Сказки безбрежного леса

Участь радостно гавкнула, когда услышала, как рядом с ними что-то шлепнулось, подскочила и понеслась к тому самому камню, о котором упоминал странник, на котором, рассыпавшись на симпатичные куски, лежала изысканно приготовленная Неженка. Будто поджидавшая гостей пасть телушки растворилась, издав финальное укоризненное «ме-ме-ме», и оттуда симпатичной стопочкой вывалился порционно разделанный язык в лимонном соусе.

– Прошу к столу, моя милая Участь, – галантно поклонился странник счастливо пританцовывающей на месте собаке. – Приятного аппетита!

Они ели, они чавкали, бульоном запивали, соусом скворчали, мослы камнем разбивали, мозговую внутренность, в них сокрытую, на оливковом-то маслице томленую, чесночно-луковым одеяльцем укрытую, торжественными тимьяновыми веночками облагороженную, заглатывали в секунду, достаточную лишь для того только, чтобы просто сообразить, что во рту у них что-то съедобное, но никак ни для того, чтобы насладиться изысканным, никем еще в их мире не оценённым вкусом. Они жевали яростно, настойчиво, по-животному, хоть и жевать-то было нечего – телятина выдалась мягкая, будто вовсе не мясом была, а тем самым облачком, с которого свалилась капризная телушка.

Наелись скоро. Остатки решено было скормить коршунам. Правда таковых никто за всё время пути ни разу не видел. Но не был бы рассказчик рассказчиком, если бы не сочинил нужных персонажей. Те, осознав радость от вмиг обретенного бытия, огласили окрестности немузыкальными, полными неуёмного голода и детской вседозволенности криками и ринулись, совершенно не согласуясь с неприспособленной для того собственной физиологией, соколами вниз. Те, что не разбились, набросились на объедки, проглотили их в мгновение ока и улеглись на каменном столе, ныне используемом нахальными пернатыми обжорами в качестве ложа, да не просто ложа, а ложа для отдохновения, и не простого отдохновения, а именно после сытного, достойного древних царей пира.

Несчастные птицы вскоре издохли от заворота кишок, перед этим огласив Пустошь криком уже не радостным, но полным беспримерной тоски и грусти, как не странно не по скоропостижно оборвавшейся жизни, а потому что не смогут обжоры больше набить утробу и не испытают того волшебного блаженства, ради которого, собственно, были вызваны к жизни.

Странник, довольный завершением банкета, развернулся, чтобы ступить обратно на железнодорожные пути, и уже шагнул, уже было поднял голову, но увидел такое, чего вовсе не ожидал. От этого спёрло дыхание, всю его душу пробрало от неожиданности и омерзения. К нему тянули изломанные под самыми причудливыми углами, костлявые, где-то шипастые, где-то изодранные и даже стёсанные до сучков ветви-руки. Они почти подбирались к тому самому рельсу, на котором он сейчас стоял. Истощенные ломкие кусты, из которых произрастало жадное до плоти нечто, по форме напоминали людей. А может, это были именно люди, напоминающие кусты – не важно – все они в едином порыве, несомые накатывающей зеленой волной, стремились дотянуться до очумелого странника и оторвать от него кусок пожирнее.

Они пришли по его душу. Он во всём виноват, только он сам. Кто же его просил сочинять такой роскошный телячий пир? Нет бы придумал что-нибудь про утку, в полёте снёсшую пару яиц, которыми вполне могли наесться странник и его собака. Но нет же, ему непременно надо было блеснуть изобретательностью и остроумием. Теперь он расплачивался за свое самодовольство – ещё чуток и на него набросятся эти существа. Тощие, с голодными, пронзительными, наполненными ненавистью и нуждой человеческими глазами.

Участь, тут же сообразившая, что до добра это всё не доведет, поругиваясь, встала рядом хозяина и не отходила ни на пол шага. Мало ли что могут удумать эти подлые безумные кустики. Но почему они разозлились? Чего им не сиделось там у себя? Кстати, где было это самое «там»? Наверное, рядышком с «у себя», где же ещё. Не всё ли равно, думала она, откуда выползли эти палочники и веточники. Всех перекромсаю, если только сунутся к хозяину.

А хозяин тем временем успокоился, поняв, что всему виной были укоризные змейки, а не какое-то там проклятие или чудесное перерождение пустоши в безбрежный лес. Эти чертовы змеи, недавно сунувшиеся в их лагерь, изрядно покусали их. Остатки яда, пускай не смертельного, но, как видно вполне действенного, всё еще прибывали у них в крови и вызывали бредовые видения. Но у обоих сразу, у него и собаки? Этого не могло быть, они должны были страдать каждый по-своему, сообразно собственным мукам совести.

– Вот так загадка, моя дорогая, – обращаясь к собаке, задумчиво проговорил странник, – обязательно покумекаем над ней. – И уже решил продолжить путь, сошел с рельса, но тут один не в меру прыткий и мстительный кустик обвил его ногу лозой. Потянул. Странник удержался, но только в этот раз. В другой, когда осмелевшая лесная тварь дернула своим лассо, он потерял равновесие и свалился наземь. Правда не в возбужденно галдящий в ожидании кровавого жертвоприношения подлесок, а промеж рельсов. Но лодыжка его всё еще была скованна выпростанной чудовищной конечностью.

– Ньаааам-аааам, – прогудело хором кустистое воинство, явно желая отобедать нашпигованным нежнейшей телятиной, сдобренным адреналином и остальными изысканными гормонами страха и отчаяния человечком. – Давай нам ньааам!

Участь уже даже не гавкала, а выла, хрипела, слабенькими старушечьими челюстями грызла древесный силок, но ничего не помогало. Голодный куст медленно, но уверенно тянул добычу к себе.

Вот сейчас высунется его нога за рельс, а там её быстро оприходуют. Обглодают, прям как он обгладывал телячьи ребрышки. Не так он представлял свою смерть. Представлял… Представлял…

Вот неплохо было бы отгородиться от новых навязчивых знакомых непреодолимой стеной, подумал он.

Стена эта тут же упала с неба, перерубив любвеобильные отростки. Как, впрочем, с той же легкостью она могла отсечь ноги страннику, не подогни он их в последний момент. За новообразованной преградой завопили, заскреблись разочарованные агенты безбрежного леса, немного ещё побуянили и вскоре затихли, как если бы совсем исчезли.

А стена, что спасла жизнь страннику была совсем не обычной. Он оглянулся, но не нашел выхода. Ни в одной из четырех поверхностей, вставших вокруг него непроницаемой преградой, не было предусмотрено ни одной двери, даже самого ничтожного люка. Он был заперт в квадратном металлическом стакане. Скоро пустынное солнце поднимется высоко, запалит горячо и изжарит отгородившего себя от мира дурака почище, чем ту самую Неженку. Добро пожаловать в конец путешествия!

2

– Как вам там сидится, мой мальчик, хо-хо? – раздался снаружи мужской веселый голос. В нем не было ни издёвки, ни подтрунивания, но было сочувствие, и даже соучастие, будто этот человек вполне понимал всю незавидность нынешнего положения странника и желал разделить навалившееся бремя поровну. По крайней мере выслушать его этот весельчак был не прочь.

– Такая стремительная оказия вышла, – затараторил странник, – знаете, как оно бывает?

– Знаю, как не знать, – с отеческой, либо даже с какой-то материнской теплотой произнес невидимый за перегородкой собеседник, а потом невозмутимо добавил в подтверждение вышесказанного: – хо-хо.

Больше страннику ничего на ум не пришло, он просто сидел и пялился в стену, желая зародить хоть одну мыслишку, способную со временем перерасти в полноценный план спасения. За стеной также молчали. Но как-то уж слишком выразительно, если кто-то вообще был на такое способен.

– Мне бы вашу уверенность, – попытался продолжить разговор странник, – возможно тогда бы я отыскал выход. Вот только голова чего-то сегодня не работает.

– Зачем же, хо-хо, зачем вам голова, юноша, когда есть чувства. Обратитесь внутрь себя и узрите то, что на самом деле вами руководит.

– Вы меня, конечно, простите, но хреновое это руководство, когда чувства верховодят. В моём деле они излишни.

Невидимый собеседник замялся, будто выбирая подходящие слова.

– Хо-хо, – промурлыкал он себе в нос, явно довольный тем, как движется разговор, – и что же это, позвольте спросить, за дело?

– Не помню, – удивленно пробормотал странник, – минуту назад помнил, а сейчас нет. Говорю же, голова чего-то того…

– Того, сего, а может этого, – пропел невозмутимый голос за стеной, – нам не понять, нам не понять! Не будь лапшой – живи душой!

В голове странника все перепуталось. Он уже не мог понять, что делает здесь в этих четырех стенах с голубым небом вместо потолка, кто этот добрый улыбчивый парень там, снаружи. А может не улыбчивый совсем, и не парень. А кто? Мыслей больше не было, только вертелась в опустевшем мозгу дурная рифмовка.

– Лапшой… душой…

– Вам нравится? Хо-хо! Мне тоже. Моего авторства. Мама всегда говорила, что у меня талант. Ах, мамочка, где же ты сейчас, моя старушка, хо-хо, где твои изумительные печеночные пироги, где твои медовые духи, где твоя морозная щетинистая собачья шубка, в которою я так любил уткнуться лицом…

Собеседник продолжал заливать, он приплетал всё новые и новые воспоминания, расцвечивая свой рассказ эмоционально выверенными, точными подробностями. Он распалялся. И вот, поведав о старом родительском садочке, где он мальчишкой лакомился малинкой, в которой временами попадались неаппетитные клопы, о том, как горстями заглатывал недозрелую смородину, зажевывая всё это дело сливкой, а потом всю ночь не слезал с горшка, вдруг, остановил рассказ в самом интересном месте и поинтересовался у пленника о том, что тот чувствует?

– О чем это вы?

– Да не о чем, а так, в общем. Интересуюсь вашим здоровьицем.

– Чертовски плохо, доктор, – попытался сострить странник, но ему было не до смеха, и поэтому вышло как-то уныло.

– Ну, на душе-то, на душе, хо-хо, кошки поют?

– Вытащи меня отсюда, доктор. – Странник прикрыл глаза и завалился на бок, отчего Участь больше прежнего забеспокоилась, закрутилась около болезного хозяина и принялась поскуливать. – Что-то мне того…

За стеной опять недовольно проворчали себе под нос. Затем скрипнул некий таинственный механизм, и в потолочном проеме показалось улыбчивое лицо того самого «доктора».

– Позвольте представиться, моё имя Бертрам. Также зовут Ярвором, либо Небесным Крикуном, как вам заблагорассудится.

Странник, которому вдруг сделалось совсем плохо, в ответ смог только простонать что-то невнятное.

– Конечно-конечно, мой мальчик. Сейчас я вызволю тебя из этой клетки. – И Бретрам, он же Ярвор, он же Небесный Крикун, раскатисто захохотал. – Охохохохо! Вы ж мои миленькие мамочки, папочки, братики, сестренки, бабуси-дедуси, кошечки-собачки, были ль вы иль не были, миленькие вы мои поросятоньки, припомнитесь все скопом, разбередите душеньку. Ах, ох, вот же вы все всплыли, да в тех милых местечках, ах, какой же ветерок ворошит ваши волосы, солнышко играет на папочкиной лысине, да на мамином стальном зубике, хо-хо. Как же милы вы сердцу некаменн-о-о-о-му! – Последнее слово он пропел на манер плакальщицы на похоронах, и казалось, что следующим он вставит слезливое «на кого ж ты нас…». Но удержался. Уже произведенного эффекта было вполне достаточно.

Под напором ностальгической грусти узилище развалилось, как разрезанный на четыре части арбуз, и с пыльным грохотом стены его рухнули на землю. Ровнехонько по обе стороны от железнодорожных путей. Море иссушенных разгневанных кустиков исчезло, как никогда и не бывало. Одной бедой меньше. Но стоило побыстрей отделаться от Хохотуна, как для себя назвал его странник, этого Бертрама, или как бы он себя не называл.

– Спасибо… вам, – с трудом выдавил из себя странник.

– Совершенно не за что, юноша, – пропел Бертрам, – это доставило мне большое удовольствие.

«Присосаться ко мне и пить мозги – вот что доставило тебе удовольствие, – хотелось выпалить страннику, но все же он удержался».

– А вас, мой хороший, хо-хо, надо бы подлечить. – Бертрам присел рядом со спасённым. – Знаете, хаживал я в детстве к одному стоматологу – милейший, надо признать был человек, но вот работал он наживую. Не так чтобы на самую живую, нет же, что-то он там капал…

Рядом кто-то зарычал. Это была Участь, про которую все успели позабыть. Она сперва также поддалась этим странным чарам, – а это точно были чары, тут сомнений не оставалось, – но сумела их перебороть, и воинственно оскалив зубы, заковыляла к приставучему Бертраму.

– Хо-хо, как поживаете, мадам? – отползая от наступающей собаки поинтересовался он, но уже не столь беззаботно, как прежде. – Вижу это ваш человек. Что ж, я нисколько не хотел ему причинить вреда, нисколечко, поверьте, моя дорогая. Вам не стоит растрачивать и без того ничтожные силы на такую пустячность, как я. Вот я был, и вот меня не стало. – С этими словами он взгромоздился на свой велосипед, приспособленный для движения по рельсам, и уже собирался вдарить по педалям, но верная Участь ухватила его за штанину и скинула с седла. Рвать она его не стала, зачем, если он нужен был живым, а только чуток потрепала. К тому же пожилой мадам, как назвал её этот хлыщ, что было жутко приятно, ибо еще никто её так не называл, следовало поберечь себя и не вступать в кровопролитные сражения. Для того была она стара и мудра, чтобы побеждать без боя, но только верной угрозой и своевременной демонстрацией силы. Последней в ней оставалось совсем немного, поэтому, зычно гавкнув, она устремила на врага свой бескомпромиссный ледяной взгляд и стала ждать, когда тот дрогнет первым.

Действительно, Бертрам дрогнул первым. Да не просто дрогнул, а откровенно задрожал от страха той крупной трусливой дрожью, которая нападает на всякого зарвавшегося, но в итоге не сдюжившего болтуна.

– Мадам, хо-хо, мы ведь с вами цивилизованные люди.

Вав.

– Допустим, не совсем люди… Так и быть, совсем не люди. Но разве может это обстоятельство возыметь над нами столь прискорбное действие, что мы кинемся выклевывать друг другу глаза? Пардон, в вашем случае грызть глотки.

Рррр.

– Я о том же! Ровно о том же! – Бертрам потрепал по щеке потерявшего сознание странника. – Очнитесь, мой юный вкусный друг.

Вкусный друг очнулся и со страхом уставился на говорливого колдуна.

– Эх, жаль терять такое замечательное блюдо. Забирайте, сейчас же, пока я не передумал. – По птичьи ловко, хоть и отвратительно в человеческом исполнении, он что-то срыгнул. Это был шарик искрящегося радужного света. Оттолкнувшись от кончика языка, он, как спортсмен, совершающий художественный прыжок в воду, полетел вниз, к земле, но в последний момент затормозил и, верно поняв, что вместо водной глади его ждёт только убийственная земная твердь, изменил направление. Пулей рванул к опешившему страннику, немедля ни секунды влетел ему в нос и скрылся в глубинах его измученного тела.

– Ах, моя ненаглядная малинка, ах, мои клопики, – вздыхал расстроенный Бертрам, – я с вами уже породнился. Что ж, такова участь любого ворона, когда он встречает зубастую мадам.

Мадам, белее не выказывавшая агрессии, и вполне удовлетворенная исходом дела, мирно посапывала на коленях приходящего в себя странника. Возможно даже спала. Слишком много сил потребовалось истратить в этот раз. Слишком много.

– Кто вы? – спросил очнувшийся странник. – Что вы со мной сделали?

Бертрам, не пожелавший спешиться со своего двухэтажного транспорта, имевшего возможность возвышаться над местностью на манер домкрата и медленно приходящего в исходный вид, отсалютовал своей маленькой кепочкой – только сейчас странник смог в деталях рассмотреть импозантного велосипедиста, – почтительно склонил голову к груди и еще раз представился, но уже более распространенно: – Имя мне Бертрам, он же Ярвор, он же Небесный Крикун. И принадлежат все эти мена созданию достойнейшему, мудрейшему из мудрых, прекрасной наружности и не менее чудесной внутренней организации – Яркому Ворону.

Все это время, что Бертрам вещал о себе, странник рассматривал нового знакомого. Это был мужчина уже в летах, но не старик, с лицом потемневшим от загара, казалось бы, темнокожий от рождения. Голова его была совершенно без единого волоска, прикрытая на макушке лишь той самой кепкой, о которой было сказано выше. Но что это была за голова! В одних местах она бугрилась, в других выравнивалась, в-третьих, ближе к лицу, покрывалась низменностями и овражками, а потом вновь обрастала холмиками и горками. Уродец, да и только. Его нос был огромен, вызывающе щербат и по-птичьи заострен книзу, хоть и несоразмерно толст у основания.

«Точно ворон, – подумал странник».

– Именно он, – прочитал его мысль Яркий Ворон.

– Ты решил поживиться мной?

– Помилуйте, – зарделся гневным румянцем ворон, отчего стал еще более тёмен лицом. – Я же не какой-нибудь там коршун.

Да уж, не коршун, всех коршунов я закормил на смерть.

– Я прошу прощения, хо-хо, за такое обращение. Вы же простите, старого заблудившегося велосипедиста?

– Колея никуда не сворачивает, как же ты мог заблудиться, Ярвор? Да и какого черта ворон катит на велосипеде? – спросил пришедший в себя и от одной этой мысли изрядно повеселевший странник.

– Ооооо, – многозначительно протянул Ярвор, – вороны – все заядлые велосипедисты, разве вы, юноша, не знали?

– Что-то ни разу не видел ворона на велосипеде. Кроме тебя, конечно.

– Я единственный из всего вороньего племени, который исполнил нашу древнюю мечту. За это и был изгнан.

– Они завидовали тебе?

– Что вы! – оскорбился Бертрам. – Мы не люди, чтобы заниматься подобными глупостями. Они – мои милые пташки – боялись, что я их заражу.

– Чем? – начал терять терпение странник.

– Планами.

Что за глупость! Какого черта ты слушаешь этого клювастого болтуна? Какие еще заразные планы?

– Все думают, что нет ничего заразнее мечты. Но позвольте вас переубедить.

– Позволяю, – устало махнул рукой странник.

– Мечта, так уж и быть, невероятно страшное заболевание. Да-да, вы мне не перечьте, а лучше припомните свои мечты. Ну? Припомнили? Как ощущения? Неприятно, не правда ли, воскрешать неисполненное, а тем более желаемое, но сил на которое, увы и ах, совсем не осталось. А значит исполнены они никогда не будут, как не убеждайте себя в обратном.

Странник сделался задумчивым и серьёзным, но не от того, о чем мог подумать Ярвор. Он бы и рад был узнать, что такое мечтать, но не мог. Мечтать может лишь тот, кто помнит своё прошлое, помнит себя, а также откуда и куда идет. В конце концов понимает, что вообще происходит. Странник же не помнил ничего.

– Но планы, – погрозил небу крючковатым пальцем Бертрам, – вот где настоящие враги рода… любого разумного рода. Планы заразны, мучительны для больного, и в конце концов смертельны.

– Что же ты хочешь мне сказать, Яркий Ворон? Говори яснее. Не пойму я тебя с твоими планами.

– Вот и сородичи не поняли. Как только мечты переросли в планы, я сел на велосипед и поехал вперед. В том он и состоял.

– Кто?

– План.

– Да брось, Ярвор. Что же это за план такой? Просто катить вперед? Обязательно должна быть цель пути.

– Нет, хо-хо, – как-то особо тоскливо хохотнул Бертрам, – только путь.

– И тут на твоем пути повстречался я. И ты решил ободрать несчастного странника.

Бертрам насупился, нижняя губа его нервно заходила ходуном, то резко отстраняясь от верхней, то скукоживаясь на подобие озябшей гусеницы. Он обиделся.

Как бы узнать, могут ли гусеницы зябнуть? – задался вопросом странник. Он бы и дальше продолжил развивать эту мысль, возможно даже соорудил заготовку под новый волшебный рассказ, если бы не решительное бертрамовское «Нет!». Странник с удивлением, и даже отчасти с уважением, глянул на обидчивого ворона.

Тот был непреклонен.

– Нет! – повторил он. – Все совсем не так. Я это делаю не от скуки. А по великой нужде.

– Хо-хо, – проговорил странник голосом Бертрама, – все частные нужды отправляются в одиночестве, но никак не в присутствии и не за счёт невинных путешественников.

– Знаю-знаю. Для вас, мой юный друг, я бандит с большой дороги, но на самом деле все совсем-совсем не так. Я подумал, что вы обречены и навечно заперты в своем узилище, возможно, поделом – кто знает, такие нынче времена. А потому вы сами себе без надобности. И пока теплится в вас жизнь я решил употребить столь ценную в этих краях искру на благо.

Участь пробурчала во сне что-то невнятное. Ворон коротко глянул в её сторону и затараторил ещё быстрее.

– А потом я понял, что вы со своей спутницей попали в затруднительное положение, и вовсе не собираетесь сдаваться на милость безжалостной пустоши. – Бертрам преданно посмотрел в глаза страннику, улыбнулся и развел руками. – Падальщика не переделать.

Странник многозначительно откашлялся, а потом сухо произнес:

– Полагаю, вышло недоразумение. Ты, Ярвор, ошибочно принял нас за мертвецов, и поэтому накинулся.

– Именно так, юный странник, именно так! – с энтузиазмом поддержал Ярвор. – Дело в том, что частенько даже такому знатоку тухлятины и мертвечины, как мне, не удается с первого раза распознать… жмурика.

Как же ему не шло это словечко – жмурик. Будто почтенный старик вдруг решил впасть в детство, и ничего лучшего не придумал, как ляпнуть такую несуразицу.

– Как же так? Ведь если человек шевелится, говорит, улыбается, хмурится, то он определенно жив, – искренне изумился странник.

– Может да, а может нет, – загадочно улыбнулся Бертрам. – Бывает такое, хо-хо, что сперва кажется вполне живым, а потом выясняется, что давненько мёртв. Тогда я имею на такого полное право.

Странник с подозрением и опаской воззрился на ворона, не решаясь задать мучавший его вопрос. Но Бертрам, поняв, что именно его тревожило, ответил.

– Да, ты жив. Пока. Но однажды…

– Ты придёшь за моим ходячим трупом?

– Отчего же сразу я, хо-хо? Помимо вашего скромного слуги по этой железной дороге катается множество других падальщиков. Однажды кто-то из них обязательно заберет вас. Но позвольте ещё сказать, – заторопился Бертрам, увидев, как странник засобирался в дорогу. – Если вы, питаемый своим чудесным даром, всё ещё полны жизни и не скоро ослабнете, то с вашей спутницей не все так гладко.

Странник с болью и отчаянием посмотрел на свою собаку. Он знал, что это правда. Участь была слишком стара. А недавняя схватка с кустами из безбрежного леса забрала слишком много сил.

– Что же мне делать? – растерянно спросил странник. – Я не смогу без неё.

– А ты пробовал? – требовательно уставился на него Бертрам. – Ладно-ладно, можно обойтись и без этого.

Странник с надеждой воззрился на мудрого ворона, который вот-вот раскроет тайну как спасти его ненаглядную Участь. Но Бертрам лишь снова развел руками, которые в тот момент стали чертовски похожими на крылья, и ответил то, что и следовало ожидать от мудрого, а оттого богатого на хитрости и увертки собеседника.

– Вскоре ты сам поймёшь, что делать. А пока… – он почесал уродливый нос-клюв, – а пока я могу тебе немного помочь. Но так как бесплатно я уже помогал, то за новую услугу кое-что попрошу.

– Всё что угодно, если поможешь ей, – вспыхнул странник.

– Всё – это слишком много, хо-хо, на велосипеде не увезёшь. А вот на малость я согласен.

– Что это, говори сейчас же?!

Бертрам опять принялся чесать нос, будто незримо советуясь с ним в непростом деле, а получив совет, либо приказание – кто их знает, какие у ворона с его клювом отношения, – благожелательно поведал страннику о том, что ждёт его спутницу. Она, бесспорно, жила один из последних, если не самый последний день своей жизни, и ничто, кроме бесценного дара Яркого Ворона её не спасет. Этим даром был высушенный глаз ящерицы. Бертрам особо настаивал на том, что поймать эту «капризулю», как он выразился, было неимоверно сложно. Ведь редкая ящерица готова добровольно отдать свой глаз.

– Как и все остальные, – отметил странник.

На это Бертрам возразил, что все остальные умирают в положенное время, и, если подкараулить такого «на излете» – тоже его выражение, – то можно с легкостью выколупать глаз, и даже два. Да хоть на мелкие кусочки разорви – трупу всё равно. А ящерица (тут ворон неожиданно злобно и грязно выругался) сдохнет только когда сама захочет. Мол бессмертная она, по крайней мере до того момента, пока кто-нибудь не слопает засранку целиком, либо она сама не захочет расстаться с жизнью. Тех, кто желал бы по собственной воле пожертвовать собой в пустоши водилось прискорбно мало, поэтому Бертраму пришлось гоняться за жертвой не один день.