Три грации, художник и Лис

– Live fast, die young, bad girls do it well![21]

Стрелка спидометра качнулась вправо, и маленький мощный родстер, лавируя в потоке, играл в шашки с реальностью. Кэти обходила неповоротливые семейные внедорожники, желтые такси и серые седаны клерков, оставляя их глотать пыль. Личное гран-при, где главный приз – ощущение, что она жива как никогда прежде.

My chain hits my chest when Im banging on the dashboard…[22]

When I get to where Im going, gonna have you trembling…[23]

Строчки песни били по нервам, подстегивая уверенность до наркотического уровня.

Get back, get down…[24]

«Да, черт возьми, Миллер, – пронеслось в голове. – Ты плохая девчонка. И сегодня ты делаешь это чертовски хорошо».

Впереди показались величественные стены Колумбийского. Кэти сбавила скорость, сканируя прилегающие улицы. Как и ожидалось, найти парковку в Морнингсайд-Хайтс в разгар понедельника – задача из разряда невыполнимых. Каждый дюйм обочины был забит плотной шеренгой машин, а ближайшие гаражи светили неоновыми табличками «FULL[25]».

Обычная Кэти начала бы нервничать и нарезать круги по кварталу, поминутно сверяясь с часами. Но сегодняшняя Кэти? О нет. Она заметила идеальный пустующий прямоугольник асфальта в небольшом кармане прямо у главного входа в здание факультета. На металлическом столбике торчала табличка: «Reserved. Guest lecturer[26]».

Миллер хмыкнула, вспомнив, бархатный голос.

«Правила, – она переключила передачу, – существуют исключительно для тех, у кого не хватает фантазии их нарушить».

Нагло выкрутив руль, Кэти одним движением вписала Z4 в запретную зону. Щелчок выключения зажигания оборвал музыку. Она подхватила сумку, распахнула дверь, выставила ногу в тяжелом ботинке на асфальт и, поймав свое отражение в боковом зеркале, дерзко подмигнула.

Подойдя к арке, ведущей во внутренний дворик, Миллер заметила подруг. Джессика порхала у фонтана в сиреневом платье с пышной юбкой и идеально прямыми волосами. Рядом с ней, как скала посреди цветочного поля, высилась Софи – элегантный брючный костюм глубокого изумрудного цвета, осанка королевы и взгляд, сканирующий периметр. В одной руке Вандербильт держала сумку, а во второй – стаканчик с кофе.

«Да уж, картина маслом, – Кэти невольно усмехнулась, оглядев себя: потертые черные джинсы, грубые ботинки, косуха. – Инь, Ян и… их телохранитель-неудачник в моем лице».

– Кэти! – Джессика, заметив подругу, радостно замахала рукой, подпрыгивая на месте. – Беги скорее! Лекция через пятнадцать минут!

Миллер ускорила шаг и врезалась в пахнущие пионами объятия.

– Платье – зачет, Пак! – сказала она, стиснув расплывшуюся в улыбке Джессику. – Решила ослепить всех нежностью в первый день семестра?

Софи с видом человека, спасающего жизнь, протянула стаканчик.

– Двойной латте. Без сахара

Миллер схватила стакан и сделала жадный глоток.

– Вандербильт, я тебя обожаю, – она свободной рукой крепко обняла Софи, вдыхая запах дорогой чистоты. – Простите, не рассчитала время… увлеклась рефлексией о приключениях.

– Рефлексией? – переспросила Софи, высвобождаясь из объятий. – Глядя на твою подозрительно довольную физиономию, Миллер, могу сделать вывод, что процесс явно носил прикладной характер. И вряд ли ограничился теорией.

Кэти поперхнулась кофе и закатила глаза.

– Соф, умоляю, выключи Фрейда! Не начинай сеанс психоанализа прямо на газоне. Все потом. После лекции. А сейчас… – она повернулась к Джессике, которая буквально вибрировала от нетерпения, переминаясь с ноги на ногу. – Кажется, у кое-кого есть новости поважнее. Признавайся, Пак! Я вижу, что ты сейчас лопнешь!

Джессика тут же закивала, словно китайский болванчик, и слова полились сплошным восторженным потоком.

– Ой, девочки, вы не представляете! Позавчера вечером… помните, я говорила, что вернусь к тому граффити? Так вот… я его видела! Художника! Ну, почти видела… Он был весь в черном, капюшон, респиратор – настоящий городской призрак! Он заканчивал работу, а потом… потом он меня заметил и убежал. Представляете? На скейте!

Пак сделала огромный глоток воздуха, прижав ладони к груди.

– И я… я погналась за ним. На «Канарейке»! По переулкам! Я почти догнала его на площади, но он залез на крышу по пожарной лестнице. И оттуда, – ее взор мечтательно затуманился, – отдал мне честь. Приложил пальцы к виску, как… как Питер Пэн, улетающий в Неверленд! А скейт остался у меня! Вот!

Джессика, сияя от гордости, сунула под нос подругам телефон с фотографией побитой доски.

– Погоня? – Софи перевела с экрана на подругу взгляд, полный смеси ужаса и клинического интереса к патологии. – Джесс, подобные эскапады обычно заканчиваются либо в канаве, либо в наручниках, – она покачала головой. – Ты меня удивляешь. В тебе, оказывается, скрывается латентная уличная гонщица с суицидальными наклонностями.

Джессика с комичной важностью выпрямила спину и воинственно поджала губки, стараясь выглядеть суровой. Она высоко вскинула подбородок, глядя на возвышающуюся над ней Софи. «Я боролась за искусство!» – читалось на лице, хотя вслух она ничего не сказала.

– А скейт, – Кэти прищурилась, с интересом разглядывая фото и игнорируя безмолвную дуэль Сената и Диснейленда. – Ты его конфисковала? Или прибрала как вещдок?

Весь боевой запал Джессики сдулся, и она смущенно покраснела.

– Ну… он закатился мне под бампер, когда художник с него спрыгнул… И я подумала, что это знак. Как хрустальная туфелька Золушки, только наоборот. Понимаете? Принц скрылся в ночи, а его «туфелька» осталась у меня. Ниточка, которая связывает нас! Просто… волшебство какое-то.

– Волшебство – это точно, Джесс, – хмыкнула Миллер, отпивая кофе. – А вот насчет «Золушки» я бы поспорила. Больше похоже на «Форсаж» в исполнении диснеевской принцессы. Но для моего нового расследования – идеально. «Таинственный художник ночного Нью-Йорка: гений или жертва угона?» Звучит, а?

Софи тяжело вздохнула, массируя висок.

– Джесс, дорогая, я, конечно, ценю твои… творческие порывы и тягу к прекрасному. Но, может, не стоит так уж сильно увлекаться парнем, который бегает по крышам? В реальности принцы на скейтах обычно оказываются мелкими хулиганами с приводами в полицию.

– Но он гений, Софи! – с жаром возразила Джессика. – Вы бы видели, как он рисует! Стена под его руками буквально оживала! А тот «салют» на крыше не был злым. Скорее… как обещание! Он словно говорил: «До скорой встречи, миледи».

Кэти задумчиво посмотрела на подругу. Да, Джесс «поплыла». И ее наивная вера в «сказку» и «судьбу» выглядела на удивление трогательно.

– Ну что ж, Пак, – она заговорщически улыбнулась. – Раз уж в твоих руках оказался столь… магический артефакт, – Кэти кивнула на фото на экране, – возможно, сказка действительно имеет шансы на продолжение. По крайней мере, у нас есть отпечатки пальцев… метафорически выражаясь.

Миллер допила кофе и подмигнула подругам.

– И кто знает, может, твой таинственный принц действительно окажется… колоритным персонажем. Не таким, конечно, масштабным, как мой… форс-мажор на «Майбахе», но все же. У нас намечается жаркий семестр, девчонки.

Джессика перестала улыбаться и посмотрела на подругу с внимательностью неисправимого мечтателя, почуявшего чужую любовную историю.

– Подожди-ка… – протянула она, прищурившись. – А ты? Ты так и не рассказала!

Рука Кэти неосознанно потянулась к шее. Она мечтательно закатила глаза, на долю секунды проваливаясь в воспоминание о запахе сандала и тяжести тела, но тут же тряхнула головой, возвращаясь в реальность.

– Сказала же после лекции, – она глянула на экран телефона. – Но… если кратко, Джесс. Я поймала ту самую ночь, когда ты едешь домой к парню, которого знаешь без году неделя, нарушаешь все правила безопасности… и ни капли, слышишь, ни капли об этом не жалеешь!

– Дефолт здравого смысла в чистом виде, – сухо вставила Софи. – Я надеюсь, ты хотя бы проверила его на наличие судимостей до того, как «ловить ночь»?

– Ой, Соф, завязывай, – самодовольно усмехнулась Миллер и швырнула стаканчик в урну. – Если бы я искала благонадежности, то замутила бы с бухгалтером. Поверь, оно того стоило.

– Кэт! – выдохнула Джессика, едва не выронив телефон. – Ну, скажи хотя бы, на кого мистер Безупречность похож? Из Диснея?

Кэти фыркнула, но Пак перебирала варианты со скоростью пулемета, заряженного сахарной ватой:

– Он как голубоглазый принц Эрик… с ветром в волосах? Или как Чудовище, когда он уже превратился в человека? Такой мощный, но с ранимой душой? Или… – она на секунду задумалась и выдала: – …или как Майло из «Атлантиды»?

Кэти, которая уже открыла рот, чтобы язвительно отмести первых двух как «слишком слащавых» и «слишком волосатых», осеклась.

– Майло? – она прикусила губу.

В голове всплыл образ Дэвида: очки в тонкой оправе, интеллектуальная речь…

– Хм… – протянула Миллер. – Знаешь, а ведь внешне… да. Очки, интеллект, манеры… Он чертовски умный, девчонки. Говорит так, будто прочитал все книги мира.

– Интеллектуальный лоск – самая эффективная камуфляжная сетка, – заметила Софи, поправляя жакет.

– В точку, Вандербильт, – хмыкнула Кэти, вспоминая хищную улыбку и властные руки. – В этом и разница. Майло из мультика был безобидным ученым, который боялся собственной тени. А мой… – она покачала головой. – Мой Майло способен сожрать команду исследователей на завтрак, даже не поперхнувшись.

– Ого, – прошептала Джессика с восхищением. – Злой Майло Тэтч на «Майбахе»? Кэти, я хочу это видеть!

Миллер посмотрела на подругу, предполагая, как часто лицо этого «Майло» мелькало в светской хронике и статьях об искусстве, которые Джесс так любила читать.

– Скажу больше, Пак, – Кэти понизила голос. – Подозреваю, что ты видела его даже чаще, чем я.

– При такой медийности, – Софи откинула косички за спину, – уровень нарциссизма должен измеряться в мегатоннах. Ты уверена в реальности притяжения? Может, тебя просто ослепил его индекс цитируемости?

– Поверь, Вандербильт, там такая химия, что никакие индексы не спасут, – парировала Кэти, блеснув глазами. – Пусть нарциссизм, зато чертовски качественной сборки.

Зрачки Джессики расширились от шока и любопытства. Она подалась вперед, чтобы выпустить пулеметную очередь из вопросов: «Где?», «Кто?», «Он знаменитость?!»

– Ладно, все. Тайм-аут от личной жизни, – отрезала Вандербильт и выразительно постучала пальцем по циферблату часов. – До начала лекции ровно пять минут. Поторопимся.

– Ой, точно! – спохватилась Пак, проглотив вопросы вместе с воздухом. – Нельзя заставлять профессора Элмсбери ждать! Я разговаривала с ним на одной выставке. Он такой чудесный старичок, но, когда нервничает, у него начинают дрожать руки, и мне его так жалко!

Подруги ускорили шаг, направляясь к массивному зданию факультета.

– Господи, – простонала Кэти. – Надеюсь, Гринберг сегодня в адеквате. Помнишь, Соф, как он притащил в аудиторию сырую рыбу и пытался доказать, что ее запах – это метафора разложения классического образования? Я серьезно переживаю за Элмсбери. Его кардиостимулятор может не пережить очередного столкновения с рыжим ураганом идиотизма.

Софи, идущая чуть впереди и сверяющаяся с расписанием в телефоне, резко остановилась.

– Вообще-то, – на ее лице проступило явное замешательство, – можешь не переживать за сердце старика.

Вандербильт повернулась к подругам.

– В CourseWorks обновление. Элмсбери сняли с курса. Статус преподавателя – «TBA[27]». Судя по тому, что деканат до сих пор не разослал официальное письмо с извинениями, либо у них там административный коллапс, либо они в панике ищут замену.

– Господи! – Джессика прижала ладонь ко рту. – Только бы с ним все было хорошо! Надеюсь, он просто решил уйти на покой… в смысле, на пенсию! А не на… ну, вы поняли…

– На покой, Багамы или в астрал – неважно, – хмыкнула Кэти, поправляя сумку на плече. – Если на замену не пришлют кого-то с харизмой рок-звезды, я буду требовать возврата денег за семестр. Хотя ставлю на Марину Абрамович. Представьте: зайдет, сядет на стул и будет полтора часа сверлить нас взглядом. А мы – конспектировать ее «энергетическое присутствие». Идеальный формат для утра понедельника – можно легально доспать с открытыми глазами.

Софи подтолкнула плечом Кэти, не скрывая любопытства.

– Миллер, ты же у нас главная ищейка Spectator. До редакции не долетали слухи, кого нам готовят на заклание?

– Мои радары были отключены, Соф, – ровно ответила Кэти, глядя прямо перед собой. – Ты же знаешь. Ежегодное затворничество в Паунд-Ридж. Информационный детокс.

– Да. Помню, – коротко кивнула Вандербильт, закрывая тему.

Джессика мягко запустила ладонь под локоть Кэти.

– Главное, что мы снова вместе, – тихо проговорила она и потянула подругу к дверям корпуса. – Я вот официально требую, чтобы мой перевод в Колумбийский стал лучшим решением в жизни. Хочется вдохновения, понимаете? Чтобы слушать затаив дыхание, а не скроллить ленту от скуки!

– Давайте снизим планку ожиданий, – Вандербильт толкнула дверь, пропуская подруг вперед. – Если новый лектор окажется громче кондиционера и не уснет на полуслове – сочту за академический прорыв.

Подруги рассмеялись, и их смех растворился в гуле кампуса. Кэти привычным жестом вздернула воротник косухи, Софи спрятала телефон, возвращая лицу невозмутимость, а Джессика чуть ускорила шаг, предвкушая академическую рутину.

В самом конце коридора темнели дубовые двери аудитории. За ними трех граций ждали полтора часа теории, конспекты и предсказуемая учебная скука. Именно в это они свято верили, когда Кэти Миллер потянула на себя массивную латунную ручку.

Глава 23. Введение в паническую атаку, или Добро пожаловать в кошмар наулице Вязов… то есть в лекционный зал Колумбийского

Подруги влетели в залитую солнцем аудиторию, пропитанную запахом кофе, духов и непомерных амбиций. Пространство напоминало римский амфитеатр, рассеченный широкими проходами на три огромных сектора. Девушки направились в центральный блок, на третий ряд – суверенная территория, захваченная Софи и Кэти на первом курсе.

Джессика заняла место у прохода – позицию «быстрого реагирования», позволяющую в случае катастрофы или скуки первой выпорхнуть в коридор. Кэти упала на соседний стул, работая живым буфером между воздушной легкостью и гравитацией здравого смысла. Софи села третьей, замыкая строй. Слева от нее демонстративно зияли два пустых стула. Никто не рисковал их занимать – то ли из уважения, то ли из страха перед Вандербильт.

На задних рядах окопались те, кто считал себя интеллектуальной оппозицией кампуса. Ребята в безразмерных винтажных свитерах, пахнущие крафтовым табаком и перформативным презрением к корпоративному миру. Они сидели там, чтобы свысока наблюдать за залом, показывая всем своим видом, что этот курс для них – лишь способ деконструировать систему изнутри. Ирония заключалась в том, что их «антисистемные» наряды из винтажных бутиков Сохо стоили больше, чем месяц аренды приличного лофта в Бруклине.

Первые два ряда занимала «академическая передовая» – стипендиаты и будущие кураторы с диктофонами и батареей разноцветных маркеров. Слишком сосредоточенные на будущих грантах и оценках, чтобы замечать социальные бури, бушующие за их спинами.

В центре, захватив лучшие места, обосновался «Олимп»: обладатели трастовых фондов, наследники бизнес-империй, дети конгрессменов и инфлюенсеры, монетизирующие каждый свой вдох в стенах кампуса. Здесь царил парад сумок Birkin, последних айфонов и громкого смеха.

Формально, по праву крови и банковских счетов, Джессика Пак, наследница корейского чеболя, и Софи Вандербильт, носящая одну из самых громких фамилий Америки, должны были сидеть среди них. Да и Кэти, чья семья никогда не знала нужды, вполне вписалась бы в глянцевый круг.

Но подруги держались особняком. Для «Олимпа» они были слишком сложными, независимыми и, честно говоря, опасными. Своеобразная аристократия, которая предпочла изгнание в третьем ряду обществу пустых разговоров. Их позиция выглядела идеальным компромиссом – ровно посередине между отчаянной прилежностью первых рядов и надменным безразличием центра.

Студенты, соскучившиеся за лето по сплетням, перекрикивали друг друга. До Миллер долетали обрывки фраз, сплетающиеся в единый информационный шум:

– …и тогда он выкупил долю в клубе, представляешь? Сказал, что его бесит их фейсконтроль…

– …говорят, на Миконосе была сплошная тоска, одни туристы…

– …слушайте, а кто этот новый препод?

– …Дженни видела его у деканата! Клянется, что он выглядит как модель с показа Tom Ford…

– …да ладно, наверняка очередной зануда в твидовом пиджаке, который будет полгода бубнить про кризис дадаизма…

– …нет, серьезно, говорят, он какой-то гений из Европы, но со странностями...

Сплетни о «таинственном гении» перекрывали даже рассказы о летних попойках. Когда гул достиг апогея, массивная дверь аудитории отворилась с отчетливым щелчком. Разговоры оборвались на полуслове. Все взгляды – от сонной «оппозиции» до надменных лиц «Олимпа» – обратились к дверному проему. Даже Софи опустила на колени томик Эрика Берна. Джессика же подалась вперед, и ее рот приоткрылся в немом «о-о-о».

В дверном проеме стоял он. Не преподаватель и не скучный академик в твиде. Там материализовалось само воплощение успеха, власти и порока, упакованное в графитовый костюм-тройку, сшитый на заказ между Сэвиль-Роу и адом. Высокий, с хищной манерой держать себя, он казался инородным телом в этом пыльном храме науки. Его светлые волосы, идеально уложенные в прическу с дерзкой челкой, ловили солнечный свет. А на переносице поблескивали очки в платиновой оправе.

Мужчина не удостоил зал даже мимолетным вниманием. Уголок рта дрогнул в усмешке – смеси скуки и снисхождения льва, зашедшего в загон к овцам. Он уверенно, чеканя шаг, направился к кафедре.

Кровь отхлынула от лица Кэти, оставив его мертвенно-бледным.

«Эшфорд, – мозг отказывался обрабатывать информацию. – Он… мой профессор?!»

Миллер вжалась в спинку стула. Пальцы впились в край стола. Крутые ступени аудитории, уходящие вверх, показались ей стенами римского Колизея. И она была не зрителем! Она была гладиатором-самозванцем, которого вытолкнули на арену с картонным мечом, в то время как Император – настоящий, всемогущий, знающий правду – только что занял место в ложе!

«Бежать? Сползти под стол? Притвориться мертвой?»

Осознание грандиозной, чудовищной лжи располосовало внутренности стальными когтями. Господи, она ведь всерьез играла в акулу пера, строила из себя роковую женщину, смотрела на него свысока и позволяла себе снисходительность…

«Фальшивка. Жалкая заигравшаяся девчонка, – безжалостно хлестала себя Кэти. – Решила поиграть во взрослые игры! Ну как, понравилось?»

Радиоактивный стыд кислотой разъедал кожу. Ей казалось, что на лбу пульсирует неоновая вывеска: «ЛГУНЬЯ». Как теперь смотреть ему в глаза? Как выдержать ту секунду, когда он ее заметит? В его взгляде больше не будет ни желания, ни интереса – только презрительная насмешка взрослого мужчины, раскусившего глупый детский обман. И что еще хуже… В голове похоронным звоном билась мысль:

«Наше свидание. Сегодня в семь. Что теперь будет с ним?»

Да какое, к черту, свидание?! Свидания бывают у равных. А у профессора и студентки, которая начала знакомство с наглого блефа, бывают только разбирательства в комитете по этике и позорное клеймо на всю жизнь.

Когда паника достигла пика, а сознание начало мутиться, острый локоть Софи бесцеремонно врезался в бок, вырывая Кэти из удушливого морока.

– Ну что, Миллер? Твой типаж? – прошептала Вандербильт. – Кажется, университетское радио не врало насчет «модели Tom Ford». Признайся, уже успела мысленно взять у него интервью? В горизонтальном положении.

«Господи, Соф! – пронеслось в голове с тошнотворным ужасом. – Чертово "интервью" уже состоялось. И теперь собранный "материал" может стоить мне жизни. Или как минимум рассудка».

Дэвид подошел к столу и с хозяйской грацией бросил на дерево элегантный кожаный портфель. Кэти не дыша смотрела, как длинные пальцы – те самые пальцы – неторопливо извлекли макбук и папку. Логотип аукционного дома Sothebys полоснул по глазам, напоминая: он из мира, где покупают подлинники Рембрандта, а не спят со студентками.

Эшфорд оперся о край кафедры и неторопливо обвел взглядом амфитеатр. Кэти сильнее вжалась в стул, молясь, чтобы он пропустил третий ряд.

– Дамы и господа, – объявил он. – Я – Дэвид Эшфорд. В ближайшем семестре роль проводника в мир истории и рынка современного искусства досталась мне. Станет ли подобный опыт для вас исключительной привилегией или катастрофической ошибкой – покажет время.

Он сделал паузу, позволяя шепоткам окончательно утихнуть.

– Полагаю, мое имя привычнее видеть в каталогах галерей Челси или в светской хронике, нежели в учебном плане. И если мой возраст вызывает у вас тень скепсиса в отношении моего академического веса, спешу внести ясность. Докторская степень Оксфорда не имеет срока годности. Даже если я использую ее реже, чем чековую книжку.

По аудитории пробежал легкий смешок – смесь удивления и невольного восхищения.

– Профессор Элмсбери оставил кафедру по состоянию здоровья. Деканат обратился ко мне с просьбой заполнить возникший… вакуум. Любопытный вызов, не находите?

Эшфорд не ждал ответа.

– Предупреждаю сразу: академический канон остался за дверью…

Кэти сидела ни жива ни мертва, пытаясь слиться с обивкой стула. Джессика же последние минуты вообще не дышала, впившись пальцами в собственное запястье. Она щипала кожу, пытаясь проснуться, уверенная, что перед ней голограмма или массовая галлюцинация. Но боль подтвердила реальность, и шок мгновенно уступил место цунами восторга. Забыв о приличиях, субординации и самом факте нахождения в университете, она вскочила с места.

– Так вы же галерист Дэвид Эшфорд! – выкрикнула она полным фанатского трепета голосом, граничащим с религиозным экстазом. – Тот самый Дэвид Эшфорд!

Десятки голов синхронно повернулись к третьему ряду.

– Мистер Эшфорд, я слежу за каждым вашим проектом! – тараторила Пак, прижимая руки к груди. – Париж, Лондон, Берлинская биеннале! Ваши кураторские решения – абсолютная гениальность! Я… я даже не мечтала, что вы будете у нас преподавать!

Дэвид повернулся к источнику шума.

– Ваше имя, мисс…

– ПАК! ДЖЕССИКА ПАК!

Левая бровь Эшфорда приподнялась на долю миллиметра.

– Мисс Пак, – повторил он с легким кивком. – Приятно осознавать, что мои скромные кураторские проекты находят столь пылкий отклик. Смею надеяться, академический формат не разочарует вашу… насмотренность. Присаживайтесь.

Джессика просияла так, словно ей вручили ключи от Лувра. Она с очаровательным детским энтузиазмом закивала в ответ, соглашаясь заранее со всем, что он скажет. И поспешно опустилась на стул, сжимая ручку обеими руками, готовая ловить каждое слово, как божественное откровение.

– А теперь, – отрезал Дэвид, – к реальности.

Он перевел взгляд с восторженной студентки дальше по ряду. И споткнулся о бледную до прозрачности Кэти. В зрачках Эшфорда за долю секунды прокрутилась лента их общей ночи: шелк простыней, ее дерзкий шепот… и тут же – безжалостный стоп-кадр: перепуганная девчонка, вцепившаяся в стол. Вежливая полуулыбка застыла, превратившись в гримасу брезгливости.

Миллер не смогла вдохнуть – казалось, с нее сдирают и кожу, и все ее напускное величие. Дэвид с подчеркнутой скукой отвернулся и посмотрел на часы.

– Время, – отчеканил он, – единственный актив, который невозможно перекупить. И я не терплю, когда его тратят на… – он сделал паузу, подбирая слово, – …небрежность.

Эшфорд оторвал взгляд от циферблата.

– Кто-то счел, что табличка RESERVED – лишь декоративный элемент ландшафта, а не административное требование. И решил, что ярко-красный родстер будет смотреться в моем персональном слоте гораздо эффектнее. Любопытный пример… пространственного эгоизма и неумения читать знаки, – он иронично прищурился. – Я упоминаю об этом лишь потому, что этот автомобиль – идеальная иллюстрация того, чего я не допущу на своем курсе. Попытки занять место, которое вам не принадлежит, в надежде, что яркость фасада компенсирует отсутствие права там находиться.

Кэти спрятала руки под стол и впилась пальцами в бедра.

«Твою мать! Ты еще и заняла место Короля, пытаясь играть в Королеву!»

– Красный родстер? – с шестого ряда раздался голос, сочившийся наигранным удивлением.

Миллер замерла, узнав его. Марк Слоун, которого она демонстративно отшила в прошлом семестре после двух свиданий – стоило парню полезть с непрошеными советами по расследованиям.

– Постойте-ка… – протянул Марк, – случайно не BMW Z4, на котором ездит наша несравненная Кэти Миллер?