Царь против Грозного. Присяга

Микула вынул чистый лист и положил его отдельно от вчерашней связки.

Максим начал считать по пальцам.

— Первое. Распоряжение о наследнике.

— Всякое? — спросил Адашев. — И корм царевичу через это поведём?

— Не всякое слово о царевиче. Только то, где распоряжаются самим наследником.

— Это уже можно отличить от корма.

— Второе. Взять человека под стражу или отпустить.

— Не возражаю, — сказал Адашев. — Тут ошибка сама за человеком пойдёт.

— Третье. Приложить царскую печать.

— Тогда ты задержишь всякий список, которому она нужна, — сказал Адашев.

— Задержу не список. Пусть заранее будет назван человек, который приложит печать. Без этого опасное распоряжение не выходит.

— А кто решит, опасное ли оно?

— Эти четыре статьи. Ничего пятого не прибавляем.

— Четвёртое? — спросил Микула.

— Сменить караул.

— Караул меняют и ночью, — сказал Адашев. — Там долго спорить нельзя.

— Потому и надо знать, чьим словом старый ушёл и кто принял новый.

Макарий шевельнулся на скамье.

— Государь.

— Владыко.

— Ты между государевым словом и делом ставишь ещё одного человека, — сказал Макарий. — И вот тут я тебя остановлю.

Он сложил руки на коленях.

— Ты хочешь, чтобы твоё слово слышал свидетель. Я разумею зачем. Только помысли, что из того выходит. Нынче слово государя стоит само по себе: сказано — и всё. А коли объявишь, что без свидетеля оно не в силе, то сам скажешь людям: моё слово могут подменить. Иной, кому раньше и в ум бы не пришло, услышит и подумает: стало быть, можно.

Максим молчал.

— Это первое, — сказал Макарий. — Второе хуже. Свидетель — человек. Он может солгать. И тогда у лжи будет не одна опора, а две: и печать, и человек, и разобрать станет труднее прежнего.

— Владыко, — сказал Максим. — Ты меня отговариваешь?

— Нет, — сказал Макарий. — Я тебе называю цену. Ты её плати, коли хочешь, но плати зная.

И тут он сделал то, чего Максим не ждал.

— А теперь я скажу за тебя, — продолжил старик. — Князь Владимир целовал крест при людях, и никому не показалось, будто оттого крест слабее. Слово при свидетеле тяжелее, а не легче. Ты ставишь его не потому, что себе не веришь, а потому, что хочешь отличить своё слово от чужого. Так и говори. И не называй это вечным законом. Назови испытанием: сперва увидите цену, потом решите, оставлять ли.

Максим провёл пальцем по краю списка.

— Пиши: испытание, — сказал Максим Микуле. — Срока нынче не называем.

— Пишу.

— Теперь звенья.

Для звеньев Максим снова загнул палец.

— Первое: писец. Кто писал — назван. Не «писано в Казне», а имя.

— Тут цена, — сказал Микула.

Он сказал это тихо, но сказал, и все повернулись.

— Говори.

— Государь, коли писец назван, то с писца и спросят, — сказал Микула. — А писец не знает, что он пишет, — он пишет, что дают. И выйдет, что за опасное дело отвечает тот, кто в нём меньше всех волен. И станет так: доброго писца на опасное не дозовёшься, а сядет тот, кому всё равно.

— Что предлагаешь?

— Тогда пиши прямо: писца называют для вопроса, не объявляют виновным, — сказал Микула. — Если слова разошлись, его сперва спрашивают, а не берут. Иначе добрый писец на опасное не сядет.

— Пиши, — сказал Максим. — Одно имя, не готовая вина.

— Второе: свидетель. Кто слышал государево слово. Имя, и где стоял.

— Ночью где я тебе возьму свидетеля? — спросил Адашев.

— Караульный, — сказал Максим.

— Караульный не всякое слыхать должен.

— Взять человека или увезти наследника может подождать, пока разбудят свидетеля, — сказал Максим. — Смена караула ждать не всегда может.

— С ней как?

— Старший прежнего караула слышит, кого ставят вместо него, и не уходит, пока не назовёт нового.

Макарий поднял голову.

— Государь, присягу ты уже связал с моим словом, теперь и это дело тянешь к нему.

— Только там, где ты сам слышал меня, — сказал Максим. — Отказаться можешь.

— Не могу, — сказал Макарий, и это прозвучало у него без всякого удовольствия.

— Третье: печать. Не просто «печать приложена», а имя того, кто приложил её к этому списку.

— И это цена, — сказал Адашев. — Тот человек станет виден. А как он станет виден, то к нему и придут. Не с ножом — с подарком.

— Придут, — согласился Максим. — Имя от подарка не спасёт. Оно только не даст спрятаться за словами «в Казне приложили».

— А коли названный занеможет?

— Тогда прежде называют другого. Без имени печать не прикладывают.

— Четвёртое: исполнитель. Кто понёс и кому отдал. Это у нас уже есть.

— Есть, — сказал Микула. — Нежданов ведёт.

— На воротах ведёт, — поправил Адашев. — За каждым списком он не поедет.

— Значит, называют того, кто понёс именно это распоряжение, — сказал Максим. — Нежданов отвечает только там, где сам исполняет.

— Пятое, — сказал Максим.

Он помолчал.

— Обратная весть. Кто вернулся и сказал, что сделано.

Микула перестал скрести пером.

— Вот тут, государь, ты не сможешь, — сказал Адашев.

— Отчего?

— Оттого, что для неё нужны люди и кони. Один повёз и должен ехать дальше по своему делу; повернёшь его — остановишь другое. Пошлёшь второго — второго у меня нет. У меня и первых внатяг.

— Отказываться от вести нельзя, — сказал Максим. — Иначе пятое звено останется словом на доске.

— Тогда не требуй отдельного гонца.

— Адашев. Скажи мне: сколько нынче в этом коробе дел, про которые никто не знает, дошли они или нет?

Адашев посмотрел на короб.

— Много, — сказал он.

— То-то и оно. Мы искали один список, ушедший не тем путём. А сколько списков никуда не дошло и про них никто не спросил, потому что спрашивать не заведено? Я не знаю. И ты не знаешь. Это страшнее целой печати на неверной дороге.

— Государь, я тебе не спорю про пользу, — сказал Адашев. — Я тебе говорю про коней.

— Тогда так. Обратная весть приходит с первым надёжным человеком, который едет обратно. Он называет себя, кого видел и что исполнено. Пока вести нет, запись остаётся незакрытой.

Адашев помолчал.

— Это можно, — сказал он неохотно. — Это уже можно.

— Пиши, Микула.

Микула писал долго.

Он писал сидя на низкой скамье, положив доску на колени, и переспрашивал. Наконец поднял голову.

— Государь, тут одно дело идёт по двум статьям. Коли наследника велят взять со двора, это и наследник, и взятие человека.

— Пусть обе статьи стоят на полях, — сказал Максим. — Список один, и пять звеньев одни. Дважды людей гонять не станем.

Микула повторил его слова и дописал строку.

Потом Микула прочёл вслух.

Читал он ровно, без выражения. Формула цеплялась на поворотах, одна строка ушла к самому краю листа. Но Микула дошёл до конца, ни разу не спросив, что означают написанные слова, а Адашев не остановил его ни на одной статье.

Но бумага лежала перед ними, и каждое возражение оставило на ней след.

— Савву позвать, — сказал Максим.

* * *

Савва пришёл и выслушал стоя. Ему прочли ещё раз. Он ни разу не перебил.

— Понял? — спросил Максим.

— Понял, государь.

— Возражай.

Савва чуть наклонил голову.

— Государь, я не возражаю. Дело твоё, и наказ твой, и я по нему стану ходить, как велено. Я тебя упрежу об одном, а ты уж как знаешь.

— Упреждай.

— Встанет, — сказал Савва. — Не всё, а много. И встанет не там, где ты ждёшь. Ты думаешь — встанет опасное. Опасного мало, и оно пойдёт, потому что кому надо, тот и людей сыщет, и свидетеля сыщет, и время найдёт, и всё у него будет по наказу. А встанет спешное и малое, у кого нет ни людей, ни времени. Не успеешь оглянуться — станешь разбирать не измену, а то, отчего не привезли дров.

Он поклонился.

— И ещё одно, государь, коли дозволишь.

— Говори.

— Всякий, кому не хочется чего-нибудь делать, теперь скажет: не могу, наказ. И проверить его будет нечем, потому что наказ и вправду есть.

Максим долго молчал.

— Это ты верно сказал, — ответил Максим. — Обе вещи верно. Адашев, коли обычное дело опять начнёт вставать за этим наказом, приносишь его мне так же, как нынче. В наказ нового звена не прибавляем.

— Принесу, государь, — сказал Адашев.

— Ступай, Савва.

Савва вышел.

Адашев проводил Савву взглядом, потом посмотрел на Максима, но ничего не спросил.

— Государь, — сказал Микула. — Дозволь спросить, покуда не разошлись.

— Спрашивай.

— Оно ведь не удержит.

— Нет, — сказал Максим.

— Совсем?

— Не удержит того, кто заранее связал людей по всем звеньям. Писец солжёт, свидетель подтвердит, при печати смолчат, исполнитель уйдёт не туда, обратную весть выдумают — и я ничего не докажу одним этим наказом. Он удержит того, кто хотел сделать зло в одиночку, одним словом. Заставит его искать сообщников, оставлять имена и ждать. Больше он ничего не сделает, и я вам этого не обещаю.

— Тогда добро, — сказал Микула.

Он подхватил доску под мышку и вдруг остановился.

— Государь. А с Фомой как?

Максим не сразу понял.

— С каким Фомой?

— С гонцом. Он с ночи на дворе сидит. Ты удержал его свидетелем и обещал спросить при других.

Максим посмотрел на Макария и Адашева.

— Веди сюда. И Нежданова позови.

Фома вошёл вместе с Неждановым. Конюх успел дать ему сухой кафтан; рукава были коротки, и Фома всё время тянул их к запястьям.

— Кто велел сменить ворота? — спросил Максим.

— Савва, государь.

— Сказал, отчего?

— Сказал: тесно. Больше не сказывал.

— Роспись ты сам показал Нежданову?

— Сам.

— Руку на тебя поднимали?

— Нет. Велели ждать.

Максим повернулся к Макарию.

— Слышал?

— Слышал, — ответил тот. — И Адашев слышал.

— Теперь отпускать, — сказал Микула.

— Отпускай.

Микула не двинулся.

— Государь, — сказал он. — Отпустить человека — одна из четырёх статей.

Перо Микулы замерло над доской.

Максим посмотрел на бумагу, лежащую у Микулы на доске, потом на короб у стены, потом на свои руки.

— Сколько на это надо?

Микула стал считать.

— Писец — я. Государево слово слышал владыка. Для печати надо позвать того, кто её приложит. Исполнитель — Нежданов. Обратную весть принесёт караульный, когда Фома выйдет в назначенные ворота.

— Скоро управитесь?

— Не сразу, государь. Пока призовём человека из Казны, пока Нежданов проведёт, пока караульный вернётся.

— Делайте.

Фома вышел с Неждановым. За окном его коня водили по кругу; человек рядом глядел под ноги и не отпускал повод.

Ждать пришлось дольше, чем Максим предполагал. Микула вернулся с готовым списком. Следом вошёл человек из Казны, назвал себя при Макарии и приложил печать. Микула прочёл Фоме, что тому дозволено покинуть двор; Нежданов взял список и повёл гонца к воротам.

После снова ждали.

Наконец дворовый караульный явился в палату и назвал себя.

— Фома вышел в назначенные ворота, сел на коня и поехал прочь. Сам видел, государь.

Микула вписал обратную весть последней строкой и прочёл подряд пять имён. Фомы в комнате уже не было.

Адашев поднял из короба лист о корме.

— А это теперь идёт без пяти звеньев?

— Идёт как прежде, — сказал Максим. — И все такие дела тоже.

Адашев положил лист отдельно, у самого края стола. За ним лёг лист о мокнущем сукне. Короб начал понемногу пустеть.

Микула перевернул пробный наказ. Вверху первой строкой стояло: «О наследнике».

Максим задержал взгляд на первом слове. До сына он ещё не дошёл. Эту дверь он решил проверить сам.

Глава 6. Дыхание

Через три дня, к вечеру, до сына он всё-таки дошёл, и никто его не остановил.

Он шёл медленно: тело ещё помнило болезнь. У дверей стояли люди, кланялись и отворяли перед ним; ни один не спросил, зачем царь идёт дальше.

У ворот с опасной бумагой уже спрашивали, кто писал, кто слышал и кто понесёт. У двери, за которой спал его сын, не спрашивали ничего.

Он остановился на пороге и постоял, пока это в нём укладывалось.

Все эти дни он строил забор. Забор вышел кривой, дорогой, всем поперёк, и он честно за него дрался и был готов драться ещё. Весь забор стоял вокруг государева слова, бумаги и ворот. А эта дверь перед ним открылась без единого вопроса.

На детской половине было жарко и тесно от вещей.

Пахло молоком, тёплой пелёнкой и горелым маслом от лампады. Зыбка едва заметно покачивалась.

У двери стояла Анастасия с несколькими женщинами; ещё одна сидела на низкой скамейке у самой зыбки. Она покачивала её рукой, держа на коленях забытое шитьё.

Все встали.

— Сядьте, — сказал Максим.

Они сели, и та, что у зыбки, села последней и опять положила ладонь на край колыбели.

Он смотрел на них и не знал, которая из женщин всё время держит ребёнка, а которая лишь вошла с поручением. Различить их по одежде он не мог.

— Которая при нём неотлучно?

— Ульяна, — сказала Анастасия и показала на ту, что у зыбки.

— Прочие пусть выйдут.

Прочие вышли, и стало слышно, как за дверью шуршат их одежды.

Максим подошёл к зыбке.

Он не знал, чего ждал. В зыбке спал очень маленький человек: одна рука была задрана к уху, другая лежала поперёк груди, будто его уронили и он на лету заснул.

Лицо было красное во сне и совсем не такое, как днём у людей. Верхняя губа собиралась и разбиралась.

Он не был похож ни на кого. Максим смотрел и добросовестно искал сходства и не находил: младенцы похожи на младенцев.

Катя спала точно так же, с задранной к уху рукой. Однажды он, дурак, разогнул ей руку, чтобы лежала ровно; дочь проснулась с криком, а Лена сказала ему всё, что думала. С тех пор Максим знал про себя простую вещь: не он первым замечал, когда с ребёнком было неладно.

Он выпрямился и отвернулся к стене.

Потом повернулся обратно.

* * *

— Ульяна.

— Государь.

— Он здоров?

Она чуть помедлила.

— Здоров, государь.

— Не так спрашиваю. — Максим сел на подставленную скамью, близко, чтобы не говорить громко. — Я не спрашиваю, здоров ли. Я спрашиваю: по чему ты это видишь? Ты всё время при нём. На что глядишь?

Ульяна посмотрела на Анастасию.

— Говори, — сказала Анастасия.

— Первое — как берёт, — сказала Ульяна.

Она сказала это не сразу и потом уже не останавливалась.

— Когда всё как обычно, берёт жадно и до конца, после отваливается сам и засыпает на груди. А иной раз берёт и бросает. Возьмёт, потянет, отпустит и опять возьмёт. Он и голодный, и не ест. Вот за этой переменой я гляжу.

— Дальше.

— Второе — сон. — Она повела рукой над зыбкой, не касаясь. — Когда всё ладно, спит подряд, хоть рядом заговори. А иной раз сон рваный: заснёт, дёрнется, проснётся, поворочается. И не то чтобы плачет — а не лежит.

— Третье?

— Плач. Плач разный, государь. Есть голодный — он ровный, с передышкой, и как дашь, так и кончился. Есть мокрый — тот сердитый и короткий. А есть такой, что ни с чего не унять: и сухой, и сытый, и на руках, а он всё одно. Вот того я боюсь.

— Четвёртое — жар?

— Жар рукой чую, государь, — сказала Ульяна. — Лоб врёт: он и от печи горяч, и от пелёнок. Я щупаю сзади, где волос начинается: там кожа тонкая. Но и тут ошибиться могу, потому всегда говорю, что именно трогала.

Максим слушал и не перебивал.

Максим ещё раз посмотрел на ребёнка: тот спал в той же позе. Ульяна всякий раз возвращалась к тому, как было вчера и как стало нынче.

— Откуда знаешь? — спросил он.

— Руками, государь, — сказала Ульяна. — Иначе тут никак. Гляжу, как было вчера и как стало нынче.

— Ошибалась?

— Ошибалась.

— Часто?

— Когда как. Бывало, скажу — а ничего худого и не выйдет, и надо мною посмеются. Бывало, промолчу — и тоже ничего, и тогда я себя хвалю, что смолчала. А бывало, промолчу — и после хожу и думаю: видела ведь.

— Пока я лежал, — сказал Максим, — сюда кто входил?

Ульяна посмотрела на Анастасию.

— Царица входила, — сказала она. — Из посторонних — никого.

— И вам ничего не надобилось?

— Отчего же. Корм задерживали, и я посылала спросить. Мне ответили: не до того нынче.

— Кто ответил?

— Того я не видала. Мне передали.

Максим помолчал.

Пока весь дом стоял у его двери и слушал дыхание больного царя, неподалёку решалось не менее телесное дело — без свидетеля и без имени, одним задержанным кормом.

— Ульяна.

— Государь.

— Ты сказала: берёт и бросает. Ты можешь заметить перемену прежде других?

Она молчала.

— Знаешь? — сказал он.

— Порой замечаю, государь.

— И что ты делаешь, когда замечаешь?

И вот тут она посмотрела в пол.

— Говорю.

— Кому?

— Царице.

— А ещё кому?

— А больше некому, государь.

Максим подождал. Она не прибавила.

— Скажем так, — сказал он. — Утром велено нести царевича в дорогу. У двери ждут люди, всё готово. А ты ночью видела, что он взял и бросил, и спал рвано. И жара ещё нет. Ты что сделаешь?

Ульяна подняла глаза и больше их не отвела.

— Ничего, государь.

— Отчего?

— Оттого, что я скажу, а мне ответят: жару нет. И будут правы: жару нет. — Она сложила руки на коленях. — А коли я стану держать своё, мне скажут: не твоего ума дело, кому куда ехать. И тоже будут правы, государь. Не моего ума.

— А коли ты права окажешься?

— Тогда скажут, что не углядела, — сказала Ульяна.

Она сказала это ровно, как говорят о погоде.

За зыбкой скрипнула половица.

* * *

Анастасия подошла и стала так, чтобы он её видел.

— Ты понял? — сказала она.

— Понял.

— Не понял, — сказала Анастасия. — Ты сейчас скажешь: пусть говорит мне. И это будет ничего.

— Отчего ничего?

— Оттого, что тебя не будет. — Она говорила негромко и очень внятно, не оглядываясь на Ульяну. — Пока ты болел, тебя не было. Завтра будешь занят — и опять тебя не будет. Уйдёшь в Казну разбирать списки — и тебя не будет. А у двери уже будут ждать, и кто-нибудь скажет: пора.

— Тогда пусть говорит тебе.

— И это ничего.

— Отчего?

Анастасия помолчала.

— Оттого, что я тоже скажу, — проговорила она. — И мне ответят так же, как ей, только вежливее. Мне скажут: матери всегда боязно. И это такое слово, государь, против которого ничего нельзя. Оно правдивое. Мне и вправду боязно. И оттого всё, что я скажу, будет слышно как боязнь, а не как дело.

Максим смотрел на неё.

Он думал последние дни, что понимает, как здесь всё устроено. Теперь увидел ещё одну дыру.

— Чего ты хочешь? — сказал он.

— Не защиты, — сказала Анастасия. — Ты меня уже оберёг, спасибо тебе. Ты велел стеречь бумагу и двери. А ты вели вот что: чтобы она могла остановить.

— Кто — она?

— Она. — Анастасия не показала на Ульяну, и от этого вышло сильнее. — Ты приказал беречь. А кто ныне посмеет сказать кормилице, что она вправе остановить дорогу?

Ульяна на скамейке сидела очень прямо и не шевелилась.

— Ульяна, — сказал Максим. — Отойди к двери. Не выходи, а отойди.

Она встала и отошла.

— Говори прямо, — сказал он Анастасии.

— Прямо: свяжи слово так же, как связал опасные распоряжения, — сказала она. — Чтоб было имя, чтоб знали предел её права и чтоб никто не мог потом сказать, будто не слышал.

— Ты слышала про наказ?

— Слышала, — сказала Анастасия. — Если твой порядок может удержать опасную бумагу и смену караула, отчего он не может остановить выезд наследника?

Она чуть повела подбородком в сторону зыбки и на неё не посмотрела.

— Ульяна, — позвал он. — Иди сюда.

Она подошла.

— Слушай меня и после повторишь. Я не спрашиваю, согласна ли ты. Я говорю, как теперь будет.

— Слушаю, государь.

— Коли перед дорогой увидишь перемену — как он берёт, как спит, как плачет или горяч ли на ощупь, — говоришь вслух. Не одной царице: говоришь и тому, кто ведёт людей в дорогу. Дозволения говорить не спрашиваешь.

— Государь, он меня слушать не станет.

— Придётся. Коли ты сказала, царевича не везут.

Ульяна побледнела.

— Ждут чего?

— Нового решения — моего либо царицына. Кто-то из нас решит, ехать ему или нет, выслушав тебя. А до того — стоят.

— Государь...

— Не всё. Слушай внимательнее. — Он подождал, пока она поднимет глаза. — Ты вправе остановить, но не вправе решить. Говоришь только то, что сама заметила: видела, слышала либо щупала. Не «худо будет» и не «нельзя ехать», а как он брал, спал, плакал и был ли горяч. Что из того выйдет — не твоё.

Ульяна долго молчала.

— А коли я ошибусь? — сказала она наконец. — Коли я скажу, а он здоров?

— Тогда дождутся нового решения.

— И меня за остановку...

— Коли назвала то, что вправду видела, за остановку с тебя не спросят. Я велю спрашивать одно: что именно ты заметила.

— Ты уже велел, чтобы распоряжение о наследнике шло через писца, свидетеля, печать, исполнителя и обратную весть, — сказала Анастасия. — Не оставляй новое право одним словом в этой комнате.

Максим посмотрел на неё и кивнул.

— Позовите Микулу и Нежданова. Словом у двери не кончим.

Ждать пришлось недолго. Микула пришёл с чистым листом и письменными принадлежностями; Нежданов остановился у порога.

— Пиши, — сказал Максим. — Коли Ульяна перед дорогой назовёт, как ребёнок брал, спал и плакал, был ли горяч, царевича не везут до нового решения моего либо царицына. Сама она не решает, ехать или нет. Коли назвала виденное, а вышло иначе, её не берут и не наказывают.

— «Назвала виденное» кто разберёт? — спросил Микула.

— То, что она сама видела, слышала или щупала, — ответил Максим. — Не догадку о будущем.

Микула записал и прочёл. Анастасия назвала своё имя как свидетель. Человек из Казны, войдя, назвал себя при них и приложил к листу царскую печать.

Нежданов принял список.

— Кому объявишь? — спросил Максим.

— Тем, кто стоит у этой двери, и старшему над людьми при отъезде.

— Прочти им. Пусть повторят предел: остановить — не значит решить. Потом вернись с вестью.

Нежданов ушёл со списком. Ульяна всё это время стояла, сцепив пальцы перед собой; костяшки побелели.

Когда Нежданов вернулся, он назвал людей, которым прочёл приказ, и повторил их ответ. Микула внёс обратную весть последней строкой. Только после этого Максим повернулся к Ульяне.

— Повтори теперь ты.

— Коли замечу перемену, скажу, что сама видела. Дорогу остановят до нового слова твоего либо царицына. Решать буду не я. За честную ошибку меня не возьмут.

— Так.

Микула прочёл внесённую обратную весть. Нежданов снова унёс список к двери, а остальные служилые вышли. В комнате опять остались Максим, Анастасия, Ульяна и спящий ребёнок.

— Тяжело? — спросил он.

— Тяжело, государь, — сказала она.

— Знаю. Я тебе не милость дал.

— Это ещё не всё, — сказала Анастасия.

— Чего не всё?

— Ты дал ей право остановить. Стало быть, теперь к ней придут.

— Кто?

— Тот, кому надо ехать. Или тот, кому надо не ехать. — Анастасия говорила спокойно, и оттого выходило тяжелее. — Прежде её никто не замечал — оттого и не трогали. А нынче ты поставил её на дороге. И всякий, кому та дорога нужна, пойдёт не к тебе и не ко мне. Он пойдёт к ней. И говорить будет ласково.

— И что она скажет?

— Что велят, — сказала Анастасия. — Она не боярыня, государь. Ей велят — она скажет.

Ульяна опустила голову и не возразила, и это было хуже возражения.

Максим смотрел на край зыбки под Ульяниной ладонью.

— Ульяна.

— Слушаю, государь.

— Коли к тебе придут и станут учить, что сказать, — кто бы ни пришёл, — ты его выслушаешь и спорить не станешь. Спорить тебе нельзя, ты его не пересилишь и только себе навредишь.

— А что мне?

— После скажешь царице: приходил такой-то и говорил то-то. И всё. Ни отказывать, ни соглашаться при нём не надо.

— А коли он придёт не сам, а пришлёт?

— Скажешь, кто пришёл и от кого назвался.

— А коли не назовётся?

— Значит, так и скажешь: приходил, а не назвался.

Ульяна помолчала.

— Государь. А коли я скажу, что приходили, а он отопрётся? Моё слово против его слова.

— Отопрётся, — согласился Максим. — И я не докажу. И трогать его не стану, потому что не за что. Я его просто буду знать. Мне покамест и того довольно.

— И тебе от меня одно обещание, одно, и больше я тебе не насулю. Коли тебя за твоё слово станут теснить — не бей мне челом и не жди случая. Скажи царице. Она скажет мне.

— А коли не поможет?

— Может и не помочь, — сказал Максим. — Я не сулю, что уберегу. Я говорю, что услышу.

Ульяна поклонилась и ничего не ответила.