Сказки безбрежного леса

С этими слова Ольха развернулась к украшенной живописными обоями стене, стала так близко, что почти задевала её носом. А потом, того пуще – сделала шаг. Казалось бы некуда, но пошла, и не останавливалась, пока не очутилась в нарисованном безбрежном лесу.

Маленькая женская фигурка на полянке перед дремучими зарослями остановилась, махнула ручкой на прощание и скрылась в заволновавшемся вдруг зелёном море. А вокруг был тот самый расчудесный вечер, которым можно было любоваться до скончания веков.

Страшный хруст вывел из оцепенения странника и Великана Доброе Утро. Они переглянулись в нерешительности, и стали глазеть по сторонам в поисках источника шума. Оказалось, что треснула стена, которой они любовались. Вслед за ней пошли трещинами и другие стены длма. А потом совсем худо обернулось дело – с потолка посыпались камешки и песок. Дом разваливался! Осознав это, странник не стал мешкать и, подхватив на руки обомлевшего «великана», который, к слову, ничуть не подрос, хоть и сменил имя, и рванул к выходу.

Успели как раз вовремя. Дом обрушился в один миг. Но вдруг из этого месива кирпичей и досок, что образовалось из бывшего величественного поместья, растеклось нечто. Краска ли, водные ли потоки, а может, сам сгущенный свет, но хлынул он так живо, что затопил округу. Заполнил пустошь, поглотил её, залил зеленью и желтизной, алым, бордовым, голубым и фиолетовым. Все эти краски, до того бурлившие в одном потоке, разделились, и каждый ручеёк понёс свой цвет к нужному кусочку нарождающейся картины: фиолетовый и голубой – к небу, туда же все закатные тона, всё зеленое, желтое и кленово-алое – к лесу, черное же растеклось угрожающей акварельной кляксой на горизонте – оттуда катила та самая непредсказуемая ночь. Дома на колесах больше не стало, но он все же доставил своего хозяина к нужному месту.

Станция «Безбрежный Лес» – гласила надпись на покосившемся деревянном здании вокзала.

– Приехали, – задумчиво сказал странник.

– Вот вам и доброе утро, – согласился с ним великан.

6

Распрощались странник и великан скоро. Скурк, обшарив прилегающую территорию, отыскал старенькую дрезину и продолжил свой путь, но уже по лесу, который оказался тут как тут, стоило только развалиться его поместью.

Странник бросил ему своё сухое «спасибо, что подвёз», а также «ещё увидимся», и проводил взглядом отчаливающего от берега задумчивого и молчаливого уже не Скурка, но еще не Доброе Утро, и пошел осматривать вокзал, что маячил неподалеку – продолговатый дощатый домик, как-то очень скромненько приютившийся на обочине великого железнодорожного тракта.

Вокзал был пуст. Не мудрено. На что же рассчитывал странник? На толпы путешественников, ждущих отправления своего поезда? На родителей, везущих ненаглядных чад на все каникулы к бабушкам и дедушкам? На пьяненьких и оттого говорливых командировочных, которые своими басовитыми бу-бу-бу отвлекали бы от изучения благообразными отцами семейств захваченных с собой в дорогу древних газет? А может на неугомонную детвору, занятую сочинением новых игр, потому что старые были уже по сто раз переиграны, и требовалось придумать что-то новенькое, чтобы совсем не спятить от томительного, душного, полуобморочного ожидания? Ведь не рассчитывал странник на скучающую в газетном ларьке дородную, как сказали бы раньше, дебелую тётку, которая, казалось, поселилась там еще юной и прекрасной девой, но, прожив свою нелегкую газетно-журнальную жизнь и набрав даже не килограммы, а проклятые пуды, больше не могла покинуть свой пост, потому что не проходила в двери. Не думал же странник увидеть сестру её по несчастью, но уж засевшую в кулинарии, и пропахшую не печатным словом, а прогорклым, но от этого не менее соблазнительным чебуреком. Надежды на то не было, но в то же время все эти образы невесомыми призраками бродили по вокзалу, жили скудными в отдельности, но причудливыми и богатыми в сложении с другими такими же призраками жизнями.

– Он мнется, – послышался тоненький голосок, как если бы звучал у самого уха.

– Да нет же, не мнется, а чурается, – вторил ему другой не менее самоуверенный писк, – где же вы видели такого мнущегося. Только у чурающегося так ходят желваки и насупливается бровь.

Не заставил себя долго ждать и третий голос, чуть ниже остальных, ворчливее и бескомпромиснее. Такой мог принадлежать отцу невидимого семейства, либо даже деду.

– Не мнется и не чурается, дурьи вы сошки – раскурочены бошки, а диву дается. Не так ли, дивун? – Последнее относилось, несомненно к страннику, его обозвали «дивуном» и требовали согласиться.

Он согласился. Незачем расстраивать невидимый, скорее всего магический, а оттого опасный народец.

– Угу, – кивнул странник, чтобы уж точно стало понятно, что он не против быть «дивуном».

– Так не честно! – завопил первый, самый писклявый голосок. – Это давление на мнутика!

С ним стал спорить второй.

– На чурика!

– На дивуна, вы имели ввиду, – поправил дед.

И все невидимые спорщики кинулись в драку. По крайней мере так казалось по звуку. Они тяжко охали, шумно и злобно клацали зубами, перепрыгивая с места на место – видно пытались укусить друг дружку. Но из туго сплетенного клубка ругани, вздохов и стонов странник понял, что драка была делом хоть и не шуточным – все же кому-то досталась парочка тумаков, – но привычным. Поэтому совсем не опасным.

– А давайте спросим у него самого, – предложил один из тоненьких голосков. Другой с ним согласился, дед скрипуче, но согласно крякнул. – Скажи, как тебя называть? Мнутик, чурик или дивун?

Обращались явно к страннику. Он не стал тянуть с ответом, а то мало ли чего – вздумается ещё мелким невидимым бестиям его проучить, тогда уже поздно будет их задабривать. Стоило вступить в контакт сейчас и выяснить что им было надо.

– Я скорее…, – он замялся, подыскивая нужное слово, – бредун.

– Вот, – тут же вступил дед, – я же говорил, что он дивун.

С ним опять стал спорить самый писклявый призрак.

– А чего это дивун, когда он бредит, а не дивится. Это разница, и большая.

– Для вас разница, а для меня одно и то ж, – настаивал дед.

– Ой-ой-ой, – заголосил третий невидимый собеседник, – так-таки и дивун! Тут легко можно и до чурика докатиться. Бредит бредун, а это значит башкой окочурился, а значит чурик.

– Какая чушь! – То ли взвился фальцетом дед, то ли пробасил писклявый, понять уже было сложно. Голоса стали надрывными и похожими друг на друга. – Ты чушик!

– Сам такой, ерундовец!

– Чересчуристо мажешь, курошлёп!

– Это я-то курошлёп? А сам ты случаем не пропадитыпропаудля, заблужака?

– Говорлюка, несносишка, бессмышлявер!

– Ах ты…!

Разгневанный невидимка хотел было выдать что-то совсем уж оскорбительное, после чего обязательно возобновилась бы свара, но его перебил странник.

– Я бреду, а не в бреду. Все просто, я странник. Иду своей дорогой. Сейчас она привела меня сюда, на этот вокзал.

Голоса умолкли, будто их обладатели пытались осмыслить сказанное. А потом ответил дед.

– Это многое меняет, бредун. Таких давненько не встречалось.

– Как же так, это же вокзал? Здесь должно быть множество путешественников.

– Нет, – был краткий ответ.

Затем тишина.

Странник уже начинал закипать.

– Что значит это нет? Мы просто с Участью идем своей дорогой. Мы хотели бы спросить у вас…

– Нет.

– Я же еще ничего не спросил.

– А мы ничего и не ответили, а если бы ответили, то ответ был бы «Нет!».

– Черт с вами, – раздраженно бросил странник и направился к выходу на перрон, – найду сам.

– Ой-ой-ой, – залепетал самый тоненький голосок, – он найдун, ищун, вызволюн.

Странник остановился, прислушиваясь. Обсуждали его, и совсем с новой, меняющей все дело стороны.

– Нам надо бы помочь ищуну.

– Верно, для того мы здесь и есть.

– Мы решили помочь тебе, раз ты такой из себя ищун-вызволюн. – Это был дед.

Странник вежливо улыбнулся, но раздраженный тон не сменил, потому что чувствовал, что был в своем праве. И ему нестерпимо хотелось разделать под орех болтливых призраков.

– Я даже не знаю кто вы. Если вы собираетесь мне помогать, то вам придется показаться. От инкогнито помощи не принимаю.

В стане невидимок послышался ропот и даже возмущение. Слово «инкогнито» было воспринято явно превратно, нашлись такие, которые даже слегка обиделись. Но по результатам очередного сумбурного обсуждения было решено незамедлительно рассекретиться и представиться перед бредуном-зарвуном.

– Мы – вальдуны, либо, если угодно, босики, лин-лины, вудяшки. Но можешь называть нас просто лёшики.

Участь, все это время мирно посапывающая у раскалённой батареи, очнулась и подала голос, будто приветствуя новых знакомых.

– Нам тоже, – ответил за всех дед, – милая молчаливая гав-гавина. Могла бы сказать своему болтулику, чтобы он приберег свою разговористость для других ушей, глупырят нам слушать не пристало.

С этими словами лёшики проявились. Это были существа, по большей части состоявшие из веток и жухлой листвы, скреплённой влажной землей и глиной. Руками их были лозы, свисавшие по бокам двумя дохлыми змеями, на лицах красовались по два мультяшных глаза, врезанных прямо в компостную мешанину, а также, будто нарисованные несмышленым ребенком, красные, либо того пуще – алые рты. И пугали они больше всего остального, потому что жили какой-то своею веселой, озорной, неумолчной жизнью, тогда как глаза были мертвы и лишены всякого выражения.

Эти существа налезали друг на друга, проглатывали, тут же быстро выплёвывали в целости и сохранности не возражающего против такого обращения товарища, снова подступались, преграждали путь, обвивали лозами-руками, а потом вся эта череда перевоплощений повторялась вновь, хоть и в другой последовательности, но всё также эти странные компостные кучки, называвшие себя лёшиками, проглатывали, выплевывали, преграждали, обвивали. Как малые дети, подумал странник, которые стремились показаться перед взрослым в самом выгодном свете, а потому оттирали зазевавшихся соседей.

– Здравствуйте, многоуважаемые лёшики, – с чувством проговорил странник. Что ж, это он заявился в чужие владения, поэтому следовало быть учтивым с хозяевами. Какими бы безумными те не казались.

Лёшики на мгновение бросили свою игру, прям замерли. На их карикатурных рожицах промелькнуло удовлетворение – они несказанно обрадовались такому обращению. Видно, никто и никогда не называл их уважаемыми, не говоря уже о много... Не вдарить ли по ним «добрыми хозяевами» для пущего эффекта? Или напустить на них каких-нибудь «милых друзей»? Нет, не стоило. Кто их знает, что у них там на уме. Может, «многоуважаемые» – это в самый раз, а за «милых друзей» кинутся в драку?

– Многоуважаемые лешие, – начал было странник, но, увидев нахмурившиеся рожицы, вмиг осёкся.

– Это кого он лешим обозвал? – спросил самый писклявый лёшик, поигрывая сплетенными из лозы кулаками. – Я ему сейчас такого лешего пропишу, вовек не забудет.

– Остынь, босик, – примирительно сказал тот, что напоминал деда, – он говорун-неведун.

– Таких неведунов нам здесь не надо! Притом слова его тяжелее обычного, они у него чересчур претворятельные. Чуете, как лешевеете, а? Это всё он. Сейчас же исправься, бредун, а то я за себя не ручаюсь!

Один из лёшиков двинулся на странника, явно намереваясь проучить безалаберного болтуна.

– Конечно-конечно, – засуетился странник, – моя вина. Как же можно таких милых лин-линов, самых босовитых из всех босиков, вальданутых лёшиков, лёшиковых вальдунов называть лешими! Глупик я, растяпер!

Троица лёшиков замерла на мгновение, будто оценивая сказанное, а потом взорвалась на разные голоса, продолжив свои игры и ужимки.

– А он совсем не дуропёр, каким хотел казаться.

– Скрытунявый многочёс!

– Уважук! Не меньше. Такие нам нра-нра.

Странник облегченно выдохнул, понимая, что опасность прошла стороной.

– Расскажите, что это за место, доблестные вальдуны, – попросил он, искренне желая знать, что же это за такое место, наполненное выцветшими старинными образами, можно сказать призраками, сошедшими с залитой сепией древней фотографии.

– Это вокзал, что же еще, – ответил дед мрачно.

Ему вторил тонюсенький экзальтированный голосок.

– Вокзал старины, уходячины, непереваренной всячины.

– Каждый очутившийся здесь, заполняет его самим собою ошмётистым, своей стародумностью.

– Мыслегаженье одно, – отрезал лёшик-ворчун.

Кажется, странник понял. Каждый, кто оказывался на этом вокзале оставлял здесь свои воспоминания, тем самым преображая его, если можно так выразиться, настраивал под себя. Так что же, все эти буфетчицы-газетчицы, неугомонные взмыленные дети, их дремлющие на своих вторых подбородках, как на подушечках матери, и остальной провонявший древней прелостью сброд был плодом его воображения? Точнее, памяти. Но он ничего такого не помнил. Он вообще ничего не помнил из своего прошлого.

– Простите, но всё это, – странник деликатно обвел зал ожидания рукой, – не моё.

Лёшики принялись совещаться друг с другом на своём совсем уж непонятном языке.

– Что ж, так оно таково, – мягко вздохнул тот, что средний, став на мгновение чуть женственней собратьев, – это не твои воспоминания, а предыдущего залётика. Вокзал должен был обновиться, но в тебе не так много воспоминаний. Для него совсем ничего нет. Мы могли бы, конечно, настоять на том, чтобы он взял имеющееся, то есть совсем ничего, но тогда нам всем не поздоровится. Пребывать целёхонькими в ничегошеньки нам тутошним и всамделишным совсем не с руки.

– Если так, – согласился странник, – то меня устроит и предыдущий вокзал.

Лёшики возбужденно и облегченно загалдели, наперерыв благодаря его чрезгордостьпереступательство и подуматьтолькокаковблагоразумецотыскательство. Порешили оставить все как есть. Вот только один, самый старший и мудрый, высказал иное мнение.

– А я вижу, что не всё у него там пусти́т. Что-то на донышке болтается, надо рассмотреть поближе.

Остальные лёшики не стали противиться – раз главный, а это по всему был именно он, сказал, что надо поближе, а тем более рассмотреть, то никто возражать не стал. Странника подвели к стене из металлических дверок. Это были камеры хранения.

– Понаддумай хорошенько, расчувствуй нужную, – многозначительно возвестил дед и торжественно обвел рукой-лозой представленные номерные дверцы, – только не ошибись. Лишь в одной скрыта твоя ерундовая кое-чтовость, а вокруг сплошное ничего. Если вдруг промажешь, то всем нам тут же наступит конец.

Странник подступил к камерам хранения и указал на ту, которая показалась ему самой безобидной. Пускай и были они все одинаковыми, но от этой как-то по-особому… пахло. Да, черт возьми, пахло! Травой, не скошенной, но подвяленной на безжалостном июльском солнышке. А еще тянуло подвальной сыростью. И немного свежеиспеченным хлебом. Запахи были очень знакомыми, не так, будто «ах, все знают, как пахнет хлеб, подвал и трава!», а как что-то свое собственное, будто бы эти запахи были только его и ничьими больше. Они принадлежали тому единственному воспоминанию, которое сохранилось в заветной камере хранения.

– Эта, – коротко оповестил странник о своем выборе.

– Что ж, – не менее лаконично ответил дед.

– Что дальше?

– Открывай.

Странник дернул ручку. Не поддавалась.

– Ко-о-од, – пропел писклявый.

Точно, код. На камере хранения всегда был код. Кто же тебе оставит ценности в незапертом хранилище. Но дело было в том, что странник его не знал.

– Ну же, недопетрик, – посоветовал(а?) средний из лёшиков, – оглядись.

Странник не стал спорить и оглядел старинный зал ожидания в надежде приметить какие-нибудь циферки, вырезанные ножичком на потемневших от времени гнутых деревянных лавках, либо выцарапанных гвоздиком на казённой зеленой стене. Ничего подобного не попалось. Лишь пустынный зал, дремлющая Участь и совсем потрепанного вида кошка, приютившаяся на раскалённой батарее. Зачем же, кстати, так топить посреди лета, когда и без того было жарко…, пахло травой, хлебом и подвалом… А может это была вовсе не кошка, а разбойник-кот, который отогревал свои старые натруженные в битве с другими вокзальными котами мослы и не желал ни на что отвлекаться. Но как тут поможет кот?

Лешики, проследившие куда смотрит странник, заулыбались своими губастыми улыбками, довольно зажмурились и запели стройным хором на три голоса.

– Глядел, глядел, нашёл, нашёл! Ушёл-пошёл-зашёл-нашёл!

Странник взял податливого, и как будто бы ожидавшего этого кота на руки, подошёл к камерам хранения. Как же тут быть, какую выбрать? У него был верный кот, который код, но открой он неправильную дверку, то произойдет нечто ужасное, если верить лёшикам. Проверять не хотелось.

«Миа», – буркнул кот. Прозвучало это лениво и даже как-то презрительно.

– Миа? – не поверил своим ушам странник. – Ты сказал миа? Это «нет» по-кошачьи?

Кот повторил. Ну, точно, ничего кроме «нет» это быть не могло. Брезгливое, раздраженное, надменное «нет!».

Странник перешёл к другой дверце. И тут же прозвучало новое «миа».

Где-то ближе к середине стены из дверок кот уверенно, хоть все также лениво заурчал.

Ты ж мой умник!

Но далее ушастый провидец действовать не хотел. А чего же от него ждал странник? Чтобы кот открыл камеру, набрав верный код? Это уже слишком. А может, это говорящее домашнее, вернее вокзальное, животное? И говорит оно только нужные цифры, и только после того, как попросишь его об этом?

– Ну же, господин кот-код, выдай мне верные цифры, – заговорщицки зашептал на ухо облезлому коту странник. Тот не отреагировал на просьбу. Видно, недостаточно учтиво попросили.

Как бы не так, усач, ты всё у меня выболтаешь! Или вымурчишь! Пора бы тебе начать действовать. А то станет этот день твоим последним беззаботным деньком на горячей батарее. А может, я тебя просто…

Странник не успел даже представить, какую такую действенную кару уготовить для зарвавшегося котофея, как тот неожиданно зашипел и зафыркал. Да-да, на камеру хранения. Более того, он стал колотить об воздух лапой, которая уже не была лапкой милой киски, а стала когтистым орудием убийства.

Да, мой злобный негодун, ласково думал о разбушевавшемся коте странник, так её, эту дрянную камеру хранения! Может, нужно тебя отпустить, чтобы ты разнес её ко всем чертям? А, чудо-юдо рыба кот?

Странник не стал отпускать разбушевавшегося облезлого вояку, но поднёс его ближе к дверце. Кот, дорвавшийся до ненавистного врага, стал яростно бить по кнопочному циферблату. Да так удачно бил, что нечаянно, а может, вовсе не нечаянно, а очень даже специально, набрал нужную комбинацию. Какой-то древний замочек нервно щелкнул внутри металлической стены. Дверка со ржавым скрипом нехотя распахнулась. Внутри было темно. Хоть и заливал осенний безоблачный денёк своим золотистым пыльным светом всё здание вокзала, и было светло и погоже, как в самые памятные дни детства, или как будто горели на потолке тысячи фонарей, но во вскрытой камере было мрачно, словно ни одной частички света, ни одного лихого лучика не могло проникнуть в это унылое царство теней.

Странник беспомощно посмотрел на лёшиков. Те радостно скалились, будто всё шло как надо. Словно не глазела на них жадная до сущего пустота, извечная и не рождённая, но пребывающая в нигде и никогда, и только для того живущая, чтобы вобрать в себя всё живое, к миру материальному приложенное, от него порожденное. Чтобы умертвить, ослепить, заткнуть глотку, иными словами, принести истинную смерть – ту, которой страшнее всего помирать. Когда, вдруг став этим проклятым ничем, будешь вечность и даже чуть дольше, понимать всё и осознавать свою пустячность, а также сковывающую невесомое сердце ничтожность. Страннику стало страшно.

И только храбрый и самоуверенный кот, уже успокоившийся и спрятавший когти, немедленно заурчал, призывая взволнованного и трясущегося от страха человека успокоиться, собраться с мыслями и понять, что истинную пустоту никто никогда не сможет увидеть посредством имеющихся у человека глаз. Потому что глаза эти от мира сего, материального. А увидеть пустоту можно только пустыми глазницами. Одним словом, лишь из ничего рожденное имеет возможность видеть другое ничто. А раз ты, глупый человек, смотришь в пустоту, то в ней обязательно что-то кроется. Стоит только расширить зрачки – вот так, как я – и всё сразу проявится. Попробуй.

Тут нечего и пробовать, – зло отвечал своему внутреннему коту странник, – я не вашего хвостатого рода, чтобы пялиться в пустой темный угол, будто там кто-то сидит. Там пусто.

Миа, – только и сказал внутренний кот.

Тогда нам с тобой не по пути, – подумал странник и, напоследок почесав урчащего мерзавчика за ухом, отпустил кота восвояси.

– Что же там? – спросил лёшик с самым писклявым голоском.

– И то верно, выкладывай, – поддержал его грубым басом другой.

Третий просто застонал от нетерпения.

– Звуки, – только и ответил странник, – кто-то говорит. Но очень тихо, не могу расслышать.

– Всё верно, – настаивал дед, – это потому, что летят они из дальнего далёка. Подкрути приемник, тогда услышишь.

Какой ещё, к лешему, приемник? Это же не радио, чтобы колесики выворачивать, а уши. Они слышат только то, что слышно, а всё, что тише…

Странник прислушался. Стало громче. Как это работало он не понимал. Он мог различить отдельные слова.

«Она… ноги… обхватил и приник… любил её…» И всё в том же духе. Кто-то рассказывал что-то совсем непристойное. Кто-то с ломающимся, срывающимся с детского дисканта до юношеского баритона голосом. Потом начали проступать целые предложения. Странник заключил, что повествование велось о любовных приключениях некой фривольной барышни, которая не постоит за ценой в поисках чувственных удовольствий. А рассказчиком был он сам. Свой голос человек узнает всегда, даже по прошествии многих лет, даже забудь он всё из своей жизни. Это был он – юный рассказчик, с горячностью живописующий о недавно читанных непристойностях. Ах, если бы тебя услышала мама, что бы она сказала? Ничего. Ведь не для её ушей был тот рассказ, а для дворовых мальчишек, собравшихся кучкой в жаркий летний день и жадно внимавших каждому слову юного фантазера.

Странник моргнул раз, два, на третий он увидел. Это были развалины двухэтажного кирпичного дома, но такого древнего, что его даже можно было назвать руиной. На жестяной завалинке, либо совсем не завалинке, а какой-то непонятной пристройке, укрытой ржавыми жестяными листами, восседала компания подростков. Все они с неподдельным интересом слушали пикантную историю. Затем картинка изменилась – всё посерело, пошел мелкий дождик. Сбившийся в плотную занавесь, он отгородил рассказчика и его единственного верного слушателя от остального мира. Новый рассказ был фантастическим. О чем-то далёком, космическом, недостижимом.

Новая смена, новая локация. Это домик, можно сказать шалаш, какие сколачивают из подручного хлама себе в качестве убежища от надвигающегося на них взрослого мира мальчишки. Называют такие домики «штабиками». Какое верное слово! Из таких очень удобно координировать ход боевых действия против несносной реальности, против злонравной взрослой жизни, безжалостные войска которой всё ближе и ближе подступают к растерявшему все свои детские года юноше. Бывший малыш уже не справляется, понимая, что битву эту никто никогда не выигрывал, и лишь стремится отсрочить поражение. Он рассказывает последнюю свою историю. Но не доводит до конца – разражается гроза, в домик бьет молния. Домик горит. Внутри самый верный слушатель. Тоже горит. Всё превращается в пепел.

Заполненный осенним пыльным светом вокзал начинает тлеть. Будто всё это бумажные расписные обои. Отваливаются от стен почерневшими, обрамленными огненной каёмкой хлопьями. Отрываются, летят через весь зал, сталкиваются с другими такими же, рассыпаются в прах. Вокзал – больше не благообразный дедушка в стареньком, но чистом и отутюженном осеннем костюмчике, а давненько разложившийся труп, скалящийся своей безумной бессмысленной улыбкой. Одежды его – жалкие лохмотья, сами кости его изглоданы, беззащитны, того и гляди готовы рассыпаться под напором всепожирающих ветров времени. Это больше не деревянная хибара, а те самые руины, перед которыми восседал в видении юный рассказчик со своими слушателями.