Скоро буду дома. Том V. Принятие

Я сказал слово и сказал, что оно значит.

Мира записала, но нажимала на ручку сильнее.

— Третий. Что было в июне, в первый год, когда ко мне приехала мама.

— Мы поссорились так, что ты уехала к подруге на три дня, — сказал я. — И мы никому не сказали. Даже твоей матери, которая в это время жила у нас. Она уехала в полной уверенности, что у нас всё прекрасно.

— Из-за чего поссорились?

— Из-за денег. Точнее, из-за того, как я о них сказал.

— Дословно?

— Не помню дословно, — сказал я. — Помню, что сказал мерзко и что был не прав, и что три дня ходил и репетировал, что скажу, когда ты вернёшься.

— И что сказал?

— Ничего, — сказал я. — Ты вошла, и я не сказал ни слова, и мы просто поужинали.

Мира перестала записывать.

— Четвёртый, — сказала она. — Про больницу. Про тот год.

Про этот вопрос я скажу только, что он был про самое тяжёлое, что случилось у нас до Лео, и что об этом не знает никто, кроме нас двоих и одного врача, которого мы больше никогда не видели.

Я ответил. Всё: сроки, отделение, что она мне сказала на второй день, что я делал в коридоре.

Мира слушала, глядя в стол.

— Пятый, — сказала она. Голос не изменился, а рука, лежавшая на блокноте, сжалась. — Чего я боюсь. То, что я сказала тебе ночью, на втором году, и просила никогда не вспоминать.

Я ответил и это.

Я не приведу здесь ни слова: она просила никогда не вспоминать, и я не буду вспоминать даже теперь. Скажу лишь, что это был страх, который она носит с детства, что он смешной для постороннего и совершенно не смешной для неё, и что я за восемь лет ни разу не пошутил на эту тему.

Мира отложила ручку.

— Шестой, — сказала она. — Что мы сделали в марте перед твоим исчезновением?

— Мы отдали деньги, отложенные на море, соседке снизу, — сказал я. Ей нужно было на операцию, и она бы не попросила, и мы отнесли сами и сказали, что это от собеса.

— И договорились никому.

— И договорились никому. Даже ей. Особенно ей.

Мира кивнула и ничего не записала.

— Седьмой, — сказала она и встала.

Она отошла к окну, отвернулась и оттуда, спиной ко мне, спросила:

— Как пахнет макушка Лео?

Я закрыл глаза.

— Тёплым хлебом, — сказал я. — Не булкой, не сдобой. Именно хлебом, тёплым, из печи. Я всегда мог найти его по запаху в темноте.

Мира стояла у окна и не оборачивалась.

Плечи у неё были совершенно прямые.

— Восьмой, — сказала она. — Последний. Что я сказала тебе, когда ты уже выходил?

И вот тут я понял, что все семь предыдущих были разбегом.

Я помнил то утро посекундно. Три года в чужом мире я держал его в себе как единственное, что нельзя терять, и повторял вслух женщине с фронтира, сидя на мёртвой корке. Кухня. Кофе. Она в моей старой рубашке. Лео, обхвативший шею на секунду дольше, чем я успевал приготовиться. «Купи по дороге хлеб. Чёрный». «А на море скоро?» — «Честно-честно».

А потом, уже у самой двери, за спиной:

— «Люблю тебя», — сказал я. — А я ответил: «И я». Даже не целиком. Через плечо, на бегу, не обернувшись, — потому что впереди было ещё пятьдесят лет, чтобы обернуться.

Тишина.

— Я всё это время жил с этим «и я», — сказал я. — Если тебе от этого легче, оно обошлось мне дороже всего остального.

Мира стояла у окна.

Она не заплакала — она сделала другое: у неё подломились ноги, и она села прямо там, на пол, у батареи, как садятся, когда стоять уже нечем.

Я не подошёл. Я знал, что подходить нельзя.

Мы просидели так — она на полу у окна, я на своём стуле — минуты три или четыре.

Потом она сказала, не поднимая головы, и это была самая длинная фраза за всё утро:

— Знаешь, чего я боялась больше всего? Не того, что ты самозванец. Самозванца я бы вычислила за десять минут и вызвала полицию, и мне бы даже полегчало. Я боялась, что ты — это ты, и тогда всё, что я делала семь лет, придётся считать заново.

⁂

Под конец этой части она задала вопрос, которого я ждал с первой минуты и всё-таки не был готов услышать.

— Ты говорил вчера про какие-то пять правд, — сказала Мира. — Что это?

Я объяснил.

Про то, как в мёртвой земле у меня начали красть память — по кускам, подсовывая похожее. Про то, как женщина с фронтира, которую я знал тогда три года, посадила меня на корку и заставила продиктовать ей пять вещей о моём доме, которые я знаю намертво. Про то, что она хранила их до конца дороги и проверяла ими меня каждое утро.

— Назови, — сказала Мира.

Я назвал.

Жёлтое ведёрко с белой ручкой живёт под кроватью Лео, куплено для моря, «скоро, честно-честно». В прихожей жёлтый свет, и он бежит из комнаты и говорит «па-па» по слогам. На кухне две чашки, и штора не задёрнута: окно без шторы — картина, с задёрнутой — стена. Чёрный хлеб я не купил, и это не исправить. Я умер утром вторника, за рулём, в восьми минутах от дома.

Мира слушала, глядя в стол.

Потом встала, вышла в коридор и вернулась минуты через три.

В руках у неё было жёлтое пластмассовое ведёрко с белой ручкой — выгоревшее, с трещиной по краю, с налипшим песком в углу дна.

Она поставила его на стол между нами.

— Оно ездило на море, — сказала Мира. — Ведёрку этому восьмой год пошёл, Лео уже десять, а он его не выбрасывает. Держит на антресолях, я в прошлом году хотела выкинуть — не дал.

Мы посмотрели на ведёрко.

— Знаешь, что самое поганое? — сказала она. — Штору я не задёргивала все семь лет, и это не сентиментальность, я просто так привыкла. И чашек у нас две. И хлеб этот чёртов я до сих пор помню, потому что это была последняя вещь, о которой я тебя попросила. — Она села. — Ты назвал четыре вещи из моей кухни и одну из моей жизни, и ни одну из них нельзя нагуглить.

Дальше был перерыв.

Она сварила кофе — себе и мне, не спросив, помню ли я, сколько сахара, потому что помнила сама. Поставила чашку и села напротив.

— Ладно, — сказала Мира. — Это ты. Дальше.

— Дальше?

— Дальше твой рассказ, — сказала она. — Который я вчера не приняла. Я приняла, что ты — это ты, а не то, что ты был в другом мире. Это разные вещи, Адам, и вторую я по-прежнему считаю бредом.

— Как ты это себе объясняешь? — спросил я.

— Плохо объясняю, — сказала она честно. — У меня три версии, и все дурные. Первая: ты жив, была амнезия, ты семь лет прожил чёрт знает где и придумал себе историю, чтобы не помнить настоящую. Вторая: тебя увезли, держали, что-то с тобой делали, и всё это — последствия. Третья: ты говоришь правду.

— И какая по-твоему?

— Первая, — сказала Мира. — Из милосердия к себе.

Она отпила кофе.

— Но к твоей истории у меня ещё тридцать восемь отдельных вопросов, а ко всем остальным версиям — по сто. Вот это меня и злит.

⁂

Вещи она разложила на столе сама.

Латунная бирка, бронзовая бляха, тусклое кольцо. Она рассматривала их долго, по одной, поворачивая к свету.

— Вот это что? — спросила про бирку.

— Клеймо мастерской, номер и год. Год по их счёту. Она с котла машины, которая закрыла собой пролом в стене и убила себя.

— Машина себя убила?

— Мастер, который её строил, говорил о ней как о живой, — сказал я. — Она вытащила из-под удара четырнадцать человек и легла. Это его слова: «умерла в деле».

Мира повернула бирку и нашла оплавленный край.

— Это металл потёк, — сказала она.

— Да.

— Латунь течёт при девятистах градусах, — сказала она. — У меня двоюродный брат сварщик, я знаю, ты не смотри так.

Она положила бирку и взяла бляху.

— А это?

— Знак Гильдии искателей. Первого чекана. Триста лет, их двенадцать штук в архиве, мне отдали одну.

— Почему тебе?

— Потому что я закрыл ремесло, которым они жили триста лет, — сказал я. — И потому что рассказал их совету про мальчика, который ушёл искать славу и не вернулся.

Мира ничего не сказала. Положила бляху рядом с биркой.

Кольцо она взяла последним, подержала на ладони.

— Тяжёлое, — сказала она. — И металл странный. Что это?

— Не знаю.

— Как это «не знаю»?

— Оно не золото и не серебро, — сказал я. — Не гнётся, не звенит, не тускнеет, не греется в руке. Три года его никто не сумел определить, включая тех, у кого это работа.

Мира держала кольцо на раскрытой ладони и смотрела.

— Отнесу в ломбард, — сказала она вдруг.

— Что?

— Не продавать, — сказала она. — На экспертизу. У нас на районе есть скупка, там мужик с прибором, определяет металл за пятьсот рублей. Если он скажет «латунь» — я успокоюсь и вернусь к первой версии. Если скажет «не знаю, что это», — она посмотрела на меня, — тогда мне придётся сесть и думать заново.

Я не нашёл, что возразить.

Мне и в голову не пришло, что чужеземный артефакт можно просто отнести в скупку на районе.

⁂

Экспертиза заняла у неё сорок минут, включая дорогу.

Она вернулась, положила кольцо на стол, села и минуты две молчала.

— Ну? — сказал я.

— Он его крутил двадцать минут, — сказала Мира. — Прибор показывал разное. Потом позвал напарника, тот тоже крутил. Потом спросил, откуда вещь. Я сказала — от бабушки.

— И что он сказал?

— Он сказал: «Женщина, у вас тут сплав, которого я не знаю, и это не подделка, потому что подделывать так дорого никто не станет. Если найдёте, где такое делают, скажите мне».

Она положила ладони на стол.

— Вот теперь мне по-настоящему хреново, Адам.

⁂

Последний час мы говорили о деле.

Мира открыла блокнот на чистой странице и сказала:

— Хорошо. Допустим, я приняла третью версию. Не поверила — приняла как рабочую. Тогда у меня к тебе вопросы уже не про то, где ты был, а про то, что теперь.

И задала три.

Первый: сколько у меня времени и как это проверить.

Я сказал: восемь месяцев, минус то, что уже прошло. Проверить нечем — это слово ведьмы и старика-архивариуса из другого мира.

— Значит, будем проверять по тебе, — сказала Мира. — Я хочу видеть это своими глазами. Ты будешь мне каждый месяц называть цифру, а я буду смотреть на тебя и записывать, что вижу. Если через три месяца я увижу, что ты сдаёшь, — я поверю. Если не увижу — мы вернёмся к первой версии и пойдём к врачу.

Второй вопрос: что во мне сидит и опасно ли это для сына.

Я ответил честно: не знаю до конца. Знаю, что рядом со мной ничего не портится и никто не заболевает; знаю, что животные меня обходят стороной; знаю, что если я начну этим пользоваться, я умру быстрее, а больше ничего не изменится.

— Тогда не пользуйся, — сказала Мира.

— Не собираюсь.

— Я не прошу, — сказала она. — Я ставлю условие. Первое из тех, что у меня будут. В этом доме ты не делаешь ничего, чего я не понимаю. Совсем ничего. Не потому, что я тебе не доверяю, а потому что здесь ребёнок, и я обязана понимать всё, что происходит в комнате, где он спит.

— Согласен.

— Хорошо.

Третий вопрос она задала не сразу.

— Что мне с этим делать? — спросила она. — Не с тобой. С этим всем. Я не могу пойти к подруге и сказать: у меня муж вернулся из мёртвых с другой женщиной и умрёт к весне. Меня положат в больницу, и правильно сделают. Я осталась с этим одна, Адам, и вот это самое тяжёлое.

Я сказал единственное, что мог сказать:

— Скажи мне. Всё, что не можешь никому. Я всё равно уже виноват во всём, что происходит, — на мне это ничего не ухудшит.

Мира посмотрела на меня долгим взглядом.

— Ну ты и мразь, — сказала она без всякой злости. — Так удобно устроился: во всём виноват, значит, всё можно на тебя сваливать.

— Да.

— Ладно, — сказала она. — Приму к сведению.

И записала что-то в блокнот.

⁂

Разговор кончился в час дня, когда Кассия вернулась с прогулки — мокрая, спокойная, обошедшая, судя по всему, полрайона.

Мира закрыла блокнот и сказала:

— Так. Теперь она. Ты переводишь, но говорим мы с ней, а не ты со мной через неё. Ясно?

— Ясно.

⁂

Кассия сняла мокрый плащ, повесила его в ванной и вошла на кухню. Увидела вещи на столе, блокнот, три стула — и поняла, зачем её ждали.

Села напротив Миры. Я оказался сбоку, между ними, но уже после первого вопроса Мира передвинула мой стул.

— Не заслоняй, — сказала она. — Мне надо видеть её, когда она отвечает.

Я подвинулся.

— И переводи от первого лица, — добавила Мира. — Не «она спрашивает» и не «она сказала». Просто говори её слова. И мои — так же.

— Зачем?

— Чтобы ты не оказался главным в разговоре, который не про тебя.

Я перевёл это Кассии.

Она посмотрела на Миру и сказала:

— Правильно.

Так и начали.

⁂

— Кто ты ему? — спросила Мира.

Я перевёл.

Кассия не отвела глаз.

— Я не знаю, какое у вас для этого слово. Он был человеком, рядом с которым я жила три года. Потом человеком, с которым пошла в мёртвую землю. Потом — тем, кого я обещала довести до двери.

Я перевёл дословно.

— Это не ответ, — сказала Мира.

— Другого у меня нет. В моём мире он был моим домом. В вашем мире его дом — здесь.

На последней фразе я запнулся.

Мира это заметила.

— Переводи, — сказала она.

Я перевёл.

— Ты его любишь? — спросила Мира.

— Да.

Обе посмотрели на меня, потому что это короткое слово прозвучало моим голосом. Я впервые понял, почему Мира велела говорить от первого лица: спрятаться за «она сказала» не получалось ни у одной из них. И у меня тоже.

— Он тебя любит?

Кассия помолчала.

— Это спрашивай у него. Я не стану отвечать за другого человека, даже если знаю ответ.

Мира коротко кивнула.

— Зачем ты пошла с ним сюда?

— Чтобы он дошёл.

— Он уже дошёл.

— Теперь знаю.

— А дальше?

— Дальше решать не мне одной.

— Чего ты ждёшь от него?

— Ничего, чего он мне не обещал.

— А что он обещал?

— Что откроет дверь. Что не уйдёт один. Что, когда мы войдём, он не станет решать за тех, кто окажется по эту сторону.

Мира посмотрела на меня.

Я пожал плечами. Всё это я действительно обещал — разными словами, в разные дни. Просто ни разу не складывал обещания рядом.

— То есть ты пришла посмотреть, как он вернётся к жене? — спросила она.

— Я пришла увидеть, что он вернулся домой. Это не одно и то же.

— Для меня пока одно.

— Понимаю.

⁂

Следующий вопрос Мира задала после долгой паузы.

— Если я скажу, что после зимы ты должна уйти, ты уйдёшь?

— Если скажешь мне — да.

— А если он попросит остаться?

— Тогда вы трое будете говорить снова. Но я не стану ждать, пока он выберет одну из нас, как выбирают дорогу на развилке. Я не дорога. И ты не дорога.

Я перевёл и почувствовал, что сказал это слишком быстро.

— Ещё раз, — попросила Мира.

Я повторил медленнее.

Она выслушала и спросила:

— А если я не прикажу уйти, а просто сделаю так, что тебе самой станет невозможно здесь жить?

Кассия чуть наклонила голову.

— Тогда я уйду. Но сначала скажу тебе в лицо, что ты сделала. И ты будешь знать: это был твой выбор, не мой и не его.

Мира смотрела на неё несколько секунд.

— Хорошо, — сказала она. — С этим понятно.

И впервые что-то записала.

⁂

Потом заговорили про Лео.

Голос у Миры не изменился, но блокнот она закрыла.

— Что ты хочешь от моего сына?

Кассия ответила сразу:

— Ничего.

— Совсем?

— Ребёнок ничего мне не должен за то, что его отец привёл меня в его дом.

— Ты будешь его учить? Командовать им? Рассказывать, как ему относиться к отцу?

— Нет. Если попросит показать полезное — покажу. Если ты запретишь — не стану. Приказывать ему будешь ты.

— А Адам?

— Это вы с ним решите. Я не знаю, каким отцом он будет здесь. Там детей у него не было.

Мира почти улыбнулась — не потому, что было смешно, а потому, что ответ оказался точнее ожидаемого.

— Он тебя не боится, — сказала она.

— Пока не знает, чего во мне бояться.

— А есть чего?

— Есть, — сказала Кассия. — Как в любом взрослом человеке. Но мальчика я не обижу. И не позволю обидеть при мне.

— Даже мне?

— Особенно тебе. Своих чаще всего ранят те, кто уверен, что имеет право.

Я перевёл и приготовился к тому, что сейчас разговор закончится.

Мира вместо этого спросила:

— У тебя были дети?

— Нет.

— Ты их хотела?

Кассия медленно положила ладони на стол.

— Этот вопрос не помогает тебе решить, безопасно ли оставлять меня рядом с твоим сыном.

Я перевёл.

Мира подождала и кивнула.

— Справедливо. Снимаю вопрос.

Это был первый раз за день, когда она отступила без следующего вопроса.

⁂

— Теперь спрашивай ты, — сказала Мира.

Кассия явно не ожидала.

— Что?

— Ты пришла в чужой дом без языка, денег и бумаг. Наверное, у тебя тоже есть вопросы к женщине, которая решает, можешь ли ты спать на её диване.

Кассия подумала.

— Ты хочешь, чтобы я ушла?

— Сегодня — нет.

— Ты хочешь, чтобы я осталась?

— Сегодня — тоже нет. Я хочу, чтобы до весны никто не принимал решение, которое нельзя отменить.

— Почему ты впустила меня?

Мира посмотрела на стол, на ведёрко, на чужие вещи, потом снова на Кассию.

— Потому что ты сидела под дождём и не стучала в дверь. Потому что вошла только после приглашения. Потому что у меня сын, и я не хочу, чтобы он видел, как его мать выставляет человека на улицу за то, что тот оказался рядом с его отцом. И потому что я пока не знаю, кто ты. Выгонять человека до того, как узнала, — такой же способ решить за него, как оставить навсегда.

Кассия выслушала перевод.

— Хороший ответ, — сказала она.

— У меня ещё условие, — сказала Мира. — Если вопрос касается Адама, не заставляй меня узнавать ответ по его лицу. Говори мне. Если касается тебя — тоже. Если касается Лео — сразу.

— Тогда и моё условие. Не используй меня, чтобы причинить боль ему. Если злишься на него — говори с ним. Не проси меня передавать и не говори при мне то, что должна сказать ему.

— Согласна.

— И ещё. Не благодари меня за то, что я довела его. Я делала это не для тебя.

— А ты не благодари меня за крышу, — сказала Мира. — Я пустила тебя не ради тебя.

Кассия впервые улыбнулась.

— Вот теперь, — сказала она, — я тебе верю.

⁂

Разговор закончился ближе к трём.

Под конец они уже выдерживали паузу сами: одна говорила, другая ждала, пока мой голос закончит перевод, и отвечала, глядя не на меня. За два часа я произнёс обеими языками больше слов, чем за весь предыдущий день, и при этом впервые оказался в разговоре совершенно лишним.

Это было правильно.

Мира закрыла блокнот. Кассия взяла свой ещё влажный плащ и ушла развешивать его на балконе.

— И, Адам. — Она остановилась в дверях кухни. — Сегодня ночью я, наверное, буду плакать. Не пугайся и не лезь. Это не про тебя, это накопилось.

Она вышла.

Я остался сидеть за столом, на котором лежали три вещи из другого мира, блокнот с тридцатью одним вопросом и стакан недопитой воды.

Под рёбрами шёл ровный чужой ход. Одиннадцать тиков.

Первый месяц только начал таять, и мне казалось, что впереди много времени.

Глава 6. День, когда я его потеряла

Она рассказала это в феврале, за одну ночь, когда наконец решилась.

Дальше — её слова, и я не меняю в них ничего.

⁂

Ты хочешь знать, как это было.

Хорошо. Расскажу один раз, и больше меня об этом не спрашивай — ни ты, ни Лео, никто. Один раз, и всё.

Утро было обычное. Я тебя не провожала в окно, я вообще никогда не смотрела, как ты уезжаешь. Я закрыла дверь, вернулась на кухню и стала собирать Лео в сад. Он капризничал из-за колготок. Я помню колготки, представляешь? Синие, с оленями, он их ненавидел.

Позвонили в двадцать минут одиннадцатого.

Мужской голос, вежливый. Спросил, я ли Мирослава такая-то, супруга такого-то. Я сказала — я. Он сказал: с вашим мужем произошло дорожно-транспортное происшествие, вам нужно подъехать.

Я спросила: он жив?

И он замолчал.

Понимаешь, они не говорят по телефону. Им нельзя. Он молчал секунды две, а мне этих двух секунд хватило, чтобы понять всё, и я — я это очень хорошо помню — я в этот момент смотрела на синие колготки с оленями, которые держала в руке.

Я сказала: спасибо, я поняла, куда ехать.

Он сказал адрес.

⁂

Дальше я всё делала правильно.

Меня потом много раз спрашивали, как я справлялась, и все ждали, что я скажу — не помню, была как в тумане. Нет. Я всё помню и всё делала правильно, и это, наверное, самое мерзкое.

Я позвонила маме и сказала: приезжай, посиди с Лео, папа попал в аварию. Не «погиб» — «попал в аварию»: я не хотела говорить это слово вслух, пока не увижу.

Я одела Лео и отвела к соседке, пока мама ехала. Я его поцеловала и сказала: я скоро.

Я взяла паспорт, потому что знала, что понадобится паспорт.

Я вызвала такси.

Я даже помню, что дала таксисту пятьсот и не взяла сдачу, а он спросил, всё ли у меня в порядке.

⁂

Приехала я туда через час.

Там уже стояли машины, оцепление, люди в форме. Дождя не было — было солнце, представляешь, март, солнце, лужи, всё блестит.

Я вышла из такси и увидела столб.

Он был чёрный. Не грязный — обугленный, метра на три вверх, и рядом с ним стояло то, что осталось от машины.

Я знаю, ты сейчас думаешь: она увидела и упала. Нет. Я подошла ближе и стала смотреть.

Я смотрела и думала совершенно ясно: это не наша машина. У нас другая. Наша серая, а эта чёрная, и она меньше. И только потом до меня дошло, что она чёрная, потому что сгорела, и меньше — потому что её смяло.

Ко мне подошёл человек и спросил, кто я. Я сказала. Он взял меня под локоть и стал говорить какие-то слова, и слов я не помню, а помню, что от него пахло сигаретами и что он держал меня очень крепко, будто ждал, что я побегу.

Я не побежала.

Я спросила у него ровно одну вещь. Я спросила: где он?

⁂

Вот тут всё и началось.

Он ответил не сразу. Отвёл глаза. Потом сказал, что при таком возгорании, к сожалению, бывает так, что… и дальше — про температуру, про то, что бак, про то, что горело долго, потому что вызвали не сразу, дорога пустая.

Я спросила ещё раз: где он.

Он сказал: тела нет, женщина. Опознавать нечего.

Я спросила в третий раз, и вот тогда он разозлился — не на меня, а вообще, — и сказал резко: «Там всё выгорело дотла. Смотреть не на что. Вам не надо туда смотреть».

И я сказала: покажите.

Знаешь, что он мне ответил? Он сказал: «Я не имею права. И я вам не советую».

Я стояла на обочине и смотрела на чёрный столб, на сгоревшую машину, на людей, которые ходили вокруг и что-то делали, и первый раз в жизни поняла, что такое — когда тебе не верят на слово и при этом требуют, чтобы ты поверила на слово.

⁂

Дальше был кабинет.

В кабинете мне сказали то же самое, только вежливее и с бумагами. Что установлено: машина такого-то, документы такого-то, часы такого-то — часы, представляешь, часы уцелели, они были в бардачке, ты их снимал, когда за руль садился.

Что личность установлена по совокупности. Что признаки биологического материала обнаружены, но идентификации не подлежат.

Вот эта формулировка. «Признаки биологического материала».

Я эту фразу знаю наизусть до сих пор, я её потом видела в четырёх разных документах.

Я спросила: то есть вы не знаете, был он в машине или нет.

Мне сказали: женщина, а где ему ещё быть?

⁂

И вот тут я тебе скажу главное, ради чего вообще этот разговор.

Я тогда не поверила.

Не «не смогла принять», не «отказывалась верить» — это всё слова из журналов. Я именно что не поверила, головой, как не веришь плохому отчёту.

Потому что не бывает так, чтобы человек сгорел целиком. Я потом читала, я узнавала — да, бывает, если долго и если условия. Но мне тогда никто ничего не показал и не объяснил, а сказали «поверьте на слово». А я на слово не верю никому, ты знаешь.

Так что я вышла из того кабинета, села на лавку в коридоре и подумала: значит, надо искать.

Он же мог выйти. Мог выйти и уйти в шоке, такое бывает. Мог его кто-то забрать. Могло быть что угодно, потому что тела нет, а без тела ничего не доказано.

Я сидела на лавке в коридоре и была почти спокойна.

Я тогда думала, что мне очень повезло.

⁂

Год я потратила на это.

Я не буду тебе рассказывать подробно, потому что вспоминать противно. Скажу коротко.

Я подавала заявления. Я ходила в розыск и требовала, чтобы завели дело о безвестном исчезновении, а мне говорили: у нас ДТП со смертельным исходом, какое исчезновение. Я писала жалобы. Я нанимала юриста и потратила на него деньги, отложенные на ремонт.