Сказки безбрежного леса

Сказки безбрежного леса

Часть 1. Письма из леса

1

В дом на опушке леса, надо отметить леса не обычного, а безбрежного, въехала новая семья. Состояла она всего из двух человек – отца и матери. Хоть пока не удосужился их ребеночек появиться на свет, и упорно досиживал положенный срок у матери под сердцем, или над мочевым пузырём – это как посмотреть, они всё равно уже называли друг друга мамашей и папашей. Прям как дети, играющие в дочки-матери, которым натерпелось примерить на себя эти всем известные, но пока не доступные для них роли. Скоро-скоро всё случится и войдут они в этот блаженный и трепетный, непостижимый, а от того ещё более желанный мир взрослых. Будет всё как у всех, будет даже лучше – дай только срок.

Дом тот, как изнутри, так и снаружи, был завален жухлой листвой. Даже не прошлогодней, а какой-то совсем древней. И было её так много, что укрыло домик по окна, и только через верхушки стёкол изредка прошмыгивал любознательный лучик в эту до отвала наевшуюся осенним сором унылую лачугу. А может, не лачугу вовсе, а некую деревянную жабу. Рядом с безбрежьем всякое может быть. Стояла эта квакушка сыто порыгивая, сонная, безлюдная – казалось, уж сотни лет ни души не водилось в ней. А в другой раз глянешь на неё – только недавно оставленная. Но будущему отцу, как и будущей матери было совсем недосуг гадать о том, из какого далека пожаловал к ним их толстопузый, занесённый кленовыми сугробами домик. Было б только то жильё крепким да тёплым, да чтоб никакие волны до него не доплёскивали – тогда б никакой печали больше в жизни не стало. Ты да я, да крыша над головой. Да маленький.

И пахло от домика не разложением, не гнилью, а как-то тепло, по-осеннему пыльно, осеннею же солнечной, сухою умиротворенностью. А ещё старостью, но такой, где не было хвори, мук и разъедающих душу сожалений, такой, какой эта самая старость должна быть всегда – смиренной, понимающей, прощающей. Такой, какой видится она в юные безболезные годы. Ах, всем бы дожить до неё, не старость, а награда!

Стали отец с матерью приглядываться, принюхиваться к кучкам листвы. Должны бы гнильем стать, мерзкой трухой – ан нет, все свежо и чисто. Заходи по грудь, ежься от прохладцы, отталкивайся ножкой ото дна и ну в полёт. Так и сделали. Нырнули, поплыли.

Как искупались они в хрупкой листве, вдоволь нахохотались, наплескались, так вылезли и замерли в изумлении. Оказались они с ног до головы обсыпаны золотистой, искрящейся пылью. Прям как неряшливые пчелы, вдоволь накувыркавшиеся в раздобревшем от щедрой весны одуванчике.

Весёлые и вертлявые, поминутно зацеловывающие друг дружку, словно проведшие в разлуке не один год, они взялись за уборку. Им бы больше думать о работе, а не о том «какая же она красавица, зарозовели щечки моей голубки, так бы и расцеловал их!», или «вот он мой муж – сил в нём другим на зависть, руками умелый, головой кучерявый, ах, мотать бы его прядку на пальчик полжизни, а потом еще пол; молод он и прекрасен, как юный вяз, раскинул гибкие свои ветви, в которых укрыться бы мне вовек». А тому вторило мужнино: «прилетай невеличка, пусть крона моя примет тебя, и станет надёжным укрытием как от дождя, так и от снега, от любого ненастья, от палящего зноя, от голодного зверя», «склюю всех твоих мучительниц-гусениц, чтобы никто больше не объел твои зеленые перышки». А потом встречались они взглядами и не позволяли себе ни говорить, ни нежиться, ни даже прикасаться друг к другу – не вздорили они, нет, а стремились исполнится такой страстью и жадностью до прикосновений, поцелуев и разговоров, что вдруг начинали понимать мысли, через глаза передаваемые. И не хотели они даже на мгновение смежить веки, чтобы вдруг ненароком не разорвать эту связь. И лился далее, уж не в слова облеченный, а чистейшей мыслью несомый всё тот же беззаботный счастливый щебет, а в ответ ему был шёпот обомлевшего от восхищения птичьей красотой вяза.

Имена у новоселов были Лунный Хвост и Пень. Лунным Хвостом свою дочку назвала Груша – её мать – по той причине, что не смогла добежать она до дома с той полянки, где промышляла ягодой, да так и завалилась посреди телушек и кур в ближайшем сарайчике. Там с трудом, но всё ж разродилась спустя тьму тьмущую времени.

Взволнованный петух, будто не человек рождался, а проклевывался его собственный цыплёнок, всё мельтешил перед глазами, крутил щегольским хвостом, порой осведомлялся нервным покряхтыванием о том, как там дела у мамочки, всё ли хорошо, и скоро ли принесет своего человечка. Тут громогласных тельных коров да ежедневно поскрипывающих от натуги несушек было ему за глаза, но мало того, ещё и человеческая самка заявилась со своими «Ох, мамочки! Ах, помираю!», чтобы тревожить сон честных животных. Крутился тот петушок и на закате, и при луне, веерком своим сдувая тяжкую испарину. Так и родилось имя Лунный Хвост.

С Пнем же вышло всё намного проще – отцом его был древобой, который ходил в открытый лес на своей утлой лодчонке на пихты и сосны. Опасное то было дело – охотиться на таких гигантов. Стряхнет человека за борт набежавшая на кроны рябь, там и конец ему придет, как на дно погрузится, злодейскими корнями связанный.

В честь опасного промысла назвал отец сына Пнем. Почему ж так несуразно? Почему бы не дубом, не черноклёном, не ясенем? А всё потому, что, каким бы нелепым не казался пенёк, а не вытянешь его ничем, больно крепко в землю впивается, и на крючок не насадишь – ничего от вершка и выше у него не осталось – ни рта, ни глотки. А вот не мёртвый он совсем. Вглядишься так в лиственную пучину, а он еще, стервец, колосится росточками. Живой, и всё тут, – будто бурчит по-старчески, – никуда не денусь я, хоть зайцы грызите, хоть лоси глодайте, хоть древобои гарпуньте – вот вам всем! Переживу всех на зло, и буду таков!

Новый дом свой Лунный Хвост и Пень прибрали споро. Листики, столь хрупкие, что тут же обращались в пыль, либо даже в лиственную пыльцу, утекали из распахнутых дверей и окон неспешными ручьями, ведь были они не радостными весенними речушками, а осенними, уж если хотите, под сенью зимы грузно несущими свои стылые воды мирными потоками.

Также нашли они в тот первый день в новом доме, помимо всего прочего, что осталось от прежних хозяев, ещё письмецо. Не в конверте, а так, обычный сложенный листочек с надписью: «Добро пожаловать!» Обещались друг другу прочитать – вдруг что-то важное предыдущие жильцы хотели сказать, но позабыли. Не прочитали. Тут новая жизнь начиналась, будущими радостями позвякивая, как рыбёшек переливающейся приманкой увлекая. Не до того им было.

Зажили отец и мать обычной, всё еще счастливой – ибо не о чем им было пока грустить – жизнью.

Вскоре появился на свет Дождик. Всё верно, в тот день шёл дождь, потому, по старой традиции, так и назвали малыша. Но Лунный Хвост подготовила для сынка, когда тот подрастёт и спросит про своё имя, совсем другую историю. Чтобы было ему в жизни радостно и гордо слышать, когда будут другие его окликать. И не слякоть, не плаксивые тучки были тому виной, а нечто волшебное.

Так рассказывала через несколько лет Лунный Хвост своему милому Дождику: «Жили как-то пчёлки на небе. Хорошо им там было, тепло на солнышке и сытно. Собирали они пыльцу с одного облачка, несли к другому, прям как обычные пчёлы перелетают с цветка на цветок. А потом чернели те белесые клубочки, в хмурые тучи обращались, проливались дождем да молнией разражались и гремели-гремели-гремели, пока не выплакивали положенное. Но не бойся, мой маленький, всё так и должно быть. Не со зла они это делали, а потому что так надо: кто-то плачет, а кто-то этими слезками напивается, кто-то палит, что есть мочи, а кто-то на лесной гари после пожарища в рост идет. Так хорошо новой травке и кустикам там, что уж все страхи свои мигом забывают.

Летали-жужжали полосатые, по делам сновали, облачка в тучки обращали, земле дождик даровали. И всё-то было у них хорошо, и мёд знатный у них выходил – звездный. Да-да, ведь пыльца на облаках была звёздная – ею звездочки каждую ночь сыплют. А дождик тот был совсем не простой – это сейчас нас обычной водицей поливает, – а тогда он был волшебный. Даровал он жизнь всему сущему, и родилось от него каждой скотинки по паре, каждого деревца с рощицу, каждой букашки с горсть. И жили бы пчелы себе на небесах и радовались каждому наступившему дню, собирали бы свой драгоценный мёд в огромный горшок, если бы не случилась беда. Однажды возвращалась с облачного поля отяжелевшая от нектара пчела, и была она так грузна, так неповоротлива, что задела горшок с медом. Пролился он на облака, которые вмиг наполнились сладким ароматным звездным светом, и хлынул дождь, какого не видел мир. Звёздный медовый дождь. Там куда падали его капли, вырастало по человеку. Так вытянулся целый лес людей, которые с тех пор зажили на земле в мире и добре. Ведь первые те люди были чисты и непорочны, как сам звездный свет, радостны и бескорыстны, как солнышко, что согревало на небесах пчёл и всех, кто народился по ту пору.

Что, мой маленький? Что случилось с пчёлами? Эх-хе… Загрустили они. Ведь весь тот мёд, что они так долго копили, разлился. А другой собрать было трудно – не одна жизнь ушла бы на это. И невесть сколько горя пришло бы в их небесный улей. Тогда решили они спуститься на землю и отыскать потерянное. Стали летать от цветка к цветку, от травинки к травинке, от деревца к деревцу, но не находили звёздного мёда. Ведь не знали они, что в наших жилах он тёк. Всё кружили и спрашивали каждого встречного:

Не з-з-знавал ли меда з-з-звёзд

З-з-заседатель из-з-з берлоги

Или з-з-звучный хор из-з-з гнёз-з-зд

Или з-з-зубр остророгий?

Брат-ж-ж-жучок иль з-з-змей полз-з-зучий

Кто из-з-з вас такой вез-з-зучий?

Кто з-з-заметил медопад?

Всем рассказ-з-зам улей рад!

Позовите ж-ж-ж нас скорее

Своих глоток не ж-ж-жалея

З-з-завиз-з-зж-ж-жите, з-з-замычите

Нас к себе вы приз-з-зовите

Обнаруж-ж-живши пропаж-ж-жу

Либо з-з-злобную покраж-ж-жу

Расскаж-ж-жите нам трудягам

Обез-з-здоленным бродягам

Где ж-ж-ж медово-з-з-звеззздный дож-ж-ждик

Раз-з-зразился, что полил?

Нам медок вернуть воз-з-змож-ж-жно ль?

Кто его так ж-ж-жадно пил?

Нет, мой милый, не выдали зверушки нашей тайны, хотя всё прекрасно знали. А вот безбрежный лес, завистливый старый негодник, нашептал отчаявшимся пчёлам, что повинна в преступлении земля, впитавшая капли того удивительного дождя, от чего понесла и родила людей. Но сколько бы не кололи её жалами разозлившиеся букашки, сколько бы не наказывали за преступление, всё ей было нипочём. Ибо родила она последнего своего ребёночка, самого младшенького, самого умненького и удаленького и уснуть хотела на долгие века, ведь существа совершенней человека ей было больше не выносить, а потому можно и отдохнуть. Но перед тем, как заснуть глянула она на пчёл, сжалилась над ними и отослала к детям своим, которые были добры и справедливы как никто другой.

Прилетели пчёлы к людям, рассказали о своей беде. Сжалились над небесными созданиями мудрые человеки, взрезали себе руки, чтобы напоить пчёл звездным медом, но вдруг хлынул он прочь из ран, да не на землю пролился, а полетел в небеса, к тому, что тянуло их больше всего – к своим прародительницам, звёздам. Вытекла вся волшебная кровь. Осталась в жилах только земная, как у животных. С тех пор люди стали очень на них похожи.

А что же случилась с несчастными пчёлками? Понеслись они за своим медком, махали огромными, как у орла крыльями, но всё равно не могли угнаться. Ослабли и свалились с неба. Да так неудачно, что оторвались их прекрасные сильные крыла, остались маленькие обрубки, на которых больше не могли они долететь до небес, а можно было только неуклюже парить над цветами. Вернулись они к людям и просили прощения за свою гордыню, за то, что не смогли воспользоваться жертвой благородных человеков.

Решили тогда пчелы лететь в небеса так долго, как позволили бы ничтожные их крылышки. Долго, далеко, высоко, и еще немного выше, чтобы отломились они и разбились бы несчастные, глупые создания об землю. Ту самую, детей которой они уговорили на бесполезную жертву. Но люди, уже бывшие просто говорящими животными, все же не утратили сочувствия и просили небесный народец не улетать, а поселиться рядом с ними. Больно вкусен был их мёд, пусть не звездный, но самый обычный – цветочный. Пчёлы с радостью согласились. С тех пор остались они на земле, собирали с полей нектар и делали из него самый вкусный медок и одаривали им людей.

Вот поэтому ты и зовешься Дождиком, сынок. Потому что ты у меня самый важный, как тот медово-звездный дождь, благодаря которому появились на свете первые люди».

В тот вечер, когда Лунный Хвост рассказала сыну эту историю, он всё никак не мог заснуть. Ворочался в своей кроватке из явора и калины, как-то удачно отцовскими приманками из безбрежного леса выуженных и до лесопилки брыкающимися доставленными. Пели они ему, голосами обструганными, к человеческому уху приспособленными, пели о том, что нет никакой печали, все беды заберет сон. Лишь только глазки закрывай и будет тебе, малыш, добрая история. Все тревоги отступят, убоявшись чистых и звонких голосов благообразных дощечек. Не станешь ты больше грустить о пчёлах, так глупо потерявших свое самое главное сокровище – звездный мёд. Спи!

Послушался Дождик ласковых призывов, уснул и видел сон, в котором он был тем самым первым человеком, у которого помимо красной животной текла ещё и звездная кровь. В этом сне он умел летать. Вот диковинка, скажете вы, каждый в грёзах летун. Нет, не по велению мечты, не от фантазии взмывал он в небо, а только ночью, когда ясно светили звёзды. Они тянули его к себе. Он поднимался в ночную высь, пролетал мимо обомлевшей от неслыханной дерзости луны, мчал всё дальше и дальше к маленьким пламенеющим звездочкам. Которые уже не были столь малы, а становились всё больше, ярче, горячее, пока не сливались в бескрайний, вышитый самоцветами, ковёр. Он сгорал в их жарких объятиях – исчезал Дождик, и всё что оставалось после него – так это тот самый волшебный мёд.

С первыми лучами солнца проснулся Дождик, радостный и выспавшийся – всё-таки хорошие песенки пели явор и калина, но осталась от сна какая-то занозка. Грусти, что ли, надежды на то, что не вся волшебная кровь вылилась в небеса, а осталась самая малость в людских венах. Стоит только подумать, вспомнить, как это – лететь на зов древних прародительниц, так заново воспаришь к ним, как тогда, давным-давно.

Жизнь шла своим чередом, где-то плелась скучная, однообразная, где-то ошалело мчала, что не остановишь её, не утихомиришь. Незамеченные, словно замаскированные под недели, мимо прошмыгнули годы. Пень ходил на берег леса, закидывал удочку, тягал из подлеска зайцев и фазанов. Лунный Хвост плела изо льна и сказок своим мужчинам рубахи и штаны, из ивы и вздохов гнула корзинки, подсаливала грустью щи, начиняла сладкой надеждой пироги, обсыпала их звонким смехом и подавала к столу.

Дождик подрос и уже ходил с отцом на рыбалку. Правильней бы переименовать её в «зверобалку» либо в «зайцужение», но оставим известное всем название как есть, хоть рыбы выходило тогда совсем немного. Ручейков и озёр в лесу было мало, поэтому карасей и окуней попадалось всего ничего, в основном шёл мелкий зверёк и неосторожные любопытные кустики.

– А почему лес безбрежный? – спросил как-то отца Дождик. Говорил он шёпотом, чтобы не вспугнуть прикормленных лисичек, радостно квокающих уже совсем близко с берегом.

– Не знаю, – также тихо отвечал сосредоточенный Пень, – может, потому что у него нет берегов.

– Но мы, – не унимался настойчивый сынишка, – сидим на его берегу. Если бы он был на самом деле безбрежным, то мы бы сидели на его дне, а так мы на берегу.

– Эт верно, – согласился отец, и ничего более не ответив, попыхивая исходившей липовым дымком веточкой, продолжил следить за зелёной гладью.

Дождик не стал допытываться, а решил оставить этот разговор до завтра.

Ночью, разглядывая бессонную луну, он размышлял об этой загадке: отчего же всё-таки лес безбрежный, когда всё совсем не так. Родителям будто бы не было до это никакого дела, но ведь в этом, как он чувствовал, и была сокрыта великая тайна, разгадав которую…

На большее Дождика не хватило. Не успел он даже предположить, в чем же там была разгадка, как глаза его предательски сомкнулись, и тело его, уже не земное – тяжелое, животное, совершенно не приспособленное для полетов, а невесомое, сотканное из ночной дымки, то, в которое переселяется каждый мальчик, лишь переступив порог страны грез, тут же, как и каждую ночь, воспарило к звёздным пламенеющим небесам.

На следующий день отец сидел на том же самом пне, что и вчера. Пень на пне – смешней не придумаешь! Сидел он закинув удочку в изумрудные заросли, такой же сосредоточенный как и всегда, ничуть не отличимый от себя вчерашнего или позавчерашнего, или позапоза…, позазапозапо… Да уж, Пень был таков – укорененный, непоколебимый, верный себе, за что и любили его жена и сын.

– Так что же с лесом, па? – как бы между прочим проблеял Дождик.

Отец хмыкнул, делая вид, что не понимает, о чем речь, затянулся неизменной липовой веточкой, но отвечать не стал. Он так всегда делал – бурчал, ворчал или хмыкал что-то невразумительное, а потом ждал, что вопрос сам собой рассосётся. Но любознательный сынок не собирался сдаваться.

– Ну, паааааа!

Па потрепал сына по голове, но опять не соизволил ответить, сделав вид, что разжигает потухшую «липью ножку», как он называл своё курение. Он растёр ароматную почку на ней загрубевшими от времени и работы потрескавшимися пальцами. «Ножка», весело стрельнув янтарной искоркой, вновь благоуханно зачадила.

– Почему лес называют безбрежным? – напирал Дождик, ничуть не собираясь отступать.

– Ээээх, – расстроенно, но беззлобно протянул Пень, – никудышная нынче ловля! – Потом повернулся к Дождику уж было готовый ответить на вопрос, но тут дёрнулся поплавок.

Пень аккуратно взял удочку и, потеряв всякий интерес к бесполезному разговору, стал подманивать заинтересовавшегося зверька. Дождик надулся от возмущения и обиды, но отцу уже не было никакого дела до сына, больно необычная пришла «рыбка». Она не торопилась заглатывать крючок, а всё ходила вокруг да около и будто игралась с неожиданной для себя погремушкой.

– Ну, я тебя, – проскрежетал Пень окаменевшим от натуги голосом и, дождавшись подходящего момента, подсёк. – Есть!

Действительно, на крючке что-то болталось. Это был кот, не худой домашний, с ласковой намытой мордочкой, вальяжный и позёвывающий, а животное дикое, со взглядом затравленным, обиженным, но грозным. Как же он негодовал, как бился и царапался, когда отец снимал его – понимал паршивец, что доигрался. Пришлось даже руки в рубаху обернуть, чтобы не разодрал до кости.

– Ну, сынок, как тебе улов? – с гордостью спросил Пень, держа в руках брыкающегося кота.

– Что мы с ним будем делать? – пробурчал Дождик. – Кошачьи котлеты лепить?

– Ну, зачем сразу котлеты, можно шерсти с него начесать и свитерок связать.

– Жалко кису, – неуверенно сказал Дождик.

– И то верно, – призадумался Пень. – Притом это не кот, а кошка. Пузатая какая… Похоже, что на сносях.

– Отпусти её, пап, – взмолился сын.

Отец причмокнул, перекатил веточку из одного угла рта в другой и резко встряхнул порядком подранной рубахой. Из неё вывалилась очумелая от грубого, несносного и совершенно недопустимого обращения лесная пленница. Она была очень пушистая, но даже за этой её богатой шубкой проглядывал явно раздутый животик. Она отбежала подальше, с укором глянула на обидчиков и, прошипев на кошачьем языке что-то ругательное, скрылась в подлеске.

– Вот и порыбачили, – грустно, но опять же беззлобно сказал отец.

Его поддержал сын, так и не получивший ответа на свой вопрос, но удовлетворенный тем, что они сотворил доброе дело.

– Да, пап, так себе рыбалка, – он попытался показаться опечаленным, но это у него плохо получалось – ему просто было радостно, что они спасли ни в чем не повинную кошку и её нерождённых котят.

На следующий день отец и сын снова её заметили, крадущуюся вдоль границы леса и берега. Зачем бы ей так себя вести, подумал Дождик, резонно рассудив, что если она была напугана рыбаком, то не надо было бы ей здесь появляться. Но что-то тянуло её туда, где она чудом избежала гибели.

– Пришла, зараза, – усмехнулся Пень.

Дождик во все глаза смотрел на кошку, не веря, что такое вообще возможно.

– Но как? – задохнулся он от нахлынувшего удивления. – Мы же чуть не убили её!

– То-то и оно, что чуть. Если бы убили, вот тогда бы она на нас сильно осерчала, а если отпустили, значит что-то мы к ней доброе имеем. Вот она и почуяла. У будущей мамки нюх на добро ого-го-го какое. Ей помощь, откуда бы ни пришла – отовсюду приятна. Оттого и ходит она, вынюхивает – вдруг что-нибудь неожиданное перепадет. Ведь однажды уж было, чего б ещё не случиться.

– Что? – выдохнул Дождик, не смея отвести восхищенного взгляда от кошки, делающей вид, что нисколько не замечает людей, и будто бы прохаживается по своим сугубо кошачьим делам. А то, что дела эти организовались ровно там, где вчера она чуть было не рассталась с жизнью – так это чистое совпадение.

– Мы ей жизнь подарили. Более того, не только ей, но и деткам её, то есть всему её кошачьему роду.

– Так не честно.

– Что нечестно? – не понял Пень.

– Мы сначала поймали её – это было зло, а потом отпустили – сделали доброе дело. То есть просто исправились. А значит, никакого доброго поступка мы не совершили, и ничего не засчитывается.

– Это ты в учебнике своем прочитал?

– Ну…

– Пускай там эта задачка и останется. Для жизни она не годится. Тут как вышло: мы от своего права отказались.

– От какого?

– От права сильного, от права охотника. По этому дикому закону и наша киса живёт, по-другому она в отличие от человека не умеет, и понимает, что я своих деток не накормил, а её карапузов пожалел. За то она благодарна.

Дождик на мгновение задумался, не в силах уместить в голове всё услышанное и совсем упустил момент, когда отец вытащил из сети, в которой хранил улов, перепела и кинул в кусты, туда, где прохаживалась пузатая кошка. Она сначала отпрыгнула, для приличия пошипев на потревожившую её птичку. А потом сцапала её и была такова.

– Вот же вертихвостка, даже спасибо не сказала, – выдал отец и захохотал, но не звонко, а как-то сдавлено, в полголоса, как если бы стеснялся своей радости и умиления. Все же не полагалось Пню быть весельчаком. Вспомнив об этом, он тут же посерьёзнел и вновь закинул удочку.

На следующий день вышло ровно то же: кошка пришла к берегу, уселась невдалеке, жалобно размяукалась, прям разрыдалась, а потом, получив очередного перепела, как ни в чём не бывало скрылась с добычей в зарослях.

– Так она нас без улова оставит, – хмыкнул Пень, но опять-таки по-доброму.

Перепелка, как метко прозвал её отец, приходила к ним еще с неделю, а потом перестала. Дождик даже забеспокоился, не случилось ли с ней что-то.

– Случилось, – согласился отец, но без тени грусти, – окотилась. Вот и не дойти ей до бесплатной столовой.

Заслышав это, Дождик расцвел, ему нестерпимо захотелось увидеть лесных котят. Он решил во что бы то ни стало дождаться того дня, когда Перепелка покажет им своих замечательных дочек и сыночков, дай им только время набраться сил. А в том, что покажет не было никаких сомнений. А как же не показать, когда Дождик с отцом стали им, считай, самыми настоящими крёстными.

В томительном ожидании прошла неделя, другая, затем третья. Никто не приходил. Отец все также беззаботно тягал дичь из кустов, изредка поругиваясь на обрывавшие леску невоспитанные, ершистые орешники. И как будто совсем позабыл об их старой подруге, которая обещалась заглянуть на огонек, как только малыши встанут на ноги. Не беда ли с ней стряслась? А вдруг всё неудачно вышло, роды совсем не задались, и уж давненько бедная мутноглазая лежит она на подстилочке, которую натащила к себе в гнездо. Или, где там лесные кошки родильную устраивают? А они тут, ни сном ни духом, живут по-старому, зверье удят, ничуть не встревоженные. Дождику не хотелось об этом думать, больно жуткие картинки всплыли. Всё у Перепелки будет хорошо!