Скоро буду дома. Том V. Принятие

О том, что в магазине еда лежит открыто и её никто не сторожит.

О том, что во дворе есть три места, откуда видно наш подъезд, и что в одном из них по вечерам стоит машина, и она в ней третий раз видит одного и того же человека.

Про машину она сказала между делом, и я насторожился.

Проверили. Оказалось — сосед из четвёртого подъезда, который сидит там по вечерам, чтобы не идти домой; там у него жена, скандалы и, судя по всему, беда.

— Значит, не за нами, — сказала Кассия. — Ладно.

Но проверять она не перестала.

⁂

Впервые она заговорила со мной по-русски не заученной, а собственной фразой на двадцать третий день.

Мы шли из магазина, я нёс пакеты, она молчала полдороги, а потом сказала — медленно, с усилием, глядя себе под ноги:

— Я хочу говорить сама. Не через тебя.

Я остановился.

— Я говорю плохо, — продолжала Кассия. — Я знаю. Но я хочу с ней говорить сама. Не всё через тебя.

«С ней» — это было про Миру.

— Понимаю, — сказал я.

— Не понимаешь, — сказала она. — Ты каждый раз переводишь. Ты хороший, ты переводишь честно, я слышу. Но ты стоишь между. Всегда. — Она подняла глаза. — Я не хочу быть женщиной, о которой ты рассказываешь. Я хочу быть женщиной, которая говорит.

Я нёс пакеты и молчал до самого подъезда.

Не потому, что обиделся. Потому что она была права, а я этого не видел три недели — и это при том, что в мёртвой земле мы жили одним правилом: ни одной цифры друг от друга.

Оказывается, я всё это время был у неё единственным каналом связи с миром. Всё, что она хотела сказать, шло через мой рот. Всё, что ей говорили, шло через мои уши.

Человека, который всю жизнь всё решал сам, я на три недели превратил в письмо, которое кто-то другой читает вслух.

⁂

Вечером она села к Мире и сказала первую фразу сама.

Я не участвовал — я стоял в коридоре и слушал, потому что уйти не смог.

— Мира, — сказала Кассия. — Я хочу говорить. Плохо. Ты слушай.

Пауза.

— Хорошо, — сказала Мира. — Слушаю.

— Я живу тут. Ем твой хлеб. Сплю тут. Это твой дом. Я знаю.

— Знаешь.

— Я хочу работать, — сказала Кассия. — Не сидеть. Работать. Руки. — Она, наверное, показала. — Я не могу бумаги. Я могу руки.

Долгая пауза.

— Что ты умеешь? — спросила Мира.

Кассия помолчала, подбирая.

— Всё, — сказала она наконец. — Кроме бумаги.

И тут Мира засмеялась.

Первый раз за три недели — коротко, неожиданно для себя самой, и оборвала смех на середине, но он всё-таки был.

— Ладно, — сказала она. — Поищем.

⁂

В ту ночь я лежал на своих табуретах и думал, что лучшее из случившегося за три недели произошло без моего участия.

Мальчик, который забирал себе взрослую тётку, чтобы наконец быть в чём-то главным.

Женщина, которая за три недели прошла путь от «спасибо» до «я хочу работать».

Другая женщина, которая засмеялась.

Я лежал и считал их всех, и впервые с возвращения у меня сходилось хоть что-то.

И вот тогда — под утро, между сном и явью — нить дёрнулась в первый раз.

Я почти этого не заметил. Ощущение было такое, будто мышца дрогнула во сне: коротко, слабо, от груди назад и вверх, и сразу перестало.

Я открыл глаза, полежал, прислушался.

Тихо.

Тик, тик, тик — одиннадцать между толчками, как всегда. За стеной кто-то повернулся во сне. Гудел холодильник.

Списал на усталость. У меня три недели не было ни одного спокойного дня, я спал на табуретах и таскал пакеты, — мало ли что дёргается у человека под утро.

Списал и уснул.

Ещё три недели я об этом не вспоминал.

Глава 9. Одиннадцать

Разговор про счёт произошёл третьего ноября — в первую из тех трёх недель, когда я не вспоминал о рывке нити.

Начался он с ерунды.

Мира зашла на кухню поздно, когда все спали, и застала меня за столом с ручкой и листом бумаги: я сидел и в тишине отбивал пальцем по столешнице.

— Ты что делаешь?

— Считаю, — сказал я.

— Что считаешь?

Я мог соврать. Мог сказать: бюджет, проценты, дни до заседания. И сказал бы, наверное, ещё неделю назад.

— Себя, — сказал я. — Садись, я объясню. Это надо объяснить один раз и подробно, иначе потом будет непонятно.

Мира села.

— Только по-человечески, — сказала она. — Без «понимаешь, там такая штука».

— По-человечески и будет, — сказал я. — Здесь всё арифметика.

⁂

Я взял чистый лист и расчертил его на три столбца.

— Смотри, — сказал я. — У меня три счёта. Они разные, они не переводятся друг в друга и путать их нельзя. Тебе придётся выучить все три, потому что дальше я буду называть цифры, и ты должна понимать какие.

Я написал в первом столбце: «ДАТА».

— Первый — обычный календарь, — сказал я. — Сегодня третье ноября. Он тебе понятен, тут ничего объяснять не надо.

Написал во втором: «СРОК».

— Второй — сколько мне осталось. Велисса и архивариус установили, как интервал между толчками связан со сроком. Когда я вошёл сюда четырнадцатого октября, по их расчёту оставалось восемь месяцев. Считай сама.

Мира посчитала мгновенно.

— Четырнадцатое июня, — сказала она.

— Четырнадцатое июня, — согласился я. — Сегодня прошло двадцать дней, значит, остаётся семь месяцев и одиннадцать дней.

Она посмотрела на лист и ничего не сказала.

Я написал в третьем столбце: «ТИКИ».

— А это третий, и он самый неприятный, — сказал я. — Дай руку.

⁂

Она дала.

Я приложил её ладонь к своей груди, слева, чуть ниже ключицы, и подержал.

— Слышишь?

Мира сидела с закрытыми глазами, не шевелясь. Через несколько секунд у неё дрогнули пальцы.

— Сердце, — сказала она.

— Это первое, — сказал я. — Оно моё, обычное, ему ничего не сделалось. Слушай дальше и глубже. Считай про себя, не торопись.

Она сидела с закрытыми глазами, наверное, минуту.

Потом отняла руку.

— Там второе, — сказала она. — Медленное. Очень медленное. Один удар на… — она пошевелила губами, — на одиннадцать твоих.

— Одиннадцать, — сказал я. — Точно.

Мира вытерла ладонь о джинсы — как вытирала Кассия в первый вечер, тем же движением и, наверное, не заметив.

— И что это?

— Это то, что я принёс, — сказал я. — Оно живёт во мне и идёт своим ходом. Я его меряю в тиках: сколько раз стукнет моё сердце между двумя его ударами. Сейчас одиннадцать. Когда я вышел из воронки, было двадцать восемь.

— То есть оно ускоряется само.

— Нет, — сказал я. — Вот это важно, запомни, тут вся суть. Само по себе оно идёт ровно и не разгоняется.

⁂

Дальше я объяснил самое главное, и объяснил дважды, потому что хотел, чтобы она поняла точно.

— Я умею одну вещь, — сказал я. — Одну-единственную: брать. Отнять у чего-нибудь то, что делает его живым, и забрать себе. В мёртвой земле я так добывал воду: опускал ладонь в чёрную жижу и вынимал из неё то, что она украла. Оставалась чистая вода.

— Полезно, — сказала Мира.

— Короткое применение обычно стоит месяц и один тик.

Она замолчала.

— То есть за воду ты платил месяцами жизни.

— Считай сама, — сказал я и стал выкладывать по порядку. — Когда я вышел из воронки, было двадцать восемь. Четырнадцать я отдал сам: тринадцать за воду и один впустую, на тракте, над больной девочкой, которой не сумел помочь. Осталось четырнадцать и четырнадцать: четырнадцать месяцев и четырнадцать тиков.

— Так.

— Потом мы три месяца собирались уходить. Я эти три месяца просто прожил, ничего не трогая. Срок сократился до одиннадцати месяцев — а тиков по-прежнему было четырнадцать.

Мира подняла голову.

— Значит, время уменьшает только срок?

— Только срок, — сказал я. — А когда я пользуюсь силой, уменьшается и то и другое.

— Дальше.

— Дальше дверь. Она оказалась тяжелее обычного применения и забрала сразу три месяца и три тика. — Я подвинул к ней лист. — Так и вышло: восемь месяцев и одиннадцать тиков. С этим я к тебе и пришёл.

— А если однажды у тебя не будет целого месяца?

Вот тут я и рассказал ей то, о чём Велисса предупредила меня отдельно.

— Тогда оно всё равно сработает, — сказал я. — Так она мне объяснила: действие завершается в любом случае. Просто оно заберёт всё, что останется, сколько бы там ни было. Хоть неделю. Хоть день. — Я пожал плечами. — А потом считать станет нечего.

Мира записала это в блокнот.

Записала — я помню точно, потому что видел, как она выводит буквы, и подумал ещё: зачем, такое не забывается.

Она записала, и через четыре месяца это спасло нас всех.

⁂

— А она это всё знает? — спросила Мира.

— Знает лучше тебя, — сказал я. — Она вела этот счёт за меня три месяца. Каждый месяц объявляла вслух: тринадцать, двенадцать, одиннадцать. Даже когда мне не хотелось слушать. Особенно когда не хотелось.

— Зачем объявляла?

— Чтобы я не тратил дни на «потом».

Мира подумала.

— Разумно, — сказала она, и я услышал в её голосе то, чего не слышал за все три недели: не ревность и не раздражение, а профессиональное уважение одного человека к работе другого.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Теперь вопросы.

Их было три, и они были ровно те, которые задал бы человек, у которого в соседней комнате спит ребёнок.

— Первый. Оно может выйти из тебя само?

— Нет, — сказал я. — Оно вообще ничего не делает само. Оно лежит.

— Ты уверен?

— Я уверен в одном: за эти двадцать дней ничего не изменилось. Ни разу, ни на волос. Я проверяю каждый день.

— Второй, — сказала Мира. — Оно вредит тому, кто рядом?

— Нет. Я проверял всеми способами, какие придумал. Хлеб не портится. Молоко не киснет. Цветок у окна живой. Люди рядом со мной не заболевают и не устают быстрее, я следил.

— А не люди?

Вот здесь я сказал правду, потому что мы условились.

— Животные меня обходят, — сказал я. — Лошадь не подойдёт. Собаки уходят с дороги. Птицы не садятся ближе двадцати шагов. Это не страх — они просто уходят, как уходят с дороги, когда идёт большое.

— А здешние собаки?

— Здешние ведут себя нормально, — сказал я. — Дворняга во дворе меня вообще не замечает. Что это значит, я не знаю. Может, тут другое чутьё. Может, никакого.

Мира долго молчала.

— Третий вопрос, — сказала она. — Ты можешь этим не пользоваться?

— Могу.

— Совсем?

— Совсем, — сказал я. — Я не пользовался ни разу с того дня, как вернулся на Землю. Ни разу, Мира. Даже когда очень хотелось.

— А хотелось?

— Хотелось, — сказал я. — Один раз на тракте, когда женщина держала на руках умирающую девочку. Один раз здесь, в октябре, когда ты не знала, чем платить за школу.

Она вскинула голову.

— Ты мог достать деньги?

— Нет, — сказал я. — Я мог достать себе месяц спокойствия и потерять месяц жизни, а деньги всё равно бы не появились. Оно не умеет давать, Мира. Только брать. Это единственное, за что я ему благодарен: если бы оно умело давать, я бы уже всё раздал.

⁂

И тогда она задала четвёртый вопрос, которого в списке не было.

— Что будет с нами, когда это кончится?

Я ждал этого вопроса три недели и всё равно не был готов.

— Юридически, — сказал я, — если суд успеет…

— Не юридически, — перебила Мира. — Юридически я разберусь, это моя часть работы. Я спрашиваю про другое. — Она сложила руки на столе. — Смотри. Сегодня третье ноября. Четырнадцатого июня тебя не станет. Между этими двумя днями — семь месяцев, в которых ты живёшь в моём доме, спишь на моей кухне, ешь мой хлеб и учишь моего сына считать. Мы к тебе привыкнем, Адам. Все трое. Лео уже привыкает, я вижу.

— Знаю.

— Не знаешь, — сказала она. — Ты не знаешь, что такое привыкнуть к человеку второй раз и потерять его второй раз. Я знаю. Я это делала.

Она смотрела мне в лицо.

— И вот я думаю с той самой ночи: правильно ли я делаю, что тебя пустила. Не для тебя — для него. Может, было бы честнее не пускать вовсе, чтобы он не успел.

Я не стал спорить.

Я сидел и слушал, как женщина, которую я семь лет считал главным, ради чего стоит идти, объясняет мне, что моё возвращение может оказаться для нашего сына хуже моей смерти.

— И что ты решила? — спросил я.

— Ничего я не решила, — сказала Мира. — Я не знаю, как правильно. Первый раз в жизни не знаю. — Она встала, отнесла свою кружку в раковину. — Поэтому будем делать, как делаем. Ты живёшь, он привыкает, я смотрю. А в июне посмотрим, была я дурой или нет.

— Мира.

— Что?

— Ты не дура, — сказал я. — Я тебе за семь лет ни одного правильного решения не подарил, а ты за три недели приняла четыре.

Она постояла у раковины спиной ко мне.

— Это не решения, — сказала она. — Это привычка тащить.

⁂

Уже под конец она спросила ещё одно, между делом, убирая со стола:

— А ты сам-то на что бы его потратил? Последний месяц.

— В каком смысле?

— Ну вот у тебя останется один, — сказала Мира. — И будет случай его отдать. За что-нибудь важное. Ты отдашь?

Я честно подумал.

— Не знаю, — сказал я. — Раньше сказал бы «за вас — за что угодно». А теперь думаю: за вас-то как раз и нельзя. Месяц, отданный за вас, — это месяц, отнятый у вас же.

Мира остановилась с тряпкой в руке.

— Вот это, — сказала она, — первая умная вещь, которую ты сказал за сегодня.

Уходя, она остановилась в дверях.

— Слушай, — сказала Мира. — А если врут?

— Кто?

— Ведьма твоя. И старик. Если они ошиблись? Он же считал по девятнадцати случаям, ты сам сказал. Девятнадцать — это не выборка.

Я подумал.

— Может быть, — сказал я. — Может, восемь месяцев окажутся десятью. Или пятью.

— Или тридцатью.

— Или тридцатью, — согласился я. — Только жить на это нельзя.

— Почему?

— Потому что я уже пробовал так жить, — сказал я. — Три года. Каждый день говорил себе: скоро буду дома. Скоро. И всё, кроме дороги домой, откладывал на потом, потому что «скоро» — это когда-нибудь. — Я посмотрел на лист с тремя столбцами. — А потом мне дали число, и оказалось, что с числом человек живёт совсем иначе. Число нельзя отложить на потом.

Мира стояла в дверях.

— Ладно, — сказала она. — Тогда так. Раз в месяц ты называешь мне цифру. Все три. Вслух, за этим столом, при мне. Я записываю.

— Зачем записываешь?

— Затем, что если ты вдруг начнёшь себя жалеть и округлять в хорошую сторону, у меня будет тетрадь, — сказала Мира.

Я засмеялся.

Первый раз с возвращения — коротко, глупо, неожиданно для себя самого, потому что за тысячу вёрст отсюда, в другом мире, женщина с фронтира сказала мне слово в слово то же самое.

— Ты чего? — спросила Мира.

— Ничего, — сказал я. — Просто вы с ней одинаково устроены. И обе считаете меня жуликом.

— А ты жулик, — сказала Мира и ушла спать.

⁂

Первую запись она сделала в ту же ночь.

Я нашёл эту тетрадь потом. Обычная, в клетку, из тех, что покупают детям к школе. На первой странице, аккуратным почерком:

«3 ноября. Срок: 7 мес. 11 дн. Тики: 11. Выглядит нормально. Ест. Спит плохо. Ходит без одышки. Считает вслух по ночам».

Ниже, с моих слов и слово в слово:

«Если целого месяца не останется — сработает всё равно. Заберёт весь остаток, сколько бы ни было. После этого считать нечего».

И в самом низу страницы, другой ручкой, явно позже:

«Спросить у него: что будет с ней, когда его не станет».

Глава 10. Испытательное соглашение

Идея была её, и родилась она из скандала.

Скандала, впрочем, не было — был короткий разговор на повышенных тонах в понедельник вечером, восьмого ноября, из-за куртки.

Кассия купила Лео куртку.

На свои первые деньги: она к тому времени вторую неделю работала — по вечерам мыла подъезды в двух домах и получала наличными, без бумаг, через женщину, которая держала этот участок. Полторы тысячи в вечер, шесть вечеров в неделю. Она посчитала, отложила и купила.

Куртка была хорошая, тёмная, на размер больше — «чтобы двигаться». Лео надел её и не снимал весь вечер, включая ужин.

Мира посмотрела на это и сказала — ровно, но так, что стало холодно:

— Кассия. Подойди.

И дальше, глядя ей в лицо, медленно, чтобы поняла:

— Спасибо. Куртка хорошая. Больше так не делай.

Кассия не поняла и половины слов, но интонацию поняла целиком.

Я перевёл.

— Почему? — спросила Кассия.

— Потому что в этом доме ребёнку покупаю я, — сказала Мира.

⁂

Я в этот разговор не полез и правильно сделал.

Кассия постояла, подумала — и сказала фразу, которую я перевёл дословно, стараясь не смягчать:

— Я поняла. Я не спорю. Но объясни правило заранее, а не после.

Мира открыла рот. И закрыла.

— Что? — спросила она у меня.

Я повторил.

Она села.

— Она права, — сказала Мира. — Чёрт. Она права.

⁂

На следующий вечер на кухонном столе лежали три листа бумаги и ручка.

— Так, — сказала Мира. — Садитесь оба. Будем писать правила.

— Какие правила?

— Все, — сказала она. — Мы почти четыре недели живём вчетвером и каждый день натыкаемся на то, о чём не договорились. Куртка — это ерунда, а завтра будет не ерунда. Значит, надо сесть и написать.

Она посмотрела на меня.

— И имей в виду, Адам. Это не про семью. Слово «семья» мы сегодня не употребляем вообще.

— А что тогда?

— Условия совместного проживания, — сказала Мира. — До весны. Как договорились в первый вечер.

Кассия, поняв половину, кивнула.

— Правильно, — сказала она по-русски. — Так лучше.

⁂

Писали три часа.

Я записывал — почерк у меня разборчивее, — Мира диктовала, Кассия слушала перевод и вносила своё, и вносила больше всех.

Один пункт мы переписывали четыре раза, и это был второй, про деньги.

Мира предложила просто: она платит за всё, мы двое живём. Кассия отказалась наотрез.

— Нет, — сказала она. — Я плачу.

— Ты моешь подъезды, — сказала Мира. — Полторы тысячи в вечер. Ты понимаешь, сколько стоит эта квартира в месяц?

— Понимаю, — сказала Кассия. — Я считала. Я не могу платить половину. Я могу платить часть. Пусть маленькую. Но я плачу.

— Зачем?

Кассия подобрала слова — долго, и я не помогал.

— Кто не платит, тот гость, — сказала она. — Гостя терпят. Я не хочу, чтобы меня терпели.

Мира посмотрела на неё и переписала пункт в четвёртый раз.

Получилось четырнадцать пунктов. Я привожу их так, как они остались на бумаге, потому что этот лист провисел на холодильнике до самого конца и мы им реально пользовались.

Срок. Живём вместе до первого марта. Первого марта садимся и решаем заново. До этого дня никто не выходит из соглашения и никого из него не исключают в одностороннем порядке.

Деньги. Общий котёл: еда, коммуналка, школа, транспорт. Складываются все трое, кто сколько может. Остальное — личное, никто не отчитывается.

Лео. Всё, что касается Лео, решает Мира. Покупки, школа, врачи, наказания, поездки. Другие могут предлагать. Решает она.

Про третий пункт скажу отдельно.

Кассия вписала его первой, до всякого обсуждения, и вписала так, что спорить было не с чем. Я тогда посмотрел на Миру и увидел, как у неё дрогнуло лицо: она весь вечер готовилась воевать за этот пункт и приготовила, я думаю, целую речь.

Речь не понадобилась.

Позже я спросил Кассию, почему она это сделала.

— Потому что у ребёнка должен быть один взрослый, чьё слово последнее, — сказала она. — На фронтире это знают все. Когда над мальчишкой двое старших и оба командуют, он не слушается никого и погибает первым.

Работа по дому. График на неделю, на холодильнике. Меняемся. Никто не «помогает» — все делают своё.

Кухня. Ужин в семь. Все, кто дома, сидят за столом. Телефон и книги в это время не берут.

Ссоры. Ссоримся не при Лео. Если началось — выходим на лестницу и заканчиваем там.

Правда. Никто ни от кого ничего не скрывает, если это касается всех. Плохие новости говорим сразу, а не когда «будет подходящий момент».

Счёт. Раз в месяц Адам называет вслух все три цифры. Мира записывает.

Язык. За ужином — по-русски. Если Кассия чего-то не понимает — объясняем, а не переходим на перевод.

Гости. Никого посторонних в квартире без предупреждения. Никаких «просто зашли».

Двери. Комната Лео — его. Стучимся. Он стучится тоже.

Прогулки. Кассия ходит куда хочет и когда хочет. Отчёта не даёт. Но если уходит дальше района — говорит, куда.

Полиция. Если кого-то остановят и спросят документы — не спорим, не убегаем, не объясняем. Звоним Мире.

Никто в этом доме не делает того, чего не понимают остальные.

К восьмому пункту Кассия устно добавила: «Я тоже буду записывать. Отдельно». Так и вышло: до самого конца у меня было две тетради, которые вели два человека, ни разу их не сверив.

⁂

Четырнадцатый мы записали последним, и записан он был рукой Миры.

Сформулировала она его для меня — я это знал, и Кассия знала. Он был про то, что лежит у меня под рёбрами.

Но написала она его так, что он относился ко всем.

Я тогда подумал, что это из деликатности. На самом деле Мира просто не хотела писать закон, по которому один человек в доме отвечает перед остальными, а остальные — ни перед кем.

Это я понял гораздо позже.

⁂

Когда лист был готов, Мира сказала:

— Подписываем.

— Всерьёз?

— Всерьёз, — сказала она. — Я семь лет работаю с бумагами и знаю: пока не подписано, это разговор. Подписанное — уже документ, и стыдно нарушать.

Расписались все трое. Кассия долго смотрела на строчку, потом вывела своё имя здешними буквами — печатными, крупно, с ошибкой в одной букве. Мира эту ошибку не исправила и не дала исправить мне.

— Пусть, — сказала она. — Так честнее.

И тут из коридора раздался голос:

— А я?

⁂

Лео стоял в дверях. Судя по всему, давно.

— Ты спишь, — сказала Мира.

— Не сплю, — сказал Лео. — Вы там законы пишете, а я не в курсе.

Мира посмотрела на меня. Я на неё.

— Иди сюда, — сказала она.

Он подошёл к столу — босиком, в пижаме, — взял лист и стал читать.

Читал он долго, шевеля губами, и мы трое сидели и ждали. Прочёл до конца, положил лист.

— Тут про меня три раза, — сказал он.

— Четыре, — сказала Мира.

— Три, — сказал Лео. — «Лео решает Мира», «ссоримся не при Лео», «комната Лео его». Четвёртый — про ужин, но он про всех.

Он поднял глаза.

— И везде я — то, о чём вы договариваетесь.

Стало тихо.

— Ты хочешь что-то добавить? — спросила Мира.

— Хочу, — сказал Лео.

Он взял ручку — сам, никого не спрашивая, — и внизу листа, под четырнадцатым пунктом, написал печатными буквами:

НЕ ВРАТЬ МНЕ.

Написал, положил ручку и сказал:

— Я маленький, а не дурак. Я вижу, что тут что-то не так. Вы всё время разговариваете, когда я ухожу. Я не спрашиваю, что. Но не врите мне. Врать — это хуже всего.

⁂

Мира взяла лист.

Я знал, о чём она думает, и она думала об этом секунд десять — я видел.

Потому что пятнадцатый пункт означал, что рано или поздно ему придётся сказать всё. Про восемь месяцев. Про то, что отец, который вернулся, вернулся ненадолго.

— Хорошо, — сказала она. — Принято. Но с уточнением.

— С каким?

— Мы не будем тебе врать, — сказала Мира. — Мы можем сказать: «Мы тебе пока этого не скажем». Это не враньё, это отказ. Ты имеешь право злиться, но требовать не можешь.

Лео подумал.

— Ладно, — сказал он. — Но чтобы честно. «Не скажем» — а не «всё нормально, иди спать».

— Договорились.

— И ещё, — сказал Лео. — Когда решите сказать — говорите сразу все трое. Не по одному. А то я знаю, как бывает: сначала мама скажет половину, потом ты половину, и я буду складывать.

Кассия, которая слушала перевод, вдруг сказала по-русски — медленно, но чисто:

— Умный мальчик. Хорошее правило.

Лео посмотрел на неё.

— Спасибо за куртку, — сказал он. — Я её больше не надену, если мама против.

— Надевай, — сказала Мира. — Куртка хорошая. Я не против куртки, я против того, что меня не спросили.

Он кивнул — деловито, приняв к сведению, — и пошёл спать.

В дверях обернулся.

— А подписать мне дадите?

Дали.

Он расписался внизу листа — размашисто, взрослой закорючкой, которую явно тренировал заранее, — и ушёл, совершенно довольный собой.

⁂

Лист повесили на холодильник.

Он провисел там всю зиму. Мы к нему возвращались чаще, чем я думал: раза три спорили, глядя на пункт седьмой, дважды — на четвёртый, один раз крупно поругались из-за десятого, когда Мира привела домой сотрудницу без предупреждения, и Кассия ей это молча показала пальцем.

Мира тогда извинилась. При всех.