Сказки безбрежного леса

Это было ополчение. Но не с людьми призывали они бороться, а с организовавшейся неподалеку от прибрежных поселений волчьей стаей, которая повадилась затоплять села, обчищать скотные дворы, и даже на людей зариться, что не удосужились, либо не успели вовремя на крышах домов схорониться.

– От семьи по мужу, – отчеканил не в меру серьезный рекрутёр, – выбирайте сами, кто пойдёт.

Пень, разведя руками и застенчиво улыбнувшись, сказал:

– Что ж, я уже с этой напастью встречался, и даже побеждал, поэтому пойду сам.

– Нет! – вдруг вскричала не своим голосом Лунный Хвост. – Не пойдешь, не нашего это ума дело! – На лбу её ровно в тот миг проступила первая за многие годы морщинка.

– Правильно, мам, – поддержал её Дождик, – не вашего, а моего. Я уж подрос, поэтому пойду вместо отца. А Пню поберечься надо. Много ли он на своей деревяшке пройдёт.

– Тут не на ногах ходить надо, а под парусом, – возразил отец, – мне там самое место.

И тут Лунный Хвост не выдержала.

– Будь прокляты двери дома, открывающиеся только затем, чтобы впустить смерть и уныние! Будь прокляты несущие в дом беду и гнёт, и благословенны те, кто бежит от зла, завидев его! – с этими словами она захлопнула дверь перед носом рекрутёра. Тот же, ничуть не удивившись, прибил извещение к двери и зашагал далее по своим рекрутёрским делам.

Лунный Хвост успокаивать не пришлось, она сама, как то умела, ушла в себя, а вернувшись будто вовсе и не помнила пережитого. Но только морщинка, вдруг появившаяся от нахлынувшего страха, никуда не делась, а осталась с нею навсегда.

На следующее утро, Лунный Хвост и Пень обнаружили, что сын их ночью пропал, а на столе лежала от него записка.

«Папа, мама, не волнуйтесь, не печальтесь и не бойтесь. Жизнь идет так, как ей и положено. Я повзрослел, и сейчас обязан защитить вас, как вы защищали меня. Вернусь тут же, как прогоним волчью стаю. Если вдруг задержусь, то непременно буду писать. Люблю вас, мои вечно юные, исполненные радости и жизни Пень и Лунный Хвост!»

От этого письма вылезло у опечаленных родителей по седой прядке. В тот день, с нечаянным тем страхом проникла в их дом старость и затаилась там в ожидании следующего раза, когда вновь будет позволено ей забрать своё. Такой день пришёл через месяц, как и обещал Дождик, с новым его письмом, отосланным из самого сердца безбрежного леса, в котором рассказал он о свершениях своего отряда, о потерях ими понесенных, о радостях и горестях, с которыми столкнулся юный воин. В общем, о том, о чем писали в подобных письмах все, когда-либо покинувшие отчий дом, и желающие приободрить оставшихся в одиночестве взволнованных стариков.

В первый год пришло ровно двенадцать писем, из которых осмелились прочитать родители Дождика лишь два. Всё потому, что старость, вдруг накинувшаяся на них, больно обезобразила их юные и беззаботные лица. И здраво рассудив, что могут они не дожить до возвращения сына, а умереть от огорчений и страхов, вовсе перестали их читать. А, получив новое, просто садились вечерами у лампы, брали в руки заветный конверт и придавались мечтаниям о том, как же там счастливо поживает Дождик. И делалось у них на сердце легко и мирно, прям как раньше. И отошла старость – сестра смерти, дочь отчаяния и ужаса. И жили старики, в мире с собою прибывая, лишь чуть временем тронутые, год от года прогоняя от себя ненавистного врага.

Прошло много лет, чего там, – целая жизнь. Письма из безбрежного леса не переставали идти, но никто их не читал, а стопочками и горочками складывали их на чердаке. Взяли в привычку старики на каждом рисовать милейшую сценку, которую вообразили они из той выдуманной счастливой жизни своего далекого сына. Письма всё прибывали и прибывали, вот уж не по дюжине выходило за год, а по сотне, а потом и по сотне дюжин. Не вмещал уж чердак разукрашенных радостными иллюстрациями конвертиков, начали складировать в самом доме. Вот только и дома стало мало. Высыпались письма из окон, стиснули завалинками покосившуюся хибарку. Только молодые и счастливые Лунный Хвост и Пень не хотели прочитать ни единого из них, как бы не противилось их родительское нутро. Но они точно знали, что голоса этого им слушать не стоило, потому что говорила им сама смерть.

Настал тот месяц, когда не пришло ни одного письма, хоть полагался их целый ворох. Взволновались тогда юные старики, а не принесет ли это с собой беды? И стали ждать. И дождались.

Из безбрежного леса вернулся их сын. Но был он уже стариком, хоть не дряхлым, не к земле пригнутым, но не стало того юного силача, дерзкого храбреца, что осмелился покинуть дом под покровом ночи. Так давно, что уж проще было бы сказать – целую жизнь тому назад. А рядом с ним стояла на порожке женщина, одетая во все зелёное. И будто не с ним она была, хоть и пригласил он её в дом, и вошла она, была мила и любезна. «Какая она у тебя прелестница!» – вздыхала счастливая мать, нежно поглаживая по плечу сыновью невесту.

Удивился тогда Дождик, что не читали родители его писем, но не обиделся, а только лишь порадовался, что так сохранились их молодость и счастье. И жизнь оттого была дана им беспримерно долгая. Много чего печального произошло с ним за эти годы, много чего ужасного, впрочем, как радостного, так и удивительного. И всё это могло вмиг состарить Пня и Лунный Хвост, либо даже убить. Слава духам леса, слава праматерям, что так и не решились они на то самоубийственное чтиво!

Дождик ходил по дому, рассматривал картинки из чьей-то другой жизни, что были нарисованы на его конвертах. Не вскрытых, не прочитанных, не дошедших. Говорил, что завтра же выметет их все, а потом сожжёт прямо во дворе. Что прожито – то лишь пепел и зола, и должно быть по ветру развеяно. Но не суждено было тому исполнится.

Пришла ночь, и в той ночи разбудила наших юных стариков зеленая красавица, которая была в тот раз уже не прекрасной зеленовласой невестой, а затянутой в черный саван безобразной старухой. Она поманила Лунный Хвост и Пня, которым ничего не оставалось, как покорится всесильной обманщице. Они прошли за ней к берегу леса, где в мгновение ока обернулись теми, кем положено им было стать давным-давно – тенями отживших своё людей. Глянули с тоскою тени на старый свой дом, ворохом сыновьих писем присыпанный и шагнули в воды мрачного, дарующего блаженное беспамятство безбрежного леса.

Не увидев поутру родителей, Дождик понял, что случилось то, чему следовало случиться много лет назад. Они ушли, радостные, счастливые своим выдуманным счастьем, ушли вместе, обманув старость, но не смерть.

Сжигать письма Дождик не стал, а лишь пришел на речку – ту самую, где с отцом отправили они в путь провинившуюся перед матерью Кровинку. Посидел там с часок, подышал речным веселым ветерком, на отцовский манер выкурил «липью ножку» и собрался было уходить, как вдруг заметил что-то на реке. Это была та самая лесная кошка, отправленная им и Пнем в дальнее плаванье. Но была она не одна – на корме маленького плоскодонного ботика рядом с ней сидели нахохлившиеся котята, похожие на неё саму, как будто были срисованы с матери.

– Здравствуй, моя милая Кровинка, – вздохнул Дождик, приветственно махнув ей рукой, – вот и дождался я тебя.

Кровинка спрыгнула на берег, за ней котята. Котики на ботике, вдруг пришло на ум Дождику, отчего он скупо, по-доброму, можно сказать по-отцовски рассмеялся. Кошачье семейство тотчас его поддержало и разразилось немузыкальным приветственным мяуканьем. Право слово, не отличишь у этих ребят, когда они рады тебя видеть, а когда просят есть.

Забежав в дом, котята кинулись, будто что-то знали наверняка, на чердак. Дождик от интереса последовал за ними. Там эти пушистые бандиты стали рыть лапками залежи древних писем, почти не отличимых от прошлогодней листвы. И нашли кое-что необычное. Это было то самое письмо, записка от прежних жильцов, которую так и не удосужились прочесть Пень и Лунный Хвост в тот первый свой день в новом доме.

Дождик развернул листок с надписью «Добро пожаловать!», и увидел, что написано было его рукой. Говорилось там следующее:

«Читайте мои письма, молю вас, читайте! В них моя жизнь, не гоните её. Иначе меня в вас не станет. Иначе всё тщетно и пусто, и горько».

И больше ничего не было в том письме, ни подписи, ни даты, но он знал кто был автор этих строк. Он сам, и писал он их каждый раз, дойдя до тех пор, в которых пребывал в тот самый миг. И знал, что обречён писать их вновь и вновь. Поняв это, заплакал Дождик, и слезы его были чисты и прозрачны, как звездный свет, что даровал земле первых людей, как искрящийся в лунных бликах тот самый сказочный небесный мед.

В тот раз не стал писать Дождик письма. Пусть всё будет так, как тому положено случиться. Ведь не прочитают, как не старайся, как не проси.

Вечером пришла зеленая дама и увела Дождика, уже не старика, но мальчика домой, туда, где прожил он всю свою жизнь так и не узнанную, нераспечатанную, но бесспорно радостную и добрую. А наутро в дом на опушке леса, надо отметить леса не обычного, а безбрежного, въехала новая семья.

Часть 2. Сказка на ночь

1

– Зачем ты воешь, Участь? – поинтересовался у своей собаки странник. – До обеда еще далеко, а ты уже нюни распустила, а ну соберись, подружка!

Участь жалобно заскрипела, но настаивать на раннем привале не стала, а просто веселей обычного, как это умела только она, заколотила хвостом о воздух и поковыляла дальше. Она была уже стара, поэтому разгоняться не стала, а аккуратно, будто была вовсе не животным, а обычной въедливой старушонкой, перешагивала со шпалы на шпалу.

На пустоши с гудящим сухим зноем навалился мертвенный безоблачный полдень. Ничего, кроме бесконечной железнодорожной ленты, разрезавшей её поровну, не просматривалось на многие сотни, а может, тысячи, километров в обе стороны.

Странник обернулся, глянул туда, откуда пришёл, присвистнул, чем очень смутил напарницу. Та завертела головой в недоумении, интересуясь не задумал ли хозяин вернуться.

Нет, не задумал, – был молчаливый ответ, – не беспокойся. Знать бы куда возвращаться, тогда другое дело. А нет, так идем по намеченному. Кто метил, зачем – это уже дело десятое. Просто улыбнись своему другу, и топай дальше.

Собака гавкнула пару раз, словно соглашаясь с такой его замечательной мыслью, но топать дальше почему-то отказалась. Причем наотрез – уселась промеж рельсов на промасленную шпалу и часто-часто задышала, смачно сглатывая слюну.

– Ах, ты ж моя обжора, – махнул рукой на Участь странник. – Что ж, устраивайся поудобнее. Хотя тебя уговаривать не надо. Только упомяни про еду – и уже готова.

Участь облизнулась и поторопила хозяина нервным «вав!», мол давай уже, человек, заканчивай свою философию и делай то, что у тебя хорошо получается.

Странник так и сделал. Он не стал томить голодную собаку и приступил к охоте. Ну, если быть точным, то не охота это была вовсе – он никогда не держал в руках оружия, и убивать никого не хотел, да и не сумел бы, даже представься ему такая возможность. Его искусство было в другом.

– Был день как день, – начал он рассказ, чему безмерно обрадовалась Участь и еще сильнее заколотила хвостом о железнодорожный гравий, – таких дней в пустоши было немерено. Да что уж там, только такие и были – жаркие, безоблачные, изнурительные, пригодные только для того, чтобы доканывать несчастных путников.

Небо как будто сделалось еще голубее и, если это вообще возможно, яснее. Посмотри кто на солнце в тот миг и увиделось бы ему, что оно как-то даже округлилось, прибрав жгучую свою корону и натурально превратилось в то самое солнышко, которое рисуют дети. Не хватало только лучиков-чёрточек.

Странник, заметив природные изменения, удовлетворенно «угукнул» себе под нос и продолжил.

– Ни звука не слышалось вокруг, - продолжил он, – ни залетного ветерка, ни животного окрика, а только тишь, даль и глухая к человеческим мольбам пустошь.

Вдруг стало глухо, как если бы весь мир погрузился под воду. Кажется, и были звуки, но какие-то несуразные, тягучие.

Странник попытался что-то сказать, но у него ничего не вышло. Голос его был почти неразличим, потонул в густом гуле жаркого дня. Слова, сорвавшись с губ, не летели тут же в уши, как всего несколько мгновений назад, а переплетенные с другими доселе неразличимыми шорохами, постанываниями, бормотаниями и звонами тягучими струйками потекли в густом воздухе. Куда-то вдаль, но совсем не туда, куда отослал их рассказчик.

Ничего не поделаешь, надо было всё исправлять. Странник ухватился за наполненные смыслом потоки, изогнул их в том направлении, в котором изначально они должны были проследовать, но тут же одернул руки – больно колко. Свои же собственные слова причиняют боль, какой позор! Они должны ранить кого угодно, но не его. А вот видите, как бывает, когда расслабишься, либо возгордишься сверх меры, либо и то и другое, и уж не хозяин больше своим речам. Плавают, заразы, в мертвом мареве и никак их назад не загонишь, в нужные уши не направишь.

Странник, вновь попытавшийся было схватить непокорные словеса, только сильней поранил руку, и больше не стал пытаться. Сел на рельс и принялся думать, как справиться с неожиданной напастью.

Подошла взволнованная Участь. Не отсутствие обещанного обеда было причиной её волнения – она беспокоилась за своего погрустневшего человека. «Вав» – проговорила она. Именно проговорила, потому что звук собачьего голоса настолько изменился, что стал похож на человеческий. На голос очень старого и взволнованного человека.

«Что ж, старушка, в беде мы, – про себя пожалился странник, но говорить не стал, а только обреченно развел руками».

– Убаааа-хаууу-ууаах!» – разлилось в остановившемся воздухе басовитое, тягучее, и даже где-то инфернальное – в нынешнем его исполнении – гавканье Участи. А может, и не гавканье вовсе, а ни много ни мало, камлание древней шаманки. И вот сейчас, стоит только усмирить непослушное дыхание, и притормозить взвившееся от возбуждения сердце, как сотворит почтенная карга нечто немыслимое. И спасет тем самым всё племя. Следите за руками, чудо на подходе…

Участь, опережая вылетевшие из её пасти лающие заклятия, ринулась на подмогу. В три прыжка она догнала отплывшие не так далеко от них человеческие слова, подпрыгнула и ухватилась зубами за первое предложение. Бережно уложила на землю и прижала лапой, чтобы не смело упорхнуть, также поступила со всеми остальными.

Странник, взволнованный нежданным спасением, бросился к Участи, горделиво восседавшей на кучке пойманных слов. Даже не потрепал её, как было заведено меж ними, по голове, а прямо-таки обнял разгоряченную погоней милую подругу, и расцеловал куда пришлось – в обвисшее ухо, в поседевший лоб, в уж давно высохший черный нос. Милая подруга, не забывая лет своих, натужно отдыхивалась, что в стылом воздухе превращалось в страшный предсмертный хрип. Она улыбалась во всю ширь своего черногубого, слюнявого, но по-щенячьи улыбчивого рта.

Странник по привычке проговорил что-то благодарственное, нежное и взволнованное. Эти хрупкие птички выпорхнули из него легко и уверенно, и тут же устремились в небеса. Пусть улетают. Участь, лишь глянув на трепещущие словечки, сразу поняла по их прелестному виду, что предназначались они ей, и были это благодарности и признания в любви. В ответ она издала не свойственное собачьему племени урчание, что больше подошло бы кошке, слезла с вибрирующей кучки пойманных слов и отошла в сторонку, позволяя хозяину разобраться с непокорными частями речи, столь беспардонным образом прервавшими их обеденный моцион.

– Вот и все, – объявил своим обычным голосом странник. Звуки уже не замирали в воздухе, а лились свободно, хоть и преображенные. Заклинание, если можно его было назвать заклинанием, было немного подправлено, но не отменено вовсе. По крайней мере Участь, которой все эти осечки слишком дорого давались, была не прочь продолжить. Собака была чересчур стара для такой возни, и новых оплошностей могла не перенести. Поэтому она наставительно ругнулась, чтобы человек впредь следил за тем, что говорит, и вообще вёл себя сдержанней и не кидался в опасные эксперименты. Так можно вовсе голодными остаться, если вдруг он сотворит очередную пакость, к примеру, пересадит задницу на место рта или отменит воздух. А такое уже бывало – не про задницы, а про воздух. Чудом спаслись, выбежав из смертельного безвоздушного пузыря. Бездыханное ничто – так назвала тогда его для себя Участь.

В то время ей еще не разонравилось играть в слова, как и её хозяину. Она с удовольствием помогала ему придумывать новые словечки, которые они потом умело укладывали в волшебные сказки. Ну как помогала – сипло подлаивала. Хозяин всегда благодарил её за помощь, почесывал холку, угощал вынутой из воздуха копченой колбаской, хоть собачьего языка не знал, и принимал всё за игру. Что с него возьмешь, с глупого человека.

Вспомнив про колбаски, Участь громко сглотнула загустевшую в предвкушении давно обещанного обеда слюну и уставилась, не без обожания, но больше требовательно на хозяина. Тот, как будто совсем позабыл об уговоре холить, лелеять, любить, защищать, а главное кормить! свое старое, но ничуть не утратившее страсть к набиванию брюха животное.

– Ах, что б меня, – спохватился он, – сейчас-сейчас, мадмуазелечка.

Мадмуазелечкой он называл свою собаку только в том крайнем случае, когда полностью и безропотно признавал за собой вину и стремился задобрить оскорбленное невниманием несчастное существо.

– Сейчас мы полопаем, а потом потопаем, чтобы снова потопать, а потом опять…

– Ваф! – вежливо, но настойчиво одернула его Участь. Сейчас было не время заговариваться. Пусть лепечет и бормочет в свое удовольствие всё что угодно, но только после сытного обеда.

Странник пристыженно кивнул и принялся за дело. В этот раз он не стал сгущать воздух, а пошёл другим путём.

– Поверху шагала, летела, кричала, да не просто так, а ругалась меж собой, брыкалась, чего-то не поделив, перелетная стая… – он на секунду замялся, – телят.

Откуда-то сверху послышалось жалобное мычание ошалевших от такого поворота, скорее всего, телят, как и было объявлено ранее. Хотя уж не теми бычками и телушками они должны быть, которые ходят по земле, ведь отосланы они были прямо в облака и к небесам прикреплены неведомой силой слова.

«Летучие коровы, – хмыкнула про себя Участь, – небесные зайцы были бы симпатичнее, и гигиеничнее».

– Летела в стае такая телушка, имя которой было Неженка. Да, именно Неженка. Так звали её оттого, что работать она не любила.

Ну какая, к лесной матери, работа у телушки! Ври-ври, да не завирайся, – Участь в пору было переименовывать в Укоризну, столь полон осуждения был её взгляд.

– Ничего-ничего, – попытался оправдаться рассказчик, – скоро всё прояснится. Так вот, была та телушка Неженкой от того, что никакая работа ей была не мила. Она только жевала верхушечки травинок, потому что они были самыми сочными и вполне подходили её требовательной натуре. К тому же никак не могли испортить деликатного, совсем не свойственного корове пищеварения. Ножки у нее были пухленькие, но не жирные, а наполненные нежным мясцом.

Участь, уж совсем не скрывая своего корыстного интереса, шумно облизнулась, и продолжила внимать рассказу. Давай, хозяин, трави свою баечку! Только к нужному концу выверни, а не так, как в прошлый раз.

– Летела Неженка со всей стаей к безбрежному лесу, на островок Забытых Душ. – Участь на миг смутилась от такого неаппетитного названия, но странник поспешил развеять её сомнения. – Слышал я, что на том острове растёт самая вкусная в мире трава. Да-да, окажись там голодный человек, и он бы смог наестся. Но это совсем другая история. А наша героиня пока там, в небесах. И не просто себе парит, а во всю пререкается с товарками и товарищами, которые вместе с ней вылетели в дальний путь. Видите ли недостаточно мягко ей летится в облачных верхушках. Не спустится ли ей пониже, где небесного пуха побольше? Можно даже вздремнуть на подушечках и перинках, ничуть не сбавив ходу. Так и сделала эта капризная особа – спикировала прямо к облачным подножиям. Но там ждало её совсем не отдохновение, не ласковая спаленка, а разразившаяся буря.

Рассказчик завыл диким голосом, изображая разъяренные небесные ветра, чем немало смутил не ожидавшую такого поворота собаку. Она опасливо завертела головой, но не найдя того, чего следовало бы остеречься, легла наземь, прикрыв нос лапами. Рассказ затягивался, а обед всё отдалялся. Непорядок. Но она решила терпеть ни смотря ни на что. Ведь в конце обещалась быть ко столу та самая нежнейшая телятина, о которой с таким упоением заливал неугомонный рассказчик. Правда он совсем не хотел кончать свою подопечную Неженку, дабы накормить высококачественным мяском изголодавшихся по хорошему столу, изнурённых вынужденной голодовкой путников.

– И вот, наша героиня, – возобновил повествование рассказчик, – такая крупненькая, но хрупенькая, такая сочненькая, что вместо крови текла в ней подлива, а в черепе болтались совсем негодные для жизни, но отменные на вкус, вываренные в лаврово-перечном бульоне мозги, с упоением лягнула пролетавшую мимо соседку. Чего они не поделили – того автору подсмотреть не удалось, но будем довольствоваться тем, что небесная ссора все же имела место быть. Такому недобрососедскому поведению гражданки Неженки возмутились все присутствующие при размолвке телушки и тельцы. Они кинулись бранить вдруг обезумевшую коровку. Неженка жалобно мычала, не понимая сути претензий, выдавала себя за пострадавшую и пыталась уверить со-клинников в том, что жертва виновата сама, ибо как же не вдарить по жирной противной заднице, когда она этого заслуживает. Почему же так, чего она тебе сделала? – спросили её. На это Неженка не нашла, что ответить, а лишь мотнула элегантными молочными рожками в сторону неприятельницы, что могло означать что угодно, но в данном случае: «Вы вообще видели эту дуру? Подлетите поближе и гляньте. Такой болванки ни на каких небесах не сыщите».

Что ж, посовещались умные головы, положили принудить возмутительницу спокойствия к извинениям и дальнейшему мирному небесному сожительству с невинно лягнутной одноклинницей.

«Вот ещё, буду я перед несъедобной дрянью из запасников извинения доставать, там с рождения их у меня на донышке. Может ей еще моё единственное раскаяние презентовать?»

А разобидевшаяся «несъедобная» телушка только масла в огонь подливает:

«Видали что творит? Как облака только носят такую жесткомясую, ай-яй-яй! Совсем бедово в клине дело, если завистницу и рукоприкладку без наказания оставят. А она ещё раскаиваться ни в какую не желает. Ой, горе нам, небесным коровкам!»

Решено было прогнать зарвавшуюся Неженку, раз столь неуживчивая она стала.

«Вот и уйду, ме-ме-ме! Что б вас, клин отсталых!»

Сказав это, грубиянка сделала вираж и резко пошла на снижение. Нырнула в облака, которые только сверху казались пушистыми и мирными, а на самом деле таили страшную угрозу. Первая же надувшаяся синью туча запульнула в Неженку предупредительный электрический снаряд. Глупая телушка залетела прямо в центр грозы. Но поворачивать не стала, а только оскорбительно «ме-ме-мекнула» в сторону распоясавшейся тучки и полетела дальше, хоть и изрядно колеблемая поднявшимся штормовым ветром.

С безграничной её глупостью и не менее выдающейся несдержанностью могло поспорить только твердокаменное упрямство, имеющее место быть у дурных капризных коров только потому, что других жизненных движителей, таких как интерес, альтруизм, либо долг они были напрочь лишены.

Она мычала, плевалась, брыкалась, но тучам всё было не почём. Ничто их не пронимало, и только с каждым разом они всё больнее и больнее охаживали и без того мягкие телеса Неженки, мясо которой стало шипеть и скворчать растопленным жирком. Мозги закипели, вернее закипел тот вкуснейший бульон, в котором они все это время пребывали, язык её одеревенел и превратился в изысканную закуску, сдобренную вдруг выделившимся откуда-то из коровьих глубин лимонным соусом. Коровьи зубы заклацали в предсмертном угаре так резво, что нарезали приготовленный деликатес на мелкие кусочки, а после запечатали во рту до поры до времени.

Полетела изжаренная, вываренная, разделанная, только что по тарелкам не разложенная Неженка вниз вдесятеро быстрее, и лишь при соприкосновении с землей, выбрав для этого удивительным образом схожий со столом камень, приземлилась недалеко от проголодавшихся путников. Уффф!