Три грации, художник и Лис

Дэвид проследил за тем, куда повернулись десятки голов студентов.

– Миллер? – обронил он. – Вот как.

В его коротком «Вот как» было больше презрения, чем в любом оскорблении.

– Надо же, Кэти, – продолжил Слоун, повышая голос. – Не знал, что к твоей красной «зетке» прилагается дипломатический иммунитет.

По залу пробежал липкий смешок.

– Новая тактика агрессивного маркетинга? – добил Марк. – Или папиных денег уже не хватает, и ты ищешь спонсора прямо на въезде в кампус?

Смешки усилились и прокатились волной по залу. Кэти хотелось закричать, ударить Слоуна, оправдаться – но горло сдавило. Она впилась глазами в Дэвида. И увидела самое страшное: Эшфорд не прервал смех и не осадил Слоуна. Он смотрел на нее с ледяным равнодушием, будто слова Марка просто подтвердили его собственный вывод.

Джессика тихо ахнула, прижав изящные пальчики к губам. Ее рука нашла ледяную ладонь Кэти под столом и сжала до боли, но Миллер не почувствовала. Она сидела, не в силах вдохнуть, ощущая, как краска стыда заливает лицо, шею, уши, а взгляд Дэвида, холодный и чужой, прожигает насквозь, превращая в пепел прямо на месте.

Софи с непроницаемым лицом смахнула с края стола массивный том «Критики чистого разума» Канта. Тяжелый фолиант рухнул на пол плашмя, мгновенно раздавив смешки. Внимание зала переключилось с пунцовой Кэти на Вандербильт.

Софи со вздохом человека, вынужденного существовать среди приматов, наклонилась за книгой. Подняла том. Сдула с обложки невидимую пылинку. И аккуратно, выравнивая по краю стола, разместила фолиант рядом с томиком Эрика Берна. Только после этого Вандербильт с грацией башни танка развернула корпус к Марку.

– Слоун, – проговорила она с безупречной дикцией, – твои попытки преуспеть в остроумии вызывают желание организовать сбор средств на когнитивное развитие.

Софи сделала паузу, давая словам впитаться.

– Не перенапрягайся. Твоему мозгу вредно работать на таких оборотах – есть риск окончательного дефолта синаптических связей. Мы же не хотим, чтобы инвестиции твоих родителей в диплом окончательно вылетели в трубу?

В зале повисла мертвая тишина. Вандербильт проследила, как с лица Слоуна сползает ухмылка, сменяясь растерянной злостью. А затем отвернулась, всем своим видом показывая: инцидент исчерпан, мусор вынесен, а Марк для нее существует не больше, чем бактерия на подошве туфель.

Дэвид, насладившись финалом сцены, обратил внимание на Софи.

– Мисс, – он чуть наклонил голову в ее сторону, – благодарю за… санитарную обработку эфира. Вульгарность – избыточный шум, который я не приемлю в своей аудитории.

Он бросил на Слоуна короткий, ледяной взгляд, после которого тот окончательно вжался в стул, и снова посмотрел на Миллер. Кэти сделала вдох, пытаясь собрать остатки самообладания.

– Прошу прощения, профессор, – выдавила она, заставляя себя держать спину прямо, но голос сбился. – Я… я не знала, что это ваше место... Уберу машину сразу после лекции. Больше не повторится. Моя ошибка.

– Ошибки, – заметил Дэвид, – бывают разными, мисс Миллер. Некоторые – следствие незнания. Другие – следствие… чрезмерных амбиций.

Кэти вспыхнула.

– Но мне неинтересны ваши мотивы, – отрезал Эшфорд с подчеркнутым безразличием. – Впредь постарайтесь соизмерять свои претензии с габаритами… отведенного вам места. Инцидент исчерпан.

Софи и Джессика одновременно выдохнули и откинулись на спинки стульев. Кэти уставилась в темную поверхность стола, болезненно сжав губы. Фраза Слоуна – «ищешь спонсора» – висела в воздухе, отравляя каждый вдох. И самое ужасное было не в том, что это ложь. А в том, что Дэвид в это поверил. Теперь в его глазах она была не дерзким вызовом, а ходячим клише – смазливой пустышкой, готовой на любой спектакль ради красивой жизни. Кэти Миллер чувствовала себя грязной. Разоблаченной. Дешевкой.

Глава 24. Аплодисменты палача, или Почему звук хлопка вызывает не гордость,а фантомную боль ниже спины

После слов профессора воздух в лекционном зале сгустился настолько, что дышать стало физически трудно. Эшфорд, словно не замечая повисшего напряжения, опустился в кресло и открыл крышку макбука, собираясь продолжить лекцию. Но тяжелая дверь аудитории с грохотом впечаталась в стену. В проеме возник запыхавшийся, взъерошенный вихрь со стопкой книг и болтающимся на плече рюкзаком.

– Профессор Элмсбери! – заорал с порога Фин Гринберг, влетая в зал на крейсерской скорости. – Умоляю, не отмечайте как отсутствующего! Лифт застрял, а потом чертов турникет не принимал мой ID…

Он затормозил на середине прохода, посмотрел на кафедру… Глаза Фина, обычно полные энтузиазма и легкого безумия, расширились и полезли на лоб. За профессорским столом сидел не добродушный старичок в потертом твиде. Там восседал Дэвид Эшфорд. Икона. Легенда. Человек, чье фото висело у Гринберга в общежитии над столом.

От шока и ледяного страха, сковавшего мышцы, пальцы Фина разжались. Стопка учебников по истории искусств с грохотом рухнула на пол, эхом отразившись от высоких сводов аудитории. В повисшей тишине этот звук показался святотатством, совсем не таким, как выстрел Кантом по имя спасения Кэтрин Миллер.

Дэвид неторопливо оторвался от макбука и впился глазами в нарушителя. Пауза затягивалась, становясь физически ощутимой.

– Фамилия? – наконец уронил Эшфорд.

Фин нервно облизнул губы. Его колени задрожали, и он опустился к учебникам, пытаясь собрать их трясущимися руками.

– Г-гринберг… – выдавил он заикаясь. – Фин… Фин Гринберг, сэр.

Дэвид поднял правую руку, позволяя безупречной манжете рубашки сползти вниз, и демонстративно посмотрел на циферблат.

– Час двадцать, мистер Гринберг.

– Я… я правда… там пробка… – залепетал Фин.

– Меня не интересует логистика ваших перемещений, – оборвал Дэвид. – В моем мире время – это валюта. И вы только что продемонстрировали, что вы – банкрот.

Фин оцепенел с книгой в руках. Он открыл рот, чтобы возразить, но Эшфорд придавил студента взглядом, от которого захотелось перестать существовать.

– Вон.

– Но… лекция, – пискнул Фин.

– Покиньте аудиторию, мистер Гринберг, – приказал Дэвид с ласковой мягкостью. – И постарайтесь закрыть дверь с той стороны тише, чем вы ее открыли. Я не терплю избыточного шума.

Фин, теперь уже красный как рак, суетливо сгреб учебники в охапку, чуть не уронив их снова и, спотыкаясь, попятился к выходу. Он юркнул за дверь, и та закрылась с тихим, виноватым щелчком.

– Боже… – одними губами выдохнула Джессика. – Мистер Эшфорд такой… бескомпромиссный. Настоящий гений не терпит хаоса. Он как абсолютный монарх… ошеломляюще.

Софи едва заметно усмехнулась: «Добро пожаловать в дурдом».

Кэти не разделяла ни восторга Джессики, ни клинического интереса Софи.

«Твою мать, – выругалась она про себя. – Перед нами – беспощадная машина, лишенная даже намека на человечность».

Теперь в аудитории никто не смел даже шелохнуться. Дэвид поднялся из-за стола и оперся руками о края кафедры, превращая кусок дерева в трибуну инквизитора.

– Полагаю, вопрос элементарной дисциплины закрыт. Этот семестр посвящен препарированию современного арт-рынка. И я требую абсолютной вовлеченности.

Дэвид обвел амфитеатр тяжелым, оценивающим взглядом, задержавшись на третьем ряду. Кэти судорожно сглотнула и снова уставилась в столешницу.

– Потому что искусство, как и я, не терпит дилетантов, – он неторопливо обошел кафедру, убрав левую руку в карман брюк. – Я не намерен тратить свое время на пересказ Википедии. Я здесь, чтобы научить вас видеть.

Эшфорд неспешно прошелся перед первым рядом.

– Забудьте о наивном восторге перед музейным стеклом. То, что находится в галереях, – всегда манипуляция. Гениально выстроенная мистификация. Художник конструирует реальность, в которую заставляет поверить. Вступает в конфликт: с эпохой, с рынком, с собственным эго. И в этом поединке искренность – всего лишь один из инструментов.

Каждое слово Лиса – «манипуляция», «мистификация» – ввинчивалось в сознание. Кэти казалось, что он препарирует ее нелепую попытку «сконструировать» образ взрослой журналистки. Стыд, густой и липкий, мешал дышать, а страх после хладнокровного уничтожения Гринберга прижимал к стулу сильнее гравитации.

– Моя аудитория – не место для восторженных зевак, – продолжал Дэвид. – Я лишаю вас привилегии просто смотреть. Вы научитесь вскрывать конфликт. Искать связи там, где их намеренно спрятали. Чтобы понять, почему мертвая акула в формальдегиде уходит с молотка за двенадцать миллионов долларов, вы обязаны знать, по каким правилам играли старые мастера. И как именно эти правила нужно нарушить, чтобы превратить дерзкую провокацию в объект абсолютного вожделения.

Он остановился, считывая реакцию аудитории.

– Я научу вас отличать подлинник от подделки. Не только на холсте, но и в мотивах.

Слово – подделка – резануло по нервам, но Кэти заставила себя поднять голову.

– Впрочем, – Дэвид вернулся за кафедру и открыл кожаный ежедневник. – Чтобы курс не превратился в мой монолог, мне необходимо понимать качество материала.

Он слегка улыбнулся, но лицо осталось холодным.

– Краткий аудит. Предельно честно. Мотивы. Амбиции. Какую интеллектуальную прибыль вы рассчитываете зафиксировать в конце семестра? Кроме, разумеется, академических кредитов.

Его взгляд поплыл по рядам, заставляя студентов выпрямляться. Когда он приблизился к третьему ряду, Кэти задохнулась на вдохе, заметив в его глазах насмешку: «Ну что, журналистка? Готова к интервью?» Она сжала кулаки, готовясь к казни, но Дэвид чуть повернул голову.

– Мисс Пак. Раз уж вы столь… экспрессивно заявили о себе, я не вправе игнорировать подобный порыв. Скажите, ваша цель – диверсификация будущих активов или… вы действительно надеетесь найти здесь вдохновение?

– ВДОХНОВЕНИЕ!

Джессика взвилась с места так резко, что ее колено с глухим стуком впечаталось в столешницу. Многострадальный том Канта, не выдержав столкновения с иррациональным, обреченно поехал к краю. Софи меланхолично проследила за траекторией падения, даже не пытаясь его поймать.

Грохот от тектонического сдвига снова вспорол пространство. В аудитории повисла тишина, прерываемая лишь чьим-то сдавленным хрюканьем на задних рядах. Джессика обмерла, прижав ладони ко рту. Она перевела взгляд с книги на невозмутимый профиль Софи, а затем – на профессора. Дэвид, чуть приподняв бровь, наблюдал за этим всплеском энтропии с выражением человека, чей безупречный слух оскорбили фальшивой нотой в самом начале увертюры.

– О боже… Софи, прости! – пискнула Пак, чувствуя себя Мулан, провалившей смотрины у свахи. – Я… я…

– Кант переживет, Джесс, – отозвалась Софи, поднимая массивный том с пола. – Его логическая система выдерживала и не такое. Не отвлекайся.

Джессика поправила сбившийся подол платья и, стараясь не смотреть на сокурсников, повернулась к Дэвиду.

– Я… – голос дрогнул, но она заставила себя собраться. – Меня зовут Джессика Пак. И я здесь не ради диверсификации активов, профессор!

Пак сделала вдох, и слова полились сами собой.

– Я выросла среди картин, но мне всегда казалось, что я смотрю на них через стекло. Я хочу разбить это стекло, – она сжала кулачки. – Хочу понимать язык искусства. Я мечтаю открыть галерею, чтобы давать голос тем, кого не слышат. Помогать художникам находить свой путь.

Джессика замолчала, переполненная эмоциями, и быстро заморгала.

– И я надеюсь… я очень надеюсь, что вы научите меня видеть, – закончила она тише, с надеждой глядя на Дэвида.

Эшфорд оперся бедром о край кафедры.

– Что ж, мисс Пак, – он сдержанно улыбнулся. – Ваша… витальность впечатляет. Если вы будете защищать интересы своих художников так же рьяно, как атакуете мебель, у вас есть все шансы на успех.

По аудитории пробежал легкий, добрый смешок. Джессика зарделась еще гуще, сияя от похвалы.

– Собственная галерея – амбициозный проект, – продолжил Дэвид, делая пометку. – В течение семестра мы поработаем над тем, чтобы придать вашим порывам… нужную форму и вес.

Он коротко кивнул, давая понять, что ответ принят. И, прежде чем обратиться к следующему, зацепился взглядом за книги на столе девушек. Дэвид наклонил голову, считывая корешки.

– Иммануил Кант «Критика чистого разума» в соседстве с Эриком Берном и его «Играми, в которые играют люди», – отметил он с одобрительной усмешкой. – Фундаментальная философия и трансакционный анализ на одном столе? Любопытный синтез. Поиск абсолютной истины через призму социальных манипуляций?

Софи опустила ладонь на книги, словно защищая интеллектуальную территорию.

– Скорее, комплексный инструментарий, профессор. Софи Вандербильт. Психология, – она выпрямилась. – Эстетика меня мало интересует. Я рассматриваю искусство как инструмент полевой диагностики. По сути, любое полотно – это проективный тест. Визуализация вытесненных травм, скрытых мотивов и базовых неврозов. Я здесь для того, чтобы научиться считывать невербальный анамнез.

Она посмотрела на Кэти, изучающую потолок.

– К тому же глубокое понимание экспрессивных форм искусства, балансирующих на грани логики и хаоса, неоценимо для взаимодействия с… особенно импульсивными личностями. Чьи поведенческие паттерны порой напоминают абстрактный экспрессионизм в его самой радикальной фазе.

Кэти закатила глаза так сильно, что это грозило вывихом века.

«Психоанализ на выезде».

– Весьма прагматичный и, несомненно, продуктивный подход, мисс Вандербильт, – отметил Дэвид с профессиональным уважением. – Искусство как диагноз. Что ж, надеюсь, мой курс пополнит вашу картотеку клинических случаев.

Он перевел взгляд на Кэти, и легкая усмешка исчезла, уступив место сосредоточенной внимательности.

– А каков ваш мотив, мисс Миллер? Что побудило такую… многогранную натуру, почтить своим присутствием мои скромные изыскания?

«Ты думаешь, я пришла сюда ради кредитов? – Кэти глубоко вдохнула, страх уступил место злой ясности. – Черта с два. Я могу ошибаться, но я знаю, кто я и зачем я здесь».

Она одарила Софи сахарной улыбкой, в которой яда было больше, чем в укусе кобры.

– Благодарю, мисс Вандербильт, за столь… клинически точное представление моей персоны, – проворковала Кэти. – Ваша проницательность пугает. Я всегда знала, что психология – это ваше. Особенно раздел о пассивной агрессии.

«Стимул сработал, – отметила Софи, – я выступила ментальным тренажером, и Кэти безошибочно считала маневр. Успешный переход из позиции "Бунтующего Ребенка" в режим "Взрослого" – единственный способ выжить в поединке с таким "Критическим Родителем", как Эшфорд».

– Покажи ему, – шепнула Вандербильт.

Кэти откинулась на спинку стула и посмотрела на Дэвида, как равный оппонент.

«Не оправдывайся. Атакуй. Твоя правда – твой щит».

– Что же касается моего присутствия здесь, профессор… Да, я учусь на журналистике. А здесь я не ради кредитов за курс. И уж точно не ради того, чтобы занимать место, – она гордо вскинула подборок. – Если бы я хотела просто записывать под диктовку, я бы стала стенографисткой. Но мне плевать на сухие сводки и официальные пресс-релизы. Моя задача – докапываться до сути.

Дэвид отложил ручку на дерево кафедры. Его взор застыл на Кэти, и в этой абсолютной неподвижности она кожей почувствовала: он оценивает.

– Журналист должен уметь отличать глубокое от поверхностного. Искренность от… искусной манипуляции. Подлинную эмоцию от игры, – ее пальцы сжали рукав косухи, но голос не дрогнул. – Мы должны находить истории везде. Будь то шедевр в МоМА или крик души, оставленный анонимным вандалом на кирпичной кладке. Искусство – лучший тренажер для того, чтобы научиться видеть правду. Понимать, что двигало людьми, что заставляло их лгать, любить, убивать и творить. Без этого понимания журналист – просто сплетник с диктофоном.

Кэти сделала глубокий вдох.

– Я здесь, чтобы научиться видеть то, что скрыто за фасадом. Чувствовать контекст. И рассказывать истории так, чтобы они… задевали за живое. Даже тех, кто считает, что у них давно выработался иммунитет к чувствам.

Грудь тяжело вздымалась. Миллер не соврала ни единым словом. Это было ее кредо. И сейчас она швырнула его ему в лицо как доказательство того, что она – не дешевка.

Дэвид смотрел на нее с тем самым вниманием, с каким опытный арт-дилер разглядывает полотно, пытаясь определить: перед ним гениальный подлинник или виртуозная фальшивка.

Студенты, затаив дыхание, метали взгляды с пунцовой, но гордой Кэти на непроницаемого профессора. Эшфорд поднял руки. Раздался сухой, хлесткий шлепок удара ладоней. Звук прошел сквозь Миллер, как электрический разряд.

«Это за твою дерзость, Кэти».

Хлоп. Хлоп.

Фантомная боль вспыхнула на ягодицах, превращаясь в жар. Кэти сжала бедра, ерзая на стуле и пытаясь унять предательскую дрожь.

Хлоп. Хлоп. Хлоп.

Дэвид аплодировал. И в каждом издевательском хлопке Кэти слышала команду к подчинению. В глубине серых глаз мелькнуло холодное торжество власти над ней даже здесь, среди десятков других студентов. Аудитория, получив разрешение выдохнуть, неуверенно подхватила ритм.

– Браво, мисс Миллер, – мягко проговорил Дэвид, когда шум стих. – Очень вдохновенно и невероятно страстно. У вас определенно есть талант захватывать внимание аудитории. Я оценил перформанс.

«Перформанс? – эхом отозвалось в груди. – Он считает, что я… играла?»

Кэти вскинула голову, глядя на жесткое лицо человека, который несколько часов назад утыкался носом в ее затылок, вдыхая запах ее волос. А сейчас смотрел на нее с ледяной усмешкой эксперта, разоблачившего подделку. Миллер уставилась в конспект, игнорируя жжение внизу спины и ком в горле. Больше всего на свете ей хотелось, чтобы лекция – и этот чертов день – поскорее закончились.

Эшфорд, вычеркнув ее из списка присутствующих, принялся за следующего студента, ожидая очередную порцию «перформанса».

Софи и Джессика переглянулись: «Почему он назвал это игрой?» Пак обиженно поджала губы, не понимая, за что он так с подругой. А Вандербильт прищурилась, глядя на профессора: «Здесь что-то не сходится. Слишком много яда для обычной лекции».

Остаток занятия прошел в тумане. Студенты вставали один за другим. Кто-то мямлил про моду, кто-то пытался умничать про технологии, кто-то честно признавался, что ему нужны кредиты. Дэвид слушал с вежливой, профессиональной маской: кивал, задавал точные вопросы… Наконец время истекло.

– На сегодня – все, – Эшфорд закрыл макбук. – Первое задание, – его голос стал на октаву ниже. – Эссе: «Подлинник и подделка: эстетика обмана в современном мире».

Студенты зашуршали, записывая тему.

– Подумайте, что делает произведение настоящим? А что превращает его в дешевую имитацию, пытающуюся казаться шедевром? Где проходит грань между искусством… и банальной ложью? Объем – три-пять страниц. Срок сдачи – через неделю. Свободны.

Тишину аудитории разрезал скрип отодвигаемых стульев, потонувший в неуверенном гуле голосов. Студенты хлынули к выходу. Кэти подскочила и судорожно сгребла вещи в сумку.

«Исчезнуть. Раствориться в толпе. Сбежать».

– Мисс Миллер, – голос Эшфорда пригвоздил к месту.

Она замерла, не успев сделать и шага.

– Задержитесь, – буднично бросил он, не отрываясь от бумаг. – Я нахожу целесообразным обсудить формат эссе, учитывая специфику вашего журналистского профиля. Проясним границы допустимого при работе с фактами.

«Границы допустимого».

Она едва не рассмеялась от того, насколько изящно он сформулировал приговор. Кэти Миллер обреченно опустила сумку на стул. Бежать было некуда.

Глава 25. Лабораторная работа по унижению, или Как узнать, что на твоемценнике написано «Скидка», а не «Эксклюзив»

Софи укладывала книги в сумку, но, скосив глаза на подругу, отметила: бледное лицо, пальцы, вцепившиеся в край стола и неестественную напряженность.

– Ну и ну, Миллер, – прошептала она. – Твой перформанс обеспечил профессору мощный когнитивный стимул. И, судя по вектору его внимания, ему нужна полная деконструкция. Или, выражаясь понятным тебе языком, – десерт.

В голосе Вандербильт звучала легкая ирония, смешанная с любопытством, но Кэти ничего не ответила. Джессика, пребывающая в состоянии восторга, от близости к кумиру тоже повернулась к Миллер.

– Ничего себе! – затараторила она. – Мистер Эшфорд хочет обсудить с тобой эссе в срезе журналистики? Это же так круто, Кэт! Значит, он все-таки оценил твой профессиональный подход! Расскажешь потом? Каждое слово, ладно?

Кэти быстро глянула на Дэвида, невозмутимо укладывающего документы в папку. Ей хотелось вцепиться в рукав Вандербильт и прошипеть: «Не оставляйте меня здесь одну!»

– Девчонки… – Миллер кивком подозвала их ближе, создавая иллюзию заговора. – Ждите меня у фонтана. И… если я не появлюсь через полчаса… – она понизила голос до могильного шепота, – …звоните в 911. Или вызывайте экзорциста. Боюсь, обычная дипломатия против этого типа не сработает.

Софи нахмурилась. Экзорцист? 911?

– Кэт, ты уверена, что…

– Идите, – перебила Миллер, кивнув на дверь.

Джессика, не заметив второго дна в словах подруги, ободряюще сжала ее плечо.

– Не бойся! – прошептала она с улыбкой. – Все будет хорошо! Ждем у фонтана!

Пак подхватила Софи под руку и потянула к выходу. Вандербильт, бросив на Кэти подозрительный взгляд, все же позволила себя увести.

Тяжелая дверь закрылась, и в аудитории воцарилась абсолютная тишина. Миллер неохотно двинулась вниз. Дэвид неторопливо отложил бумаги и поднял на нее свинцовый, немигающий взгляд. Он плавно обогнул кафедру и, спустившись по ступеням, направился навстречу, не разрывая зрительного контакта. Кэти застыла в первом ряду, не смея пошевелиться. Ей хотелось спрятать руки за спину, но она заставила себя скрестить их на груди. Дэвид остановился в двух шагах от нее и оперся бедром о край стола, скрестив ноги в лодыжках.

– Итак, мисс Миллер. Студентка третьего курса факультета журналистики, – он сделал паузу, давая возможность опровергнуть факт, но Кэти молчала. – Не опытный профессионал. Не независимый обозреватель. И уж точно не сотрудник крупного издания с «взыскательным редактором».

Уголок его губ дернулся в убийственной усмешке.

– Какая… богатая фантазия, Кэтрин. И какая, должен признать, впечатляющая наглость.

– Я… я могу объяснить.

– Объяснить? – Дэвид приподнял бровь. – О, я уверен, что можете. Вы ведь так талантливо… интерпретируете факты. Но давайте я попробую сам восстановить хронологию событий.

Он методично начал загибать пальцы:

– Пункт первый: вы видите автомобиль определенного класса и расчетливо шагаете прямо перед капотом, имитируя невнимательность, но точно зная, что водитель успеет затормозить. Пункт второй: вы устраиваете сцену, достойную Бродвея, размахивая уничтоженной «уникальной оптикой» и прикрываясь фиктивной «редакционной собственностью», чтобы вызвать у водителя чувство вины. Пункт третий: пользуясь моим замешательством, вы вымогаете технику на сумму, превышающую стоимость обучения за семестр, играя на контрасте «честной журналистки» и «богатого негодяя».

Дэвид замолчал, глядя на нее в упор. Кэти почувствовала, как к щекам приливает краска.

– И пункт четвертый, самый пикантный. Я смею предположить, Кэтрин, что вы не «неудачно перешли дорогу». Вы вышли на охоту. Слухи о моем назначении ходили по кампусу неделю, и вы, как будущий журналист, не могли их пропустить. Вы прекрасно знали, под чьи колеса бросаетесь.

«Неделю?» – эхом пронеслось в голове.

Последняя неделя августа, когда она отключает телефон, запирается в Паунд-Ридж и часами смотрит на темную воду, пытаясь не сойти с ума от фантомного присутствия брата.

Дэвид шагнул к ней, сокращая дистанцию.

– Скандальное знакомство – лучший способ обеспечить себе академические преференции? Или вы метили выше, рассчитывая на роль… «особо приближенной» к моему банковскому счету? Должен признать, ваша стратегия была почти безупречной. Если бы не одна деталь: я не приемлю, когда мне пытаются продать столь… вульгарный спектакль.

Чудовищный, гротескный контраст между его грязной теорией и реальной болью заставил слабость выгореть, оставив только жгучую ненависть к его слепой самоуверенности.

– Пункт четвертый… – Кэти зло рассмеялась, качая головой. – Боже, мистер Эшфорд, ваше тщеславие занимает в аудитории больше места, чем вся мебель.

Она шагнула вперед, больше не боясь его близости.

– Вы действительно думаете, что я бросилась под колеса из-за вашей репутации? Очнитесь. В ту неделю, когда вы упивались слухами о своем назначении, меня вообще не было в чертовом информационном поле. Я не читала новости факультета. Мне было плевать на новых профессоров.