у того странного человека, который держит в руках… Нет, глупости, не будет же он направлять на меня…

Ружьё! Это было самое настоящее ружье. Еще мгновение и раздался выстрел.

Пуля угодила в песок совсем близко от правой лапы Участи. Та по-бабьи взвизгнула, но отходить от взметнувшегося песчаного облачка не стала. И не такое она переживала за свою длинную собачью жизнь.

– Не стреляйте, – завопил не своим голосом странник, – мы безоружны, – а потом, чуть подумав, добавил – и безопасны.

И бесполезны. Так он никого не защитит. Если в тебя стреляют, то лучше убежать и найти укрытие, чем вступать в переговоры с любителем сначала пальнуть, а уж потом задавать вопросы.

– Мы простые путники, идём… – Странник не сразу смог продолжить, потому что, как оказалось, что до сих пор не понимал куда на самом деле они направлялись. – Пытаемся убраться из этих проклятых земель.

– Не выйдет, – раздался хриплый, иссушенный жгучим солнцем и продутый всеми восьмью ветрами голос. – Отсюда нет пути назад. Просто остановись и сдохни с достоинством.

Страннику категорически не понравились эти слова, даже не сказанные, а выплюнутые новым знакомым.

– Вас не учили вежливости? – начал свою наставительную речь странник. – Как же это неучтиво – сперва стрелять, а потом заводить разговор.

– Стало бы тебе легче, если бы я крикнул «Привет» и тут же всадил пулю в лоб? Был бы я тогда для тебя достаточно вежлив?

Странник замялся, не находя ответа, но всё же проблеял.

– Как-никак мы с вами здравомыслящие люди, и не хотим причинять никому необоснованного вреда…

– Необоснованного? Основание есть: убить тебя будет лучше для тебя же самого.

– Почему же так, когда я жить хочу? – мрачно поинтересовался странник.

– Потому что ты дурак, которому ещё невдомёк, что он уже труп, только пока живой.

Странник заколотил себя по ляжкам и бицепсам.

– Да ладно вам, в какую же нелепую игру вы играете! Вот он я, живой, ни разу не мертвый. Вот моя собака, она тоже вся из себя живая.

Незнакомец на башенке примолк, будто обмозговывал неожиданное известие. Видно, до этого ему не попадалось живых, вот он и ерепенился. Но сейчас-то, когда было сказано и показано, что никакие они не мертвецы, он поймет свою ошибку и отведёт ружьё. Но тот, на миг опустив ствол, снова вскинул его и прицелился.

– Не-нет-нет, добрый хозяин, – зачастил странник, заслоняя собою заливающуюся лаем Участь, – мы живые, безвредные! Будь ты проклят, безопасные! – Последнее было сказано совсем без трепета, но с великой злостью на неисправимого дурака, который из-за неразумной своей уверенности готовился лишить путников жизни.

Прозвучал выстрел.

Странник зажмурился, затаил дыхание, не смея пошевелиться. Попал, злодей, точно попал, – металась в голове одинокая воспаленная мысль, – стоит мне только двинуться с места, как поваляться кишки из разорванного брюха. Но страшнее всего сделалось от мысли о смерти Участи. Всё человек может перенести, и даже собственная кончина не так ему печальна, как потеря единственного друга. Только бы меня, только бы меня, – молил неведомых властелинов этого мира странник. Но властелины не послушались. Пуля попала не в него.

Где-то сзади заскулила Участь, хоть, казалось, не от боли, но от ужаса. Кто знает этих собак – как они, на самом деле воют при смерти. Может именно так, как сейчас?

Странник обернулся. Перед ним стояла гора тухлого бесформенного мяса, перемешанная с древним истлевшим тряпьем. Когда-то это был человек, понял странник, но что делает этот безобразный труп здесь в пустоши, а тем более, прямо у него за спиной?

Участь, отошедшая от первого шока, залаяла уже требовательней, а потом и вовсе затарахтела воинственным надтреснутым рыком. И страшен он был не сам по себе, а оттого, что издавала его именно старуха, от которой не ждешь ничего, кроме ворчливого бормотания и слезливого лая.

Жива, глупенькая! Жива!

Странник, ничуть не пугаясь приближавшегося нечто, хоть и получившего пулю, но всё также неумолимо напиравшего, кинулся оттаскивать разбушевавшуюся защитницу.

Не время сейчас геройствовать, дорогая. Пожалей себя.

К тому же, что это за существо такое было, которому ни по чём пуля? Откуда оно взялось прямо у них за спиной? И кто этот стрелок? Он явно видел раньше этот ходячий кусок гнилья, поэтому так уверенно выстрелил.

– Отойди, молокосос, – только успел крикнуть хозяин поместья, как ружейный грохот в очередной раз прокатился по недвижимой, уснувшей летаргическим сном пустоши. Пуля попала точно в голову чудовищу, конечно, если то была голова. Оно отклонилось назад, качнулось на пятках, даже не пытаясь балансировать, и с мокрым всхлипом, как если бы это бугристое, аморфное, но все же тело было не из плоти, а из воды, рухнуло на спину. Тут же всё оно, до этого имевшее хоть какую-то форму, раскисло и стало быстро всасываться жадным до влаги песком, оставляя белеть на солнце груду хрупких косточек. – Так тебя, дрянина дерьмозадая, лужа соплей, а не монстр! Сдохни уже и больше не воскресай, мешок ты жареных какашек!

Странник медлил, не смел двинуться с места. Вдруг стрелок еще не закончил, и для него, что живой человек, что ходячий мертвец – всё едино. И тут он не преминет уложить второго нарушителя? Только нарушителя чего? Если спокойствия, то странник нисколько на дебошира и бандита не походил, если частной собственности, то домик тот прикатил по железке к нему сам. Никто не хотел никуда вторгаться.

Странник решил, что нужно бы просто безмолвно ретироваться, пока не стало поздно. Он двинулся. Его мигом настиг резкий оклик стрелка.

– Стой, гадёныш! Ты кто такой, и чего тебе от меня надо?

Странник замер, не смея противиться желанию человека с оружием, но отвечать не стал. Ему ровным счётом ничего не требовалось от безумца. О да, это был самый настоящий безумец, потому что зачастил он тут же о совсем диких глупостях.

– Зачем приперся ко мне? Коллекцию мою хочешь стырить? Вижу твои жадные глазюки. Чего молчишь? Вычислил я тебя, а, дырка на ножках? – он секунду подождал, не поинтересуется ли кто, отчего же «дырка», но не услышав нужного вопроса, все же ответил: – а потому что разворотит тебя моя пуля до нельзя, и ничего в тебе выше причиндал не останется, кроме дырки. Вот и будешь ты бегать и безголосо вопить «помогите мне, дырке на ножках, а то я совсем одырела!».

Участь озабоченно глянула на хозяина.

Хочешь я ему руку за такое отъем? – был в том взгляде вопрос.

Странник только мотнул головой и осадил жестом мстительную заступницу. Старушка с облегчением послушалась, высунула язык, коротко и часто задышав, и уставилась на небо. Видимо, гадала какая же очередная вкуснятина оттуда свалится на ужин.

– Куда ты идешь? – спросил хозяин поместья, уставив ружейное дуло на растерявшегося путника.

– Я толком и не знаю, – был краткий, но правдивый ответ.

– Ишачья сранина это, а не ответ. Думай другой! У тебя есть на это семь с половиной секунд.

Почему же именно семь с половиной? Почему не восемь, или шесть? А лучше десять. Ведь всегда дают ровное число.

– Ну что, надумал? – спросил стрелок через минуту. Через целую минуту! А ведь прошло в этой минуте не больше трех секунд, а уже округлилось все до шестидесяти.

Как же такое могло случиться? Ведь не закончился отведённый срок. И закончится ли когда-то? Не стукнет ли на седьмой секунде час, а еще через половину секунды год? Очень похоже на то.

– Почему так долго длится время? – неверным голосом спросил странник. – Твой срок еще не настал, а так много уже прожито.

Стрелок убрал оружие, но требовательный тон не сменил.

– Парень, я разве тебя об этом спросил? Не твоя сейчас очередь, а моя.

– Какая очередь?

– Спрашивать, бестолочь.

Странник ещё раз сказал, что не знает. Но потом вдруг напрягся, скривился в лице и что-то пробормотал под нос. И вполне смог бы его собеседник разобрать эти слова, но неожиданно налетел ветер и унес новорожденные слова. Слова, как показалось самому страннику очень важные, важнее всех до того говоренных. Но как же подло они были сорваны с его уст!

– Да будь ты проклят, – завопил дурным голосом хозяин поместья, – сатанинский пердеж, а не самум!

Странник невольно растянулся в улыбке, наконец поняв то, о чём уже давно сообразила старая премудрая Участь – ворчливый и злобливый хозяин поместья не был опасен. На самом деле он оказался радушным хозяином. Настолько, насколько может быть радушным злобный карлик по имени Скурк.

5

Жил он в своем поместье один, но так было не всегда.

– Звали мою жёнушку Ольха, Олечка, любимая моя, ненаглядная. – Скурк жадно отхлебнул из блюдца исходящий паром чай. – Жили мы ладненько, душа в душу. Я был добряком-великаном, а она ожившей загадкой, чистейшей, несравненной красотой. Таких женщин больше не сыщешь, даже если пересечёшь пустошь во всех её направлениях, даже если обогнешь безбрежный лес, либо насквозь его пройдёшь – всё не те будут попадаться, бабы да девки будут, а эта – красота. Тут не убавить, не добавить.

Скурк коротко и подозрительно глянул на гостя, который также пытался остудить невыносимо жаркий чай, и во взгляде этом читалось: только посмей вставить отсебятину, типа «была у меня одна знакомая», «а вот у моего дружка»… Странник не стал ничего вставлять, а только почтительно кивнул.

– Ты не думай, что когда я говорю «красота» – это так, от нечего делать, просто сильное словцо. Нет, тут другое.

Чай в блюдце у странника немного остыл, и можно было безопасно отхлебнуть. Но вдруг он показался совершенно безвкусным, будто бы и с намёком на прежний вкус, но был нынче какой-то невзрачный, совсем недалеко отстоящий от обычного кипятка.

– А ты думал! – Скурк подмигнул растерянному гостю. – Тебе здесь не тогда. А в этом здесь только сейчас и водится, а что ты в сейчас можешь выловить? Его в жизни совсем незаметно, в нем ничего толком не распробуешь. Всё всегда на потом переносится, как вкусы, так и любые другие радости, и только в этом самом потом наше счастье кроется. Понял? Поэтому пей, дрогой, и представляй, что ты уже там, тогда сидишь, с послевкусием на языке. И радость от чайка имеешь. Представил?

Странник вновь кивнул, но больше отпивать не стал.

– Вот и молодец, – продолжил Скурк. – Слушай дальше. Я про красоту тебе говорил. Не просто словцо это раде словца, а была Оленька истинной красотой, из многих мест отнятая. Погоди ты глаз щурить, рожа ты пустошная! Сейчас поймёшь, о чём толкую. Была у меня мамка, всем мамкам мать, боевитая, разухабистая, Великаншей Тив звали.Она, родив меня, поклялась землёю предков, что под корнями великих миро-держательных елей лежит, своею жизнею поклялась и счастье моё на кон поставила. А клятва та была страшна и исполниться задуманное вряд ли могло у обычного человека. Но Великанша Тив была не проста, умна сверх меры, хитростью сравнима с северными ветрами, что чудесным образом прорываются на знойный юг, не растеряев ни толики присущей им зяби. Вот такая была у меня мамка. Постановила она, что сын её единственный счастливым сверх меры стать должен. А вот через что мне такое счастье поиметь надлежало, то уж ей решать. Не мне же! Где это видано, чтобы великан сам себе счастливый билетик выписать был способен. Эх, выдала мне его мать.

Рассудила она здраво, этого ей было не отнять, что счастье каждого кроется в красоте. Только одному надо ею обладать, да побольше в закрома уложить, а другому и вида достаточно. Я, как не трудно догадаться, был из числа вторых. Чего? Смеёшься? Ну, смейся-смейся, а был я совсем другой – не чета нынешнему. Это сейчас я уродливая полушка, дрянной обрубок, огрызок дурошлепский, злобливец и самоед! Тошно мне до смеха, и от смеха уже тошнит. Так, что готовы нутря вывалится, а сам я вывернуться бы не прочь и шкуркой на солнышке запечься! А тогда, как-никак, другой был…