Скоро буду дома. Том V. Принятие

Я проверял каждое событие по отдельности — и, конечно, каждое объяснялось. Считать надо было не события.

Считать надо было, сколько таких событий вообще бывает.

⁂

Дальше была неделя, и я прожил её в тетради.

Я собрал базу. Не по трём случаям, а по всем, какие смог найти: сообщения об аномальных показаниях приборов, о низкочастотных колебаниях без очага, о групповых уходах людей.

Взял пять лет. Это оказалось много работы: разные страны, разные языки, разные слова для одного и того же. Я вытаскивал их через переводчик, по словам, которые повторяются: «не воспроизводится», «источник не установлен», «повторные замеры».

Считал я так, как учили считать в моей прошлой жизни: сколько таких сообщений в среднем за месяц и как они распределены.

К четырнадцатому декабря у меня получилось следующее.

Первое. Сообщения о неустойчивых показаниях приборов бывают. В среднем — два-три в месяц по всему миру, и почти все с объяснением в течение недели.

Второе. За октябрь–ноябрь таких сообщений оказалось девять. Само по себе это было лишь выше обычного. Настораживало другое: семь из девяти оставались без объяснения, хотя обычно причина находилась в течение недели.

Третье, и на нём я перестал притворяться, что это упражнение. Ни одно из этих семи не находилось в местах, где такое бывает регулярно. Ни одного возле вулканов, ни одного в известных магнитных зонах.

И четвёртое.

Групповые уходы людей — то есть заметки о том, что несколько человек за короткий срок пропали, уйдя своими ногами, — за пять лет попадались редко, единицами и разрозненно.

За последние два месяца я нашёл их четыре.

И все четыре — в тех же регионах, что и семь необъяснённых аномалий.

Прежде чем поверить себе, я проделал ещё одну работу, самую скучную и самую нужную.

Я проверил, не ищу ли я лучше там, где хочу найти. Это профессиональная болезнь: когда ждёшь несоответствия в одном отделе, ты этот отдел и роешь, а по остальным идёшь бегло — и, конечно, находишь именно там.

Поэтому я взял три региона, где ничего не происходило, и прочесал их с той же плотностью: те же слова, тот же период, те же источники.

Чисто. Обычный фон: два сообщения за два месяца, оба с объяснением.

Значит, дело было не в том, что я лучше искал.

⁂

Четырнадцатого декабря Кассия подошла ко мне сзади, когда я сидел с телефоном, и постояла у меня за плечом.

Я закрыл экран — быстро, не думая, тем движением, каким закрывают чужое.

Она это увидела. Я увидел, что она увидела.

— Извини, — сказала Кассия и отошла.

Вот это «извини» было хуже любого допроса. Она не спросила, что я прячу. Она извинилась за то, что подошла.

Женщина, которая сто три дня спала спиной к моей спине и знала обо мне всё до последней цифры, теперь извинялась передо мной за то, что подошла со спины.

Я сказал себе: сегодня вечером скажу.

Вечером не сказал.

Пятнадцатого декабря я сел и написал в тетради одну строчку, которую потом видели три человека:

«7 мест. Приборы врут. Люди уходят. Никто не связал».

И под ней, ниже, ещё одну — от которой у меня самого похолодели руки, потому что я узнал почерк Предела:

«Так начинается».

⁂

Тут я должен остановиться и сказать честно.

С двадцать шестого ноября я уже молчал о том, что кто-то проверяет линию. Теперь к ощущению в груди добавились семь точек на карте, и прежние оправдания стали звучать ещё хуже.

Я ждал не доказательств.

Я выторговывал себе ещё один обычный вечер дома.

⁂

Шестнадцатого декабря я всё-таки сделал одну вещь.

Не сказал — сделал.

Я взял карту мира, самую обыкновенную, распечатал в копицентре у метро в двух экземплярах и вечером, когда все легли, отметил на ней семь точек.

Я смотрел на эти семь отметок минут двадцать.

Они лежали не кучей и не случайно.

Они лежали дугой — длинной, пологой, идущей через пять континентов, и промежутки между ними были похожие. Не идеальные — но похожие настолько, что глазу было не отвертеться.

Я сидел на кухне и смотрел на карту, на которой кто-то сеял по борозде.

Я не поверил глазу. Плоская карта врёт: проекция растягивает одно и сжимает другое, и дуга на бумаге может оказаться чем угодно.

Поэтому я выписал координаты всех семи точек и посчитал расстояния между ними по-настоящему, в картографическом сервисе, по очереди.

Шесть промежутков отличались друг от друга менее чем на десять процентов.

Случайную дугу могла нарисовать проекция. Почти равный шаг — нет.

И тогда я продолжил линию дальше — туда, где восьмой точки ещё не было.

Она уходила на север.

Я отложил телефон, потому что руки перестали слушаться, и просидел так до утра.

Глава 16. Зерно

Ехать было нельзя, и это я выяснил за один вечер.

Семнадцатого декабря я сел и честно посчитал, что нужно, чтобы человеку из этой квартиры оказаться в северо-западной Африке.

Загранпаспорт. Его не было и в ближайшие месяцы быть не могло: сначала суд должен вернуть меня в число живых, потом внутренний паспорт, и только после — заграничный. Виза. Билет — от восьмидесяти тысяч в один конец, у меня было пятьдесят три. Прививки, страховка, разрешение на въезд в район, где работала экспедиция.

И главное: на границе — любой границе, в любую сторону — у человека спрашивают документы.

Я мог доехать до аэропорта. Дальше начиналась стена, которую не проломишь ни деньгами, ни везением, ни тем, что у меня под рёбрами.

Мёртвый по бумагам не пересекает границ.

Я записал в тетради: «Ехать нельзя. Значит, считать».

⁂

Считать — это то единственное, чем я всегда умел заменять невозможность действовать.

За двенадцать лет работы я проверял сотни складов и цехов. Большинство из них видел только в ведомостях; с людьми, подделывавшими цифры, почти никогда не разговаривал.

Я сидел в кабинете и смотрел на цифры.

И почти всегда находил.

Место, где не сходится, видно из кабинета не хуже, чем с места. Иногда лучше: тот, кто стоит на складе, видит один склад, а тот, кто сидит с ведомостями, видит все двести.

Значит, надо было сделать то же самое.

Не ехать в Африку. Сесть с ведомостями.

⁂

Вопрос я себе сформулировал так: где именно.

Не «в каком регионе», а точка. Координаты. Потому что если у меня будет точка, то я смогу проверить себя: подождать и посмотреть, что там окажется. А если не будет — так и останусь человеком с семью кружочками на карте.

Старого телефона для такой работы не хватало. Я попросил у Миры ноутбук, сказав, что взял ещё одну халтуру. Она отдала его без вопросов, и от этого моя ложь стала только хуже.

Данных у меня было четыре набора.

Первый: район работ экспедиции. Из пресс-релиза — «около сорока квадратных километров», без координат, зато с названием ближайшего населённого пункта.

Второй: научные публикации по магнитным съёмкам этого района за прошлые годы. Их я нашёл три, все с картами, и на этих картах были аккуратные сетки координат — потому что нормальная научная работа всегда даёт сетку.

Третий: снимки со спутника, открытые, бесплатные, обновляющиеся раз в несколько суток. Я скачал все доступные с сентября по декабрь.

Четвёртый, и самый важный: люди.

Девять пропавших в Австралии, четыре группы уходов по всему миру, заметки в местных газетах. Из них можно вытащить то, чего нет ни в одной научной публикации: откуда человек ушёл и в какую сторону.

⁂

С людьми я работал три дня.

Заметки были скупые: посёлок такой-то, ушёл тогда-то, «направление движения не установлено». Но в австралийских заметках два случая были описаны подробнее — потому что нашлись свидетели.

В одном: «видели идущим по дороге в сторону хребта».

В другом: «след автомобиля был обнаружен в двадцати километрах от посёлка, машина брошена, дальше следы пешие».

Я отметил на карте посёлки и провёл от них линии в указанных направлениях.

Две линии.

Они сходились.

Не идеально — с разбросом километров в тридцать, потому что «в сторону хребта» это не пеленг, а слова участкового. Но они сходились, и сходились в пустом месте, где нет ни дороги, ни посёлка, ни причины кому-либо туда идти.

По остальным очагам пришлось собирать направления из обрывков: записи дорожных камер, брошенные машины, последние отметки телефонов, маршруты поисковых групп.

Где находились хотя бы два независимых направления — появлялась точка. Где одно — оставалась линия.

К двадцатому декабря у меня было четыре точки, вычисленные по людям, и три района, определённых грубо.

⁂

Двадцатого декабря Мира спросила меня напрямую.

Мы сидели вдвоём, поздно, все спали.

— Ты что-то нашёл, — сказала она.

— В смысле?

— Адам, — сказала Мира. — Ты по ночам сидишь с ноутбуком. Ты уже месяц не считаешь вслух. И ты стал выходить на лестницу по вечерам — просто так, без причины.

Вот тут я и должен был сказать.

Я это знал в ту секунду совершенно ясно, и знал, что она примет: она приняла другой мир, восемь месяцев и женщину на диване; приняла бы и это.

— Я разбираюсь с одной штукой, — сказал я. — Пока сырое. Как соберу — расскажу.

Мира посмотрела на меня.

— Хорошо, — сказала она.

И этим «хорошо» она мне поверила.

Через пять месяцев, в конце мая, она напомнит мне про этот вечер — не крича, не упрекая, а просто назвав дату. Двадцатое декабря.

И мне нечего будет ответить.

⁂

Дальше я взял снимки.

Я не геолог и не умею читать спутниковую съёмку. Зато я умею одну вещь: сравнивать один и тот же объект в разные периоды и искать, где изменение не объясняется обычной причиной.

Именно так проверяют склады: берёшь остатки на первое число за двенадцать месяцев и смотришь, где кривая ведёт себя не как у соседей.

Я взял свою африканскую точку и скачал снимки за сентябрь, октябрь, ноябрь и декабрь.

Разница была.

На сентябрьском снимке — обычная каменистая равнина, светло-серая, с редкими пятнами растительности вдоль сухого русла.

На декабрьском в этом месте было пятно.

Тёмное. Не круглое — неправильной формы, километра полтора в поперечнике. Растительности вдоль русла в этом месте больше не было.

Я сидел и смотрел на это пятно, наверное, час.

Потом отмотал назад и стал смотреть по неделям.

Пятно росло.

В сентябре его не было. В начале октября — тёмная полоска вдоль русла, которую можно принять за тень. К концу октября — пятно около полукилометра. В конце ноября — примерно километр. На декабрьском снимке — уже полтора.

Оно расширялось примерно на полкилометра в месяц.

Сравнивать напрямую было нельзя. В Вэйлморе ободки отмечали проседание самой воронки, здесь спутник показывал изменение поверхности вокруг очага.

Но одно различие было бесспорным: там заметные перемены измерялись столетиями, здесь граница сдвигалась между соседними месяцами.

Если это было зерно, на Земле оно росло в другом темпе.

⁂

Прежде чем поверить пятну, я проверил себя ещё раз — тем же способом, каким проверял в мёртвой земле каждую догадку.

Я взял три места, где ничего не происходило, и посмотрел их снимки за те же четыре месяца: участок такой же равнины в четырёхстах километрах западнее, район в Патагонии за тысячу с лишним километров от найденного очага и кусок австралийской пустыни наугад.

Все три вели себя одинаково: сезонные изменения, тени, чуть больше или чуть меньше растительности после дождей. Ни одного растущего пятна.

Потом я поднял снимки этой же площадки за те же месяцы предыдущих пяти лет. Русло темнело после редких дождей, растительность исчезала и возвращалась, но пятна не возникало ни разу.

Значит, дело было не в сезоне и не в том, что я научился видеть пятна там, где их нет.

Двадцать первого декабря я сделал последнее, что мог сделать, не выходя из этой кухни.

Я взял координаты центра пятна.

Записал их в тетрадь — четыре знака после запятой, как записывают координаты в отчётах: широта, долгота.

Потом сделал то, что должен был сделать любой человек с такими цифрами на руках.

Я завёл новый почтовый адрес и написал в геофизическую службу и в обе экспедиции, которые там работали, — с одной просьбой: повторно проверить, не расширяется ли зона.

Координаты и разметку я не приложил намеренно.

Приложи я их — и любой ответ службы перестал бы что-либо доказывать: я сам подсказал бы, где смотреть, и потом всю жизнь не знал бы, что они нашли, а что просто проверили по моей наводке.

Точные цифры я отправил письмом самому себе, на второй адрес, чтобы осталась дата.

В ответ от службы пришло автоматическое уведомление о регистрации обращения.

Больше — ничего.

Я и не рассчитывал. Письмо без имени, без института и без степени лежит в такой службе ровно там, где лежат письма про плоскую Землю.

Зато у обоих писем была дата отправки, и она оказалась куда важнее, чем я тогда думал.

Проверить самому — нельзя, я это уже посчитал.

Оставалось одно: ждать и смотреть, окажусь ли я прав.

Я так и записал: «Проверка: ждать. Если служба независимо сообщит о расширении зоны и её координаты совпадут с моими — метод рабочий».

Я ошибся в сроках.

Объявили через девять дней.

⁂

Тридцатого декабря геологическая служба выпустила бюллетень.

Я нашёл его вечером, случайно, — по той же привычке проверять ленту.

Сообщалось, что на площадке в северо-западной Африке зафиксировано устойчивое расширение зоны с аномальными характеристиками грунта, что работы приостановлены до весны и что район рекомендован к ограничению доступа.

И были координаты.

Я открыл тетрадь на странице от двадцать первого декабря и положил рядом.

Совпадение по широте — до третьего знака. По долготе — до второго, дальше расхождение около семисот метров.

Семьсот метров для пятна поперечником полтора километра.

Я сидел на кухне и смотрел на две строчки цифр, написанные с разницей в девять дней, и никак не мог заставить себя обрадоваться.

⁂

Правильнее сказать так: я обрадовался ровно на четыре секунды.

Четыре секунды я был человеком, у которого сошёлся расчёт. Это чувство я знаю хорошо, оно у меня профессиональное: когда сходится, внутри что-то щёлкает, и хочется встать и пройтись.

Я даже встал.

А потом дошло.

Если метод рабочий — значит, всё остальное тоже правда. Значит, семь точек на дуге не рисунок. Значит, в семи точках могут расти семь пятен, и одно из них уже расширяется примерно на полкилометра в месяц. И люди, которые уходят из посёлков, идут не в никуда, а к таким местам.

И значит, восьмая точка тоже будет.

Я сел обратно.

Потом взял ручку и приписал в тетради под координатами одну строчку:

«Совпало. 30.12. Расхождение 700 м».

И ниже, другим почерком, потому что рука уже дрожала:

«Я не хочу быть правым».

⁂

В новогоднюю ночь мы сидели вчетвером.

Мира достала скатерть, Кассия сделала что-то своё, фронтирное, из теста и мяса, Лео не спал до трёх и был совершенно счастлив. По телевизору шли передачи, за окном стреляли, в квартире пахло мандаринами.

Кассия попробовала шампанское и сказала, что это испорченное вино с пузырями и что у них таким поят лошадей.

Лео хохотал.

В двенадцать мы чокнулись, и Мира сказала:

— За то, чтобы этот год был спокойнее прошлого.

Я выпил за это.

Я сидел за столом, где было хорошо, смотрел на трёх человек и понимал, что через несколько дней мне придётся положить перед ними тетрадь.

В тетради к тому моменту было двадцать шесть страниц.

Семь точек, дуга, координаты, снимки по неделям, расчёт скорости, четыре группы уходов, две пеленгованные линии и подтверждение от тридцатого декабря.

И одна строчка от пятнадцатого, написанная моей рукой, но теми словами, в которых я уже узнавал почерк Предела:

«Так начинается».

⁂

Ночью, когда все легли, я вышел на кухню, открыл тетрадь и записал итог за закончившийся день, как записывал каждый месяц:

«31 декабря. Прошло 78 дней. Осталось 5 месяцев 14 дней. Тики: 11».

Одиннадцать. За два с половиной месяца дома я не потратил ни одного.

Я смотрел на эту строчку и думал, что это, пожалуй, единственное, чем я могу гордиться за всё время с возвращения: одиннадцать тиков, ни одного применения, ни одной минуты, купленной за месяц жизни.

А потом подумал вторую мысль, и она была неизбежная.

Если там действительно то, что я думаю, — эти одиннадцать тиков очень скоро перестанут быть моей гордостью.

Они станут расходным материалом.

Глава 17. Одиннадцать лет

Одиннадцатого января Лео исполнилось одиннадцать.

Я узнал об этом не из календаря. Двадцать восьмого декабря Мира поставила передо мной кружку и сказала:

— Через две недели у него день рождения. Одиннадцатого. Ты в курсе?

— В курсе.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда думай, что подаришь. И имей в виду: у нас с ним есть традиция, и её ломать нельзя.

— Какая?

— Утром — торт. Не вечером, не после школы. Утром, до всего, — сказала Мира. — Мы завели это, когда ему исполнилось четыре: я поняла, что вечером я вымотанная и злая и праздник получается хуже, чем никакого. А утром я нормальная.

Она отпила чаю.

— Так что вставать в шесть. Торт из «Дружбы», шоколадный, с орехами. Свечи. Он их задувает, потом мы едим торт на завтрак, и он идёт в школу.

— Понял.

— Ничего ты не понял, — сказала Мира. — Ты сейчас думаешь, что это мило. А это семь лет подряд одно и то же, сейчас будет восьмой такой день рождения, и он на этом держится.

⁂

Про подарок я думал две недели.

Денег к тому времени у меня было прилично: две халтуры, пятьдесят и тридцать. Часть уже ушла на дом и дорогу, но оставшегося всё равно хватало на хороший подарок: велосипед, телефон, приставку — всё, что покупают одиннадцатилетним.

Я даже ходил и смотрел. Стоял в магазине, разглядывал коробки, читал характеристики.

И понимал, что покупаю не то.

Не потому, что вещь плоха. Потому что я мог потратить сколько угодно — и всё равно купил бы ему просто вещь. Через год он о ней забудет, через три — потеряет, а через десять не вспомнит, кто её подарил.

Из всех подарков, которые я когда-то выбирал Лео, я по-настоящему помнил только один. Тот, который так и не подарил: жёлтое ведёрко с белой ручкой, для моря, куда мы поедем скоро, честно-честно.

Ведёрко пережило всё. Оно доехало до моря без меня и больше семи лет пролежало на антресолях, не дав себя выкинуть.

Вот такой подарок мне и был нужен, а такие в магазине не продаются.

Я советовался с Кассией.

Она выслушала, подумала и сказала:

— У нас мальчишкам дарят нож.

— Ему одиннадцать.

— И у нас одиннадцать, — сказала Кассия. — Не для драки. Чтобы резать верёвку, строгать, чинить. Это не оружие, герой, это первая взрослая вещь, которая только его.

— Мира не разрешит.

— Не разрешит, — согласилась она. — Значит, думай, что здесь у вас первая взрослая вещь. Оно у каждого народа своё.

⁂

Утро одиннадцатого января я помню поминутно.

В шесть встала Мира. В шесть пятнадцать я вышел на кухню, и она уже доставала торт — коробка стояла на балконе со вчерашнего дня, чтобы Лео не нашёл.

Торт был именно тот: шоколадный, с орехами, из «Дружбы» на углу.

В шесть двадцать пришла Кассия — она встала сама, никто её не звал.

Мы втроём стояли на кухне и накрывали к завтраку в шесть утра, в темноте за окном, и Мира командовала шёпотом, как командуют на кухне перед праздником: тарелки туда, свечи в верхнем ящике, не греми.

В шесть сорок она поставила одиннадцать свечей.

Одиннадцать штук — она их считала вслух, вынимая из пачки, и на седьмой у неё дрогнула рука.

Я это увидел.

Она поймала мой взгляд и сказала одними губами:

— Семь без тебя.

Я кивнул.

Больше мы к этому не возвращались ни в тот день, ни потом.

⁂

В семь Мира пошла его будить.

Я слышал из кухни, как она говорит ему на ухо то, что говорила семь лет подряд:

— С днём рождения, зайчик. Вставай, торт стынет.

Торт, разумеется, не стынет. Это была их формула — из тех, что придумываются один раз и живут потом всю жизнь.

Он вышел через минуту: заспанный, всклокоченный, в трусах и футболке, щурясь на свет.

Дошёл до кухни. Увидел стол.

И остановился.

Потому что семь предыдущих лет у торта его ждала только Мира.

Теперь нас было трое.

Я стоял слева, у плиты. Кассия — справа, у окна. Мира — за столом, со спичками в руках.

Лео стоял в дверях и смотрел на это, и я видел, как у него меняется лицо: сначала обычное сонное довольство, потом что-то ещё, и он это «ещё» проглотил и не показал.

— Ну чего вы, — сказал он хрипло. — Зажигайте.

Мира зажгла.

Одиннадцать свечей на шоколадном торте в семь утра, за окном темно, на столе четыре тарелки.

Он набрал воздуха и задул все разом, с первого раза, как задувают дети, которые делают это каждый год.

И тогда Кассия сказала:

— Стой. Загадал?

Лео замер.

— Я забыл, — сказал он растерянно. — Я забыл загадать.

— Тогда загадывай сейчас, — сказала Кассия. — У нас так можно. Пока дым идёт — считается.

Он зажмурился.

Стоял с закрытыми глазами секунд десять — долго для одиннадцатилетнего, — и по лицу было видно, что он не выбирает, а формулирует. Как формулируют то, что давно знают.

Потом открыл глаза и сказал:

— Всё.

⁂

Подарки были такие.

Мира подарила кроссовки — те, которые он просил с осени и на которые она откладывала. Он завопил и полез обниматься, и это была та самая нормальная радость, ради которой всё и затевается.

Кассия подарила ремень.

Настоящий, кожаный, широкий, с простой пряжкой — она сделала его сама, я видел, как она с ним возилась по вечерам, но не спрашивал. С внутренней стороны, у самой пряжки, было вытиснено что-то мелкое.

— Что это? — спросил Лео.

— Твоё имя, — сказала Кассия. — Нашими буквами. У нас так делают: у человека должна быть одна вещь с его именем, чтобы он знал, чья она, если потеряется.

Лео надел ремень поверх пижамы и не снимал его до вечера.

А я подарил тетрадь.

⁂

Обычную тетрадь. Толстую, в твёрдой обложке, восемьдесят листов.

Он взял её, повертел, и я увидел на его лице ровно то, что должен увидеть человек, подаривший ребёнку тетрадь на день рождения.

— Ага, — сказал Лео. — Спасибо.

Он старался. Мальчик был воспитанный, и он очень старался.

— Открой, — сказал я.

Он открыл.

На первой странице моей рукой было написано:

«Одиннадцать вопросов. По одному в год. Ты спрашиваешь — я отвечаю правду. Любую. Даже ту, которую взрослые обычно не говорят детям».

Он прочёл. Поднял голову.

— Правда любую?

— Любую, — сказал я. — Первый можешь задать сегодня. Или через месяц, когда придумаешь.

— А если я задам такой, на который вы с мамой договорились не отвечать?

Вот тут я на него посмотрел по-настоящему.

— Значит, отвечу, — сказал я. — Я тебе поэтому и дарю тетрадь, а не велосипед. Велосипед у тебя когда-нибудь сломается.

Лео сидел и смотрел на страницу.

— А писать сюда что?

— Вопросы, — сказал я. — И мои ответы. Я буду записывать сам, при тебе, чтобы потом не переспорить.

Мира стояла у плиты с ножом для торта в руке и смотрела на нас.

Она поняла, что я делаю. Она поняла это раньше, чем я договорил.

Одиннадцать вопросов по одному в год — это до его двадцати одного. Десять лет после сегодняшнего дня.

Их у меня не было.

⁂

Первый вопрос он задал в тот же день, вечером.

Пришёл на кухню — уже в кроссовках, всё ещё в ремне, — сел напротив и положил тетрадь на стол.

— Я придумал, — сказал он. — Только он дурацкий.

— Дурацких не бывает.

— Бывает, — сказал Лео. — Ладно. Вопрос: тебе там было хорошо?

Я не ожидал.

Я готовился к «сколько тебе осталось», к «ты нас бросил», к «почему ты не вернулся раньше» — ко всему тяжёлому, к чему готовятся взрослые.

— Уточни, — сказал я.

— Ну там, — сказал он. — В другом мире. Ты всё время рассказываешь, как было плохо: мёртвая земля, твари, ты чуть не умер. А хорошо было? Хоть когда-нибудь?

Я думал минуту.

И ответил правду, потому что обещал правду.

— Да, — сказал я. — Было. И это самое стыдное, что я тебе могу рассказать.

— Почему стыдное?

— Потому что я туда попал, потеряв вас, — сказал я. — И должен был всё время только страдать и рваться домой. А я там жил. У меня был дом, работа, друзья. Я построил школу. Я был там нужен. Иногда я целый день не вспоминал ни тебя, ни маму — просто потому, что был занят.