Скоро буду дома. Том V. Принятие

— Это, — сказала мне потом Кассия, — было главное за весь месяц.

— Что именно?

— Что старшая извинилась перед младшей при всех, — сказала она. — Я такое видела дважды в жизни: один раз король перед прачкой, второй раз сейчас. Мира — из тех, кто держит слово, герой. Мы с ней сможем.

⁂

Ночью Мира вышла на кухню и остановилась у холодильника, глядя на лист.

— Слушай, — сказала она. — А ведь мы написали устав.

— Ну да.

— Нет, ты не понял, — сказала она. — Мы написали устав, как в организации. Пятнадцать пунктов, ответственные, порядок разрешения споров. Я такие штуки составляю на работе для отделов. — Она усмехнулась. — Я, значит, из своей семьи сделала отдел.

— Ты за месяц собрала работающий дом из вдовы, покойника, чужестранки без языка и десятилетнего мальчика, — сказал я. — Без опыта и без образца.

Мира долго смотрела на лист.

— Знаешь, чего тут нет? — сказала она.

— Чего?

— Тут нет ни слова про чувства, — сказала она. — Пятнадцать пунктов, и все про порядок. Ни «уважаем друг друга», ни «стараемся понять». Ни одного красивого слова.

— И слава богу.

— И слава богу, — согласилась Мира. — Потому что красивые слова я бы не выполнила.

Она погасила верхний свет, оставив гореть маленький над плитой.

— Спокойной ночи, счётчик, — сказала она.

Это было первое ласковое слово, которое я услышал от неё за двадцать шесть дней.

Оно было обидное. Я был совершенно счастлив.

Глава 11. Мальчик

Он подошёл сам, в воскресенье, четырнадцатого ноября — ровно через месяц после того, как я позвонил в дверь.

Я сидел на кухне с бумагами. Он встал в дверях с тетрадью в руках, помолчал и сказал:

— Мама разрешила.

— Что разрешила?

— Поговорить, — сказал Лео. — Я спросил, можно ли, и она сказала — можно, когда захочешь. Я захотел.

Он положил тетрадь на стол и сел напротив. Сел не как садится ребёнок, а как садятся на переговоры: прямо, руки на столе, тетрадь перед собой.

— У меня вопросы, — сказал он. — Я их записал, чтобы не забыть.

⁂

Вопросов было девятнадцать.

Я это знаю точно, потому что он их пронумеровал.

Первую половину я приведу подряд — они шли быстро, он спрашивал, я отвечал, он ставил галочку и переходил к следующему. Он вёл этот разговор лучше, чем половина людей, с которыми я вёл переговоры в прошлой жизни.

— Первый. Ты правда мой папа?

— Правда.

— Второй. Ты правда умер?

— У меня остановилось сердце в машине. Меня признали умершим. Тела не нашли, потому что там был пожар.

— Третий. А потом?

— А потом я очнулся в другом месте. Далеко. Оттуда нельзя было позвонить или написать.

— Четвёртый. Это как — в другом месте?

Я подумал, как объяснить.

— Знаешь, что такое другая страна? — сказал я. — Вот другая страна, только гораздо дальше. Настолько, что туда не летают самолёты. Совсем.

Лео посмотрел на меня.

— Ты про другую планету? — спросил он. — Или про параллельный мир?

Я моргнул.

— Второе.

— Ага, — сказал он и поставил галочку. — Понятно. Пятый вопрос: там магия?

⁂

Вот здесь я понял, что зря готовился.

Я месяц продумывал, как объяснить десятилетнему ребёнку невозможное. Я собирался говорить осторожно, аллегориями, следить за реакцией.

Мальчик, выросший на мультиках, книжках и играх, принял идею другого мира за восемь секунд и сразу перешёл к устройству.

Ему было интереснее, как оно работает.

— Магия есть, — сказал я. — Только не такая, как в книжках. Она не «вжух». Она как… — я поискал сравнение и взял то, что он знал, — как электричество. Есть источник, есть провода, есть счётчик. И если ты берёшь много — платишь много.

— А ты умел?

— Умел одну вещь. Не самую красивую.

— Какую?

— Забирать, — сказал я. — У меня получалось отнимать. Не давать, не лечить, не строить. Только отнимать.

Лео подумал.

— Это плохая суперсила, — сказал он серьёзно.

— Очень плохая, — согласился я.

— Шестой вопрос, — сказал он, заглянув в тетрадь. — Ты там дрался?

— Дрался.

— С кем?

— С тварями. С людьми. Один раз с самим собой.

Он поднял голову.

— В смысле?

— Там была штука, которая сделала мою копию, — сказал я. — Она выглядела как я, говорила как я и хотела занять моё место.

— И что?

— И её узнали не по мне, — сказал я. — Её узнали по тому, что она была добрее меня.

Лео долго на меня смотрел.

— Жёстко, — сказал он.

⁂

Седьмой вопрос он задал не сразу.

Пролистал тетрадь, вернулся, посмотрел в неё, потом на меня.

— Ты там был один?

— Нет.

— С кем?

— Сначала с людьми, которые меня научили выживать, — сказал я. — Потом три года с одним человеком, которого ты знаешь.

— Кассия, — сказал он.

— Кассия.

— Она тебе кто?

Вот тут я остановился.

Я мог сказать «друг». Я мог сказать «мы вместе воевали». Я мог сказать много удобного, и он бы, наверное, взял.

Но на холодильнике висел лист, а на листе — пятнадцатый пункт, написанный его почерком.

— Она мне очень близкий человек, — сказал я. — Ближе, чем друг. Мы были рядом три года. Последние три месяца вдвоём шли по земле, где больше не было никого живого. Она несколько раз спасла мне жизнь, а я ей.

— То есть вы вместе, — сказал Лео.

— Да.

— А мама?

— А мама — моя жена, — сказал я. — И я её люблю. И я не знаю, как это будет дальше, и никто из нас троих не знает. Мы поэтому и написали правила.

Лео помолчал.

— Понятно, — сказал он и поставил галочку.

Больше он к этому не возвращался ни в тот вечер, ни потом, и я до сих пор не знаю, что он в тот момент понял и что решил.

⁂

Восьмой вопрос был про меня.

— Почему ты не вернулся раньше?

— Не мог, — сказал я. — Семь лет искал дорогу обратно. Нашёл только весной.

— Ты искал семь лет?

— Для тебя — семь лет с лишним. Для меня — три года и два месяца.

Он нахмурился.

— Как это?

— Там время идёт по-другому, — сказал я. — Медленнее. Один мой день — примерно два с половиной ваших.

Лео взял ручку и начал считать на полях тетради. Я не мешал.

Считал он с минуту.

— Тогда получается, — сказал он, — что тебе сейчас не сорок два, а меньше.

— Тридцать восемь.

— А маме сорок один, — сказал Лео. — То есть ты теперь младше мамы.

Он поднял на меня глаза, и я увидел, как ему это смешно и как он не решается засмеяться.

— Смейся, — сказал я. — Я сам об этом думал.

Он засмеялся.

⁂

Девятый вопрос он задал, отсмеявшись, и голосом уже другим.

— А ты помнил про меня?

— Каждый день, — сказал я.

— Прям каждый?

— Прям каждый, — сказал я. — Хочешь, докажу?

— Как?

Я рассказал ему про пять правд.

Про то, как в мёртвой земле у меня стало путаться в голове и начали подсовывать неправильные воспоминания. Про то, как Кассия заставила меня продиктовать ей пять вещей, которые я знаю намертво, и хранила их за меня. Про то, как каждое утро она их проверяла: не сбился ли.

— И какие пять? — спросил Лео.

— Первая — про тебя, — сказал я. — Жёлтое ведёрко с белой ручкой живёт у тебя под кроватью, куплено для моря, и я тебе сказал: скоро, честно-честно.

Он моргнул.

— Вторая — тоже про тебя. Что в прихожей жёлтый свет, и когда я прихожу, ты бежишь из комнаты и говоришь «па-па», по слогам.

— Я так говорил?

— Ты так говорил, — сказал я. — Третья — про кухню, про две чашки и штору. Четвёртая — про хлеб, который я не купил. Пятая — про то утро.

Лео сидел молча.

Потом сказал:

— Ведёрко у меня на антресолях.

— Я знаю. Мама показывала.

— Я его не выбрасываю, — сказал он и покраснел, будто признался в чём-то стыдном. — Я не помню, почему. Я вообще про море не помню. Просто когда мама хотела выкинуть, у меня прямо… — он поискал слово, — прямо не дало.

— Не дало, — повторил я.

— Ага.

Мы посидели.

— Мы съездили на море, — сказал Лео. — Мама копила и накопила. Там было нормально, только вода холодная.

— Я видел фотографию.

— Ага, на холодильнике висит. — Он подумал. — Слушай, а получается, ты обещал, а поехали без тебя.

— Получается.

— Но обещание-то ты сдержал? — спросил он. — Не сам. Мама за тебя.

Я долго не мог ответить.

— Да, — сказал я наконец. — Мама за меня.

⁂

Десятый вопрос был последним, который он прочитал по тетради.

Остальные девять он не задал никогда.

Я потом видел эту тетрадь — он оставил её на столе, и я не удержался и посмотрел. Одиннадцатый: «Ты нас бросил?» Двенадцатый: «Ты насовсем вернулся?» Тринадцатый: «Ты меня узнал?» Дальше не помню, я закрыл.

А десятый он задал так.

Он посмотрел в тетрадь, потом закрыл её и сказал наизусть, глядя мне в лицо:

— Ты умрёшь?

⁂

Вот к этому я готовился месяц.

И весь месяц я знал, что отвечать на него один не имею права.

— Подожди, — сказал я. — На этот вопрос я один отвечать не буду. Мы договаривались: всё важное — сразу все трое. Ты сам так попросил.

Лео посмотрел на меня.

— Ты тянешь? — спросил он.

— Нет, — сказал я. — Я зову. Сиди тут.

Мира стояла в коридоре — я видел её тень на полу. Кассия была в комнате.

Я позвал обеих.

Они пришли и сели: Мира напротив сына, Кассия сбоку, у окна.

— Он спросил, умру ли я, — сказал я. — Отвечаем вместе.

Мира выдохнула — коротко, беззвучно, — и я понял, что она этого разговора ждала и боялась месяц, ровно как я.

— Отвечаю первая, — сказала она. — Лео, слушай. Папа болен.

— Сильно?

— Сильно, — сказала Мира. — Не заразно, нам с тобой ничего не грозит, это проверено. Но болезнь из того мира, и здешние врачи с ней ничего сделать не смогут. Мы проверили всё, что могли. Мы не сдаёмся, просто пока это так.

Лео сидел не шевелясь.

— Дальше говорю я, — сказал я. — Про сроки мы тебе сейчас не скажем.

— Почему?

— Потому что мы не готовы, — сказала Мира прежде, чем я успел ответить. — Не ты. Мы. Дай нам время подготовиться и сказать тебе это нормально, а не между делом на кухне. Мы скажем. До весны.

Кассия, которая всё это время молчала, произнесла по-русски — медленно, тщательно:

— Мы не врём. Мы говорим: не сейчас. Это разное.

Лео повернулся к ней.

— Ты тоже знаешь? — спросил он.

— Знаю, — сказала Кассия.

— Все знают, кроме меня.

— Да, — сказала она.

Он молчал секунд десять.

— Это «не скажем», а не враньё? — спросил он.

— Это «не скажем», — сказала Мира. — И ты имеешь право злиться.

— Ладно, — сказал Лео. — Тогда ладно. Я буду злиться немножко.

И вот тут он наконец перестал держать спину.

Мира встала первой — она всегда понимала такие вещи быстрее всех.

— Мы ненадолго выйдем, — сказала она и увела Кассию в комнату.

⁂

Он не заплакал.

Он сделал другое: сполз со стула, обошёл стол, встал рядом со мной и уткнулся лбом мне в плечо. Молча, боком, стоя, — так, чтобы можно было в любую секунду отойти и сделать вид, что ничего не было.

Я не стал его обнимать. Я положил руку ему на спину и держал.

Мы простояли так, наверное, минуту.

От него пахло тёплым хлебом.

Не так, как в три года, — слабее, глуше, вперемешку со школой, улицей и чем-то ещё, чего в трёхлетнем не бывает. Но это был он, тот самый запах, который я вспоминал под чужим небом и называл вслух женщине с фронтира как доказательство того, что я — это я.

— Ладно, — сказал Лео, отходя. — Я пойду.

— Иди.

Он дошёл до двери и обернулся.

— Пап.

Первый раз.

— Да?

— Ты только не молчи, — сказал он. — Если станет хуже — скажи сразу. Я не маленький.

— Скажу, — сказал я.

Он ушёл.

⁂

Мира вернулась минут через десять, села на своё место и долго молчала.

— Ты правильно сделал, что позвал, — сказала она наконец.

— Я чуть не ответил сам.

— Я знаю, — сказала Мира. — Я слышала, как ты остановился. Вот за это спасибо.

Она помолчала.

— Насчёт срока я не уверена, — сказала она. — Но правильно. Ему десять. Он не выдержит точную дату: он будет считать каждый день и больше ни о чём думать не сможет, я его знаю. — Она помолчала. — Скажем в феврале. Или в марте. Ближе.

— Хорошо.

— И скажем втроём, — сказала она. — Как он просил.

Она посмотрела на закрытую дверь детской.

— Он назвал тебя «пап», — сказала она.

— Назвал.

— Знаешь, сколько я этого ждала?

— Семь лет?

— Нет, — сказала Мира. — Месяц. Я всё это время ждала, скажет он это или нет. Я даже спорить с собой начала. — Она встала и стала убирать со стола. — Проиграла.

⁂

Ночью я лежал на своих табуретах и вёл счёт, как всегда.

Четырнадцатое ноября. Прошёл месяц. Осталось семь месяцев.

Тиков — одиннадцать.

Долгов — один, и он теперь висел на мне тяжелее всех остальных: где-то до весны сесть втроём и сказать десятилетнему мальчику, у которого только что появился отец, что этого отца не будет к лету.

Я лежал и думал, что месяц назад считал главным дойти.

А теперь оказалось, что дойти — это была лёгкая часть.

Глава 12. Нить дёрнулась

Двадцать пятое ноября было из тех дней, которые потом вспоминаешь с раздражением: ничего не предвещало, и это раздражает больше всего.

Утром я отвёл Лео в школу — второй раз в жизни и первый, когда он не возражал. Днём закончил вторую халтуру и получил тридцать тысяч. Вечером Кассия принесла с работы деньги и в первый раз положила свою часть в общий котёл, как значилось во втором пункте; Мира при этом ничего не сказала, только кивнула, и они обе остались страшно довольны.

За ужином Лео рассказывал про какую-то историю с физруком. Кассия впервые пошутила по-русски — коряво, с двумя ошибками, и все смеялись, и она смеялась тоже.

Это был лучший день за первые шесть недель.

А двадцать шестого ноября, в двадцать минут первого ночи, нить дёрнулась во второй раз.

Я знаю время до минуты, потому что посмотрел сразу — рефлекс из мёртвой земли: случилось непонятное, зафиксируй час.

На этот раз списать было не на что.

Первый рывок, тот, в начале ноября, был как дрогнувшая во сне мышца: слабо, коротко, между сном и явью. Этот меня разбудил.

Я лежал на своих табуретах, в темноте кухни, при свете лампы над плитой, — и нить натянулась.

От груди назад и вверх. Не рывок даже — потяг: как тянут не за верёвку, а за леску, чтобы понять, сидит ли на том конце что-нибудь. Долгий, ровный, секунды на три.

Потом отпустило.

Я сел. Прислушался к себе. Проверил ход: одиннадцать между толчками, как всегда.

Через минуту повторилось.

Ещё через минуту — снова.

Три раза с равными промежутками — минута и минута.

Я хочу описать точнее, потому что потом это описание понадобилось и мне пришлось повторять его разным людям.

Это не боль. Это даже не совсем ощущение в теле. Ближе всего — как если бы у вас между лопаток был вбит крюк, о котором вы забыли, потому что он не мешает; и вдруг кто-то очень далеко, за много вёрст, взялся за верёвку, привязанную к этому крюку, и потянул.

Вы ничего не чувствуете кожей. Вас никуда не тащит. Просто на секунду в вас появляется натяжение, которого не вы создали.

И вместе с ним появляется знание: там кто-то есть.

Я сидел в темноте на кухне и считал промежутки, и на третьем понял, что мне это устройство знакомо.

Так проверяют связь.

⁂

В шахтах Гильдии сигналят верёвкой: один рывок — иду, два — стой, три — тяни. В мёртвой земле мы с Кассией придумали то же самое, на шестьдесят шагов, у последней черты.

А человек, который не знает, есть ли кто на том конце, делает по-другому.

Он дёргает не сигнал. Он дёргает пробу: раз, пауза, ещё раз, пауза, ещё раз — три одинаковых, ровных, без смысла. Он не приказывает и не зовёт. Он проверяет, натянута ли линия и держит ли она вес.

Именно так это и было.

Я сделал всё, что мог сделать в ту ночь.

Проверил ход: одиннадцать, ровно, без изменений. Пересчитал трижды, вслепую, как считала бы Кассия.

Достал из кошеля кольцо и подержал в кулаке. Оно было холодное и мёртвое, каким стало у оврага. Ни тепла, ни стука, ничего.

Приложил ладонь к полу — глупость, конечно, но я сорок семь дней слушал землю через ладонь и не смог себя удержать. Пол был просто холодный пол.

Записал в тетрадь дату, час и слово «три раза».

И сел ждать, будет ли четвёртый.

Я просидел на кухне до пяти утра.

Больше ничего не случилось. Нить лежала спокойно, ход шёл ровно, за окном стояла глухая ноябрьская темнота — до рассвета оставалось ещё часа три.

К шести я сформулировал то, что мне не понравилось.

Первое: на другом конце кто-то есть, и он не потерял линию. Он её проверяет.

Второе: между первым разом и вторым прошло около трёх недель. Значит, это не случайность и не остаток от перехода — это повторяется.

Третье, и самое неприятное: если он проверяет — значит, собирается пользоваться.

⁂

Днём я разложил это, как раскладывал всегда, — версиями.

Первая: мне померещилось. Отброшена сразу. Три раза с равным промежутком не мерещатся, а если мерещатся, то дальше уже неважно, потому что человеку с такими галлюцинациями нельзя жить в одной квартире с ребёнком.

Вторая: это остаточное. Дверь была полтора месяца назад, переход тяжёлый, тело до сих пор чинится — вот оно и отзывается. Версия хорошая, удобная и почти правдоподобная. У неё был один изъян: остаточное затухает, а это стало сильнее.

Третья: линия работает, и с той стороны ею пользуются.

Я перебрал всё, чем можно было отбить третью версию, и не нашёл ничего.

Никому я так ничего и не сказал.

Я записываю это здесь прямо, потому что дальше эта строка будет дорого стоить.

Отдельно я проверил самое страшное — не зов ли это.

Зов я знаю. Сорок семь дней мы с Кассией шли туда, откуда он звучал: каждый шаг, каждую ночь — тяга, ласковая и терпеливая, которая уговаривает идти на восток и садиться лицом к середине. Я видел, что он делает с людьми, и видел семьдесят четыре человека, которые его послушались.

Это было не то.

Меня никуда не звало. Мне ничего не обещали и ничего не показывали. Не было ни тепла, ни покоя, ни того тихого «домой», от которого у людей делаются ясные лица.

Меня трогали.

Так трогают вещь в темноте, чтобы понять, на месте ли она.

И вот это, если честно, было хуже зова. Зов хотя бы обращался ко мне как к человеку — уговаривал, обманывал, обещал. А тут со мной обращались как с предметом, о котором помнят, что он лежит вот здесь.

У меня было три причины, и все три казались мне тогда разумными.

Первая: доказать я ничего не мог. Мне дёрнуло в груди — и всё; ни прибора, ни свидетеля. Я сам себе не поверил бы, если бы услышал такое от другого.

Вторая: я не знал, что с этим делать. Сказать «мне кажется, кто-то проверяет связь со мной» — и что дальше? Бежать? Куда? Прятаться? От чего?

Третья, настоящая, — я держал её глубже двух первых и осознал только в январе.

Мы жили сорок три дня. У нас появился лист на холодильнике. Мира начала иногда смеяться. Лео назвал меня «пап». Кассия работала и учила язык. Всё это было хрупкое, только что склеенное, и держалось на честном слове.

И вот я должен был прийти на кухню и сказать: помните ту штуку у меня под рёбрами? Так вот, на том конце кто-то есть, и он про меня помнит.

Я подходил к этому дважды в тот же день.

Первый раз — утром, когда Мира собиралась на работу. Я стоял в коридоре, держал её пальто и сказал: «Слушай». Она обернулась: «Что?» А я посмотрел на неё — собранную, спешащую, с сумкой на плече, в первый спокойный месяц за семь лет, — и сказал: «Ничего. Хорошего дня».

Второй раз — вечером, когда мы с Кассией мыли посуду. Она рядом, руки в воде, всё как в мёртвой земле, только вместо котелка тарелки. Я уже открыл рот.

И тут из комнаты крикнул Лео: «Кассия, иди сюда, я тебе покажу!» — и она вытерла руки и ушла.

Потом я долго думал: если бы он не крикнул, сказал бы я или нет.

Честный ответ — не знаю. Скорее всего, нет. Люди, которые собираются молчать, всегда находят себе крикнувшего мальчика.

Я не смог.

Я, который в мёртвой земле вёл счёт наперекор всем и отдал его весь, до последней цифры; который написал седьмым пунктом «плохие новости говорим сразу» и подписался под ним, — я утаил первую же плохую новость на Земле.

По той же причине, по которой люди утаивают всегда.

Не чтобы обмануть. Чтобы не портить.

На следующее утро я вышел на кухню первым, поставил чайник и стал резать хлеб. Пришёл Лео, сонный, сел, посмотрел на меня и спросил, случилось ли что-нибудь.

Я сказал: нет.

Это была первая прямая ложь, которую я сказал сыну.

Я запомнил и её тоже.

Глава 13. Море

Идея была Лео, и он её выстрадал.

Двадцать восьмого ноября, в воскресенье, за завтраком, он положил на стол телефон экраном вверх и сказал:

— Вот. Двести восемьдесят рублей туда, двести восемьдесят обратно. Электричка в восемь ноль пять, обратно в семь вечера. На четверых — две тысячи двести сорок.

Мира взяла телефон.

— Ты куда собрался?

— На море, — сказал Лео.

— В ноябре.

— В ноябре, — сказал он. — Мам, я всё посчитал. Там сейчас пусто, никого нет. Кассия никогда не видела моря. Вообще никогда, я спрашивал. И папа не видел, как я впервые увидел море.

Он сказал это очень быстро, глядя в стол, — заготовленную фразу, которую репетировал.

Мира отдала телефон.

— В субботу, — сказала она. — В следующую. И не спорь: у меня отчёт.

⁂

Мы поехали четвёртого декабря, в субботу.

Залив был в полутора часах езды — то самое место, куда они ездили без меня и куда доехало жёлтое ведёрко. Не курорт, не юг: серая балтийская вода, сосны, песок цвета мокрого картона.

В ноябре и декабре туда почти никто не ездит.

Электричка была почти пустая. Кассия села у окна и просидела всю дорогу не шевелясь, глядя наружу, — она всегда так ездила, я привык. Лео сидел напротив и половину пути рассказывал ей про поезда, а вторую половину спал, привалившись к её плечу.

Мира сидела рядом со мной.

— Ты знаешь, сколько мы копили на ту поездку? — сказала она вдруг, глядя на них. — Полтора года. Я откладывала с каждой зарплаты, а он спрашивал каждый месяц: уже хватит?

— Полтора года на билеты за двести восемьдесят рублей?

— Мы тогда на неделю ехали, — сказала Мира. — В пансионат, с жильём, с едой. На это и копили. А сегодня одним днём туда и обратно, и это, между прочим, придумал он, а не я.

— Я знаю про ведёрко.

— Ведёрко было отдельно, — сказала Мира. — Ведёрко он взял сам, без спроса, засунул в рюкзак и всю дорогу держал на коленях. Я поняла, только когда мы приехали и он его достал.

Она помолчала.

— Он тогда спросил: «А папа знает, что мы всё-таки поехали?»

⁂

Море открылось сразу за станцией.

Мы дошли до конца улицы, поднялись на дюну — и оно легло перед нами: серое, плоское, до горизонта, под низким белым небом.

Кассия остановилась.

Я стоял рядом и смотрел не на воду, а на неё, потому что знал, что сейчас увижу что-то, чего больше не увижу никогда.

Она стояла и молчала — долго, наверное, минуту. Потом сказала, не оборачиваясь, по-своему:

— Сколько.

— Что «сколько»?

— Сколько её, — сказала Кассия. — Я думала, я знаю, что такое много воды. Я видела разлив в мёртвой земле, от края до края. Я думала — вот это много.

Она смотрела вперёд.

— Та вода стояла, — сказала она. — Мёртвая, гладкая. А эта — живая. Она движется, слышишь? Она всё время движется, и её никто не заставляет.

Лео дёрнул её за рукав:

— Пошли вниз!

И она пошла вниз, и с этого момента вела себя, как ведут себя все люди, впервые увидевшие море: молча, деловито и совершенно нелепо.

⁂

Она попробовала воду на вкус.

Присела у самой кромки, зачерпнула ладонью, поднесла к губам — и я не успел её остановить.

Плевалась она долго и от души.

— Солёная! — сказала она с таким возмущением, будто её обманули на рынке. — Адам! Она солёная!

— Я говорил.

— Ты говорил «солёная», а я думала — совсем немного! Она вся такая? — Она вытирала рот рукавом. — Это же… это невозможно пить. Вообще. Никак.

— Никак.

Кассия посмотрела на воду до горизонта, потом на меня.

— Значит, вот столько воды, — сказала она медленно, — и вся негодная.

И засмеялась.

Она смеялась минуты полторы — редко, отрывисто, как человек, который делает это нечасто, — и Лео смеялся вместе с ней, не понимая чему, и Мира стояла в стороне и улыбалась.