Царь против Грозного. Присяга

Дальше пошло легче. Он читал, как читают вслух дети: не думая, что читают.

Список был именно списком: столбец имён, выстроенных одно за другим. Он дочитал до конца, вернулся к началу, прочёл ещё раз. Главное осталось закрыто.

Он не знал, кто эти люди.

Ни один из них ничего ему не говорил. Тело не помогло: в имени нет поклона, в имени нечего сделать руками. Он держал в руках бумагу, в которой было всё, и не мог достать оттуда ничего.

Ладно. Значит, не имена.

Он положил лист на колени и посмотрел на Савву.

— Ты говорил, обычай заведённый.

— Заведённый, государь.

— Кто ещё этот обычай знает? Кроме тебя.

Савва помедлил. Ответ начался не с имени, а с общего правила.

— Всякий приказный человек по-своему знает, — сказал он. — У одного одна часть перед глазами, у другого другая, и всякий отвечает за свою, и так оно исстари заведено, а чтобы вот от начала и до конца...

— Кто здесь пишет, кроме тебя?

— Пишут многие.

— Кто пишет вот это? — Максим приподнял лист.

— Такие росписи ведутся не одним, государь, — сказал Савва. — Оттого и...

— Владыко, — сказал Максим, не поворачивая головы. — Кто здесь пишет?

— Микула, — сказал Макарий.

— Позвать.

Савва не переменился в лице. Он только поправил на коленях оставшиеся бумаги, выровняв их край о край, и это было единственное, что он сделал.

Микула вошёл боком, потому что нёс перед собой доску с бумагами и берёг её от косяка. Был он худ, ещё не стар; у правого ногтя темнело чернильное пятно. От него пахло чернилами и холодом.

Он поклонился, не отпуская доски.

— Читать умеешь? — спросил Максим.

Вопрос вышел глупый. Поздно: он уже договорил.

— Умею, государь, — сказал Микула чуть тише Максима.

— А писал ты нынешние росписи?

— Одну писал.

— Которую?

— Ту, что о съезде.

— Она при тебе?

Микула не полез искать. Он снял с доски третий сверху лист, не глядя, как берут вещь с полки в своей избе.

— При мне.

— Клади сюда. Рядом.

На постели было мало места. Максим сдвинул одеяло, и Микула положил свой лист справа, а Саввин остался слева, оставив между ними просвет.

— Гляди, — сказал Максим. — И скажи мне, чем они разнятся.

Микула наклонился.

Он не хватал бумагу и не тыкал пальцем. Он подвёл к первой строке ноготь, не касаясь листа, и повёл вниз, и глаза его шли за ногтем ровно и медленно, будто он мерил, а не читал. Потом он перешёл на второй лист и повёл там. Потом вернулся.

За окном мерно капало.

— Люди те же, — сказал Микула. — И числом равно. Ни одного лишнего, ни одного недостало.

— А что не то?

— Порядок иной.

Максим ждал. Микула молчал.

— Дальше.

— Дальше нечего, государь. Порядок иной, и всё.

— Покажи.

Микула снова подвёл ноготь — теперь к своему листу, к самой первой строке.

— У меня вот кто первым. — Он назвал.

— А там он где?

Микула перешёл на левый лист и повёл ноготь вниз, считая. Ноготь остановился.

— Четвёртым.

— А кто там первым?

Микула назвал.

— А у тебя он какой?

— Седьмой.

— А несут по порядку?

— По порядку, государь.

Максим лежал и смотрел на два разнесённых листа.

Он не знал ни одного из этих людей. Он не знал, кто из них силён, кто беден, кто кому шурин и кто с кем в тяжбе. Он вообще ничего тут не знал.

Но одну вещь он знал так хорошо, что она не требовала имён.

Значит, порядок на бумаге давал первому время, которого не было у седьмого. Но кто и зачем переставил имена, Максим не знал. Пока у него было расхождение, не доказательство подлога.

— Микула.

— Государь.

— Чья это рука? — Он показал на левый лист.

Микула посмотрел на лист долго. Дольше, чем смотрел, когда считал.

— Не моя, — сказал он.

— Это я вижу. Чья?

— Не скажу, государь.

Савва на своей лавке шевельнулся. Он не встал, но глубоко набрал воздуху и только потом заговорил.

— Государь, тут надобно понимать, что росписи такого дела пишутся не в один присест, и бывает, что зачинает один, а дописывает другой, и по нужде спешной берут кого случится, и никто того за неисправность не считает, и оттого рука на одном листе...

— Не тебя спрашиваю, — сказал Максим.

Стало тихо.

Он не смотрел на Савву. У Микулы по шее вверх пошло красное.

— Ты не скажешь, потому что не знаешь? — спросил Максим. — Или потому, что знаешь?

— Оттого, что не поручусь, — сказал Микула.

И вот тут он поднял глаза. Взгляд дрогнул, но не ушёл в сторону.

— Государь, руку узнать — дело нехитрое, покуда речь идёт о своих. Свою знаю. Соседа знаю. Ещё двоих знаю. А эта — не из тех, что у меня перед глазами кажный день. Похожа на одну. Похожа и на другую. Я скажу — ты спросишь того человека. А он скажет — не я. И станет моё слово против его слова, и выйдет, что я его перед тобой поставил, а сам не поручусь.

Максим слушал и думал, что зря боялся за этого человека.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда так. За чужую руку ты не отвечаешь. Ты отвечаешь за то, что видно.

— Это я могу.

— Возьмёшь оба листа. Спишешь оба своей рукой, одно под другим, чтобы всякому было видно, где какой порядок. Ничего не поправляй. Что криво — так криво и пиши.

— Списать могу.

— И всякую роспись, какая нынче ещё придёт, будешь сверять с этими двумя. Придёт третья — сверишь. Разнится — придёшь и скажешь мне.

Микула повёл плечом.

— Государь, кому мне сказывать, коли тебя не допустят?

Хороший вопрос. Второй хороший вопрос за эту ночь, и опять не от того, от кого ждал.

— Владыке, — сказал Максим. — Владыка нынче слышит за меня.

Макарий на скамье не пошевелился. Только выдохнул через нос.

— Возьму, — сказал Макарий.

— И вот ещё что, Микула. Отвечаешь ты мне. Не Савве, не мне через Савву. Мне.

Микула поклонился. Оба листа легли на доску не один на другой, а рядом, боком, хотя доска была для этого узка.

В сенях стукнуло.

Не громко — доской о доску, как стучит поставленное на пол. Потом пошли шаги, и шаги были быстрые, и не одни.

— Кто там ходит? — сказал Максим.

Анастасия уже стояла у двери. Она отворила её сама, и в проёме оказалась спина стоящего человека, а за спиной, в глубине палаты, кто-то шёл к сеням.

— Держи! — сказал Максим.

Спина в проёме не обернулась. Она сдвинулась вбок, и в сенях звякнуло, и голос сказал коротко и спокойно:

— Стой, где стоишь.

Потом ещё раз, тише:

— Обе руки покажи.

Через несколько ударов сердца в дверь вошёл тот самый старший караула и стал у порога. Голос был тот же.

Он был плотный, с обветренным лицом. Левая рука лежала поверх пояса; на кисти белела старая ожоговая метка. Красная от сеней шея выдавала его Максиму раньше имени.

— Нежданов, — сказал Макарий.

— Кого взял? — спросил Максим.

— Никого не взял, государь. Стоит у стены.

— Кто он?

— Не знаю.

— Как не знаешь?

— Мне его назвали, — сказал Нежданов. — Сам я его прежде не видал. Кто назвал — тот и назвал, а за названное я не ручаюсь. Видел одно: стоит человек, идёт вон. Больше сказать нечего.

Максим задержал взгляд на его лице.

— Что при нём?

— Бумага.

— Он её показал?

— Показал.

— И что там?

Нежданов помолчал.

— Государь, я грамоте не силён, — сказал он ровно, без стыда. — Я вижу, что бумага, вижу, что печать, а что писано — не вижу.

Вот ещё одна слепая точка: караул видел бумагу и печать, но не мог проверить слова.

— Микула, — сказал он. — Ступай с ним. Прочтёшь.

Микула пошёл, придерживая доску. Его не было недолго. Он вернулся и сказал:

— Роспись, государь. Та же, что на левом листе. О ней вчера говорено.

— Порядок?

— Тот же, что в левом листе.

Максим кивнул.

— Пропусти, — сказал он Нежданову. — Только сперва запиши.

— Чего записать?

— Его. Имя, что назвал. До какой службы шёл. Какую бумагу нёс. Кто при том стоял.

Нежданов не двинулся.

— Государь, — сказал он. — Дозволь спросить.

— Спрашивай.

— Ты велел мне ночью повторить, чтоб я не ошибся. Кого не пущать?

— Никого без названного списка.

— А коли пойдёт?

— Держи.

— Держать — это как? — сказал Нежданов. — Я тебя, государь, не для спора спрашиваю. Я спрашиваю, потому что мне у тех дверей стоять. Придёт человек, скажет: слово государево, пусти. Я скажу: назови список. Он скажет: не твоё дело. И пойдёт. Мне его класть?

Он спросил это так же ровно, как говорил про грамоту.

— Нет, — сказал Максим.

— Нет?

— Не класть. Руки не поднимать. Стать в дверях и стоять. Он тебя толкнёт — стой. Он тебя двинет — стой. Кровь нынче не нужна никому, а тебе меньше всех: как кровь пролилась, так спрашивать станут уже не про список, а про кровь, и тебя за неё и возьмут, а того, кто шёл, отпустят.

Нежданов слушал, наклонив голову.

— А коли их пойдёт столько, что без рук не удержать?

— Тогда пусти, — сказал Максим. — И запиши всех.

— Пустить?

— Пустить. Ты мне не ворота держишь, Нежданов. Ты мне держишь имена. Ворота я и без тебя потеряю, а имена, кроме тебя, никто не соберёт.

Нежданов постоял ещё немного.

— А коли двое разом скажут по-разному? — сказал он. — Один: пущай. Другой: не пущай. И оба не последние люди.

— Тогда ты не решаешь. Ты обоих держишь у стены и посылаешь ко мне. Или к владыке. Решать не твоё.

— Вот это добро, — сказал Нежданов.

Он сказал это с явным облегчением. Анастасия у двери отвернулась; Максим так и не решил, прятала она усмешку или что другое.

— Писать умеешь?

— Имя своё пишу.

— Микула даст тебе чистый лист, перо и покажет, как ставить. Криво — ладно. Лишь бы читалось.

— К заутрене съедутся, государь, — сказал Макарий со скамьи. — Того уже не отменить ни тебе, ни мне. Съедутся и станут крест целовать, и о том нынче спорят не быть ли, а кому первому.

Максим кивнул. Он давно этого ждал, и всё-таки под рёбрами стало пусто.

Микула поставил на подоконник чернила, подал Нежданову чистый лист и перо и показал, как поставить первую запись. Нежданов стал писать первое имя. Писал он долго, придерживая бумагу всей ладонью, и высунул язык, и от старания у него на шее вздулась жила.

Буквы вышли крупные, тесные, и одна залезла на другую.

Крупные буквы не потеряются в полутьме. Этого пока хватало.

Глава 3. Крест

В палате было тесно, и в этой тесноте оставалось пустое место.

Оно лежало посреди пола: круг чистых половиц, а в круге стоял человек. Люди подходили к нему и не доходили. Один, разговаривая, шагнул было в его сторону, тут же сдвинулся вбок и пошёл по краю.

Первую дыру в заведённом порядке Максим увидел ещё у дверей. Нежданов показал ему лист носителей и едва слышно объяснил: думного дьяка, уже стоявшего над бумагами у стола, в записи нет. Тот оказался в палате прежде, чем сотнику дали лист. Пропуск никто не прятал, и оттого он был опаснее: порядок держал одну дверь, а не всю палату.

Имя человека в пустом круге пришло из тела вместе со сбившимся дыханием: Владимир. Ни отчества, ни вины, ни умысла память к лицу не прибавила. Максим дождался, когда человек назовётся сам.

Его вывели на своих ногах.

Он на этом настоял и теперь понимал, что настоял зря. До кресла он дошёл, держась за плечо человека, которого не знал, и всю дорогу считал вдохи, потому что счёт занимал ту часть головы, которая иначе занялась бы падением.

Он сел. Кресло было жёсткое и высокое, и это оказалось хорошо: в нём нельзя было сползти.

Разговоры у дверей стихали волной. По этой волне Максим различал, кто стоял ближе к выходу и кто смотрел на дверь чаще других.

Анастасия осталась у стены, откуда видела и его, и вход. У стола рядом с думным дьяком стоял Адашев. Он не касался бумаг и только держал перед собой лист созванных людей.

У самых дверей, плечом возле косяка, стоял Нежданов.

Максим поймал его взгляд и чуть повёл подбородком. Тот подошёл и наклонился.

— Все с бумагой записаны? — сказал Максим, не разжимая губ.

— Все, кто шёл через мою дверь с бумагой, государь.

— Иные носители есть?

— Думный дьяк вошёл прежде моего листа. Остальных с бумагой я видел сам.

— Как зовут?

— Иван Михайлович Висковатый.

— Стой у дверей. Входящего или выходящего с бумагой отмечай. Коли его нет в листе — зови Микулу. Людей без бумаги не держи.

Нежданов вернулся на место и прижался затылком к косяку. Если створку толкнут, дерево первым двинет его самого.

Макарий вышел на середину.

Он не стал ждать, пока установится совсем полная тишина, и не поднимал руки. Он просто начал говорить, и голос у него был не громкий, а такой, поверх которого неудобно говорить.

— Государь болен, — сказал он. — Государь в разуме, и говорит, и слышит, и я тому свидетель, и вчерашней ночью был свидетелем. То вы все знаете и от меня слышите наново.

Он помолчал.

— Но болезнь нашего согласия не спрашивает. И оттого надобно нынче, покуда государь говорит, чтобы у державы было имя, за которое держаться, буде Господь возьмёт своё. Имя есть: царевич Димитрий. Иного разговора у нас нынче не будет, и не для иного вас звали.

Максим повернул голову к столу.

— Висковатый.

Дьяк поднял глаза от бумаги.

— Здесь, государь.

— Что у тебя?

— По твоему указу составляю завещательное слово в пользу царевича Димитрия. Смысл назову нынче. Точных слов не стану выдавать за готовые, пока не сведу весь список.

— Кто при тебе?

— Люди Казны и Алексей Адашев. Но рука в деле моя, государь.

Адашев чуть склонил голову. Висковатый оставил ладонь на своём листе и не стал ссылаться на других писцов.

Максим смотрел не на Макария. Он смотрел, куда пошли глаза.

Он не знал имён, не знал родства, не знал, кто кому должен и кто с кем в тяжбе. У него оставалось видимое. При слове «Димитрий» несколько человек посмотрели мимо Макария в правую половину палаты. Стоявший в пустом круге не посмотрел никуда.

— Кто говорить будет — называйся, — сказал Максим.

Голос вышел слабее, чем ему хотелось, и он не стал его вытягивать.

— Я нынче худо вижу. Не разберу, кто. Называйся и говори.

Кто-то в правой половине назвался и сказал:

— Государь, дай Бог тебе здоровья и долгих лет. Мы твоей воле не перечим и перечить не станем. Только рассуди: младенцу крест целовать — то мы целуем не младенцу.

— А кому?

— Тем, кто при нём станет, государь. У них ныне ни чина, ни места, а завтра будет всё. И спрос с нас пойдёт от них, а не от тебя.

— Назови их.

Тот замолчал. Рот у него приоткрылся, потом закрылся: имени не последовало.

— То всякому ведомо, государь, — сказал он наконец.

— Ведомо всякому, а назвать некому, — сказал Максим.

Он хотел сказать мягче, но дыхания не хватило. В правой половине задвигались плечи и рукава; слова задели сразу нескольких.

Назвался другой — из тех, что стояли ближе к нему, немолодой, с широкой спиной.

— Государь. Ты жив. Мы тебе служим. Что нам присягать наперёд?

— А коли не наперёд, то когда?

— Когда Бог укажет.

— Бог укажет ночью, — сказал Максим. — И к утру у державы окажется два имени вместо одного. Тебе которое?

Тот потёр большим пальцем край пояса.

— Мне то, за которым сила, — сказал он без обхода.

Кто-то сзади засмеялся коротко и осёкся.

Максим не рассердился. Он был этому человеку почти благодарен: тот назвал силу, уже проступившую во взглядах и пустом круге.

— Ещё кто?

Назвался третий, помоложе.

— Государь, я присягну. Я хоть нынче, первым. Одного боюсь: присягну, а ты встанешь. И станут спрашивать, отчего я так скоро.

После третьей речи разрозненные движения по палате сложились в одну картину.

Заговор был бы проще. Здесь вслух назвали разные страхи: родню младенца, слишком раннюю присягу, слишком позднюю присягу, силу человека в пустом круге. Один ответ не снимал другого.

Общей речью их не убедить. Надо было разделить страхи на отдельные дела, а для этого у Максима не было ни сил, ни знания, кто из них кто.

— Всё сказали? — спросил он.

Молчали.

— Тогда я скажу. Вины наперёд ни на ком нет. Кто нынче крест целует — тот целует государеву сыну, а не чьей родне. Кто в чём после провинится — с того спросят за дело, и дело будет названо, и свидетель будет назван. По одному слуху вины ни на ком не будет.

Он перевёл дух. На следующую длинную речь его уже не хватило бы.

— Владыко, — сказал он. — Начинай.

* * *

И тогда человек вышел из пустого круга.

Он вышел не спеша, и пустота двинулась вместе с ним: те, мимо кого он шёл, уступали дорогу и тут же принимались поправлять рукав или пояс.

— Владимир, — сказал он.

Назвался, как было велено: ровно, без прибавления. Имя придало телесному узнаванию смысл — Владимир Андреевич Старицкий, родич царя и взрослое имя рядом с младенцем.

— Говори.

— Государь, я не о том, целовать ли крест. Я о том, что после креста.

— Говори.

— Я присягну государеву сыну, — сказал Владимир. — В том сомнения не держи. Но ты мне ответь при них же, а не после, наедине.

Он поднял голову.

— Кто над царевичем станет? Не имя мне назови, а руку. Кто будет казну держать, кто печать, кто войско посылать. Ты болен, государь, и от тебя нынче слово идёт с трудом. А через месяц слово пойдёт легко — только не твоё. И я хочу знать, чьё.

Кашель у дальней стены оборвался. Висковатый перестал водить пером над листом.

— Затем что мне с тем человеком жить, — сказал Владимир. — И ему со мной. И ежели он спросит с меня прежде, чем я успею ему что-нибудь сделать, — а он спросит, — то я хочу нынче, при владыке, слышать, чего с меня можно спрашивать, а чего нельзя.

Максим слушал и держался за подлокотники.

Требование было ясным, а ответ упирался в незнание: Максим не ведал, кто держит Казну, у кого печать и кто посылает войско. Назвать наугад было бы хуже молчания.

В тот же миг сзади, из правой половины, крикнули.

— Государь! Не отвечай ему! Взять его нынче же, покуда он с двора не съехал!

Палата дёрнулась.

Задние подались вперёд, передние — вбок, кто-то наступил кому-то на ногу. Несколько человек шагнули к Владимиру, гораздо больше — к дверям.

Нежданов отлепился от косяка и встал в проходе. Он ничего не выхватил и не крикнул. Просто занял дверь, и за его плотными плечами не осталось свободного прохода.

— Стой, — сказал Максим.

Слово не вышло. Вышел хрип.

Он поднялся, хотя не собирался. Пол пошёл вбок; рука успела лечь на спинку кресла. Максим удержался, а палата перед ним медленно вернулась на место.

— Стой, — сказал он ещё раз, и на этот раз вышло.

Все стали.

— Кто крикнул?

Молчание.

— Кто крикнул, — сказал Максим, — тот сейчас назовётся. Или его назовут те, кто рядом стоял. Не назовётся — спрошу поимённо всю сторону.

Человек назвался.

— Что он сделал? — спросил Максим.

— Государь...

— Что он сделал? Не что о нём говорят. Что он сделал. Ты видел?

— Люди сказывают...

— Ты видел?

— Не видал, — сказал тот.

— Кто видел?

Тот повернул голову — и в правой половине никто не пошевелился, и это молчание было такое отчётливое, что его слышно было ушами.

— Слух от виденного отдели, — сказал Максим. — Слух я и сам могу принести любой и на любого, и на тебя тоже. Дай дело. Кто, когда, при ком.

— Нет у меня того, государь, — сказал человек, и голос у него сел.

— Тогда вины нет.

Он говорил медленно, потому что быстрее не мог. Каждое слово успевало дойти до дверей.

— Слышали все? Вины нет. Без названного дела слух виной не станет. Возьму человека по одному крику — сам признаю, что мне довольно страха. А мне нужно виденное.

Он сел. Сел тяжело, промахнувшись мимо середины сиденья, и сдвинулся.

— Владимир.

— Государь.

— Руку я тебе нынче назвать не могу.

У Владимира чуть переменилось лицо. Губы разомкнулись и снова сжались; простой ответ не дал ему повода перебить.

— Не могу, — повторил Максим. — Я не первый день лежал мимо. Не знаю нынче, кто у меня чем ведает и кто за это время что подобрал. Начну называть — назову не то, и завтра ты придёшь ко мне с моим же словом, а я его не вспомню. Так я не хочу.

— Тогда чего ты от меня хочешь? — сказал Владимир.

Один честный вопрос прозвучал на всю палату.

— Записи на моё имя и на имя царевича Димитрия. Креста нынче. И отдельного разбора после.

— Просишь?

— Велю, — сказал Максим. — Просьбой мой приказ не назову.

— Стало быть, выбора мне не оставляешь.

— Не оставляю. Но и вины без дела на тебя не положу.

— Разбор — слово широкое. Под него всё уложить можно.

— Назову предел. — Максим положил дрожащую руку на подлокотник. — Будет писано, что тебе служить положено и чем ведать. Будет писано, чего с тебя спрашивать нельзя и по какому слову нельзя. И будут названы те, кто при разборе стоял и слышал. Не я один. Владыка и люди, которых ты назовёшь.

— И когда то будет писано?

— Как встану.

— А коли не встанешь?

По палате прошёл шорох. Владимир смотрел прямо и глаз не отвёл.

— Тогда останется то, что нынче сказано при владыке и при всей палате, — сказал Максим. — Больше я тебе дать не могу. Обещание — не грамота, я знаю. Грамоты, которой не готов обещать, я тем более не дам.

Владимир молчал.

— Государь, — сказал Макарий.

Он подошёл и стал так, чтобы видеть обоих.

— Крестное целование не петля. — Макарий повернулся лицом к палате; голос прошёл мимо обоих к стенам, длинный и неспешный. — Целование связывает, но и обязывает того, кому целуют. Коли ты, государь, зовёшь князя в присягу, оставь ему службу, а не одно унижение. Не то через год у тебя будет присяга, а службы не будет, и всякий, кто ту присягу вспомнит, вспомнит и то, как её брали.

Макарий повернулся к тем, откуда кричали.

— И за один слух брать людей моего благословения не будет. Ни князя, ни всех, кто стоял с ним рядом.

— Оставлю, — сказал Максим.

— Слышали, — сказал Макарий.

Это его «слышали» прозвучало так же, как ночью. Впервые за утро у Максима появилась опора, названная вслух.

Владимир смотрел в пол.

Потом он поднял голову и сказал:

— В грамоте не пиши, будто я прежде был изменником.

— Не напишу.

— И в разборе не пиши.

— И в разборе.

— Тогда я целую крест, — сказал Владимир.

* * *

Висковатому требовалось довести бумаги. Максима увели в опочивальню; на этот раз он не спорил. Анастасия сняла с него тяжёлую одежду и не дала сразу подняться снова.

— Ты обещал запись, — сказала она. — Не обещал умереть в кресле прежде неё.

— Позовут — вернусь.

— Позовут. А до тех пор лежи.

Он выпил воды и задремал без снов. Когда свет в окне переместился на другую стену, пришёл Нежданов и сказал, что думный дьяк ждёт с готовыми бумагами.

В палате людей стало меньше. У стола остались Макарий, Владимир, Ефросинья, Анастасия, Адашев и допущенные свидетели. Остальных имён Максим по-прежнему не знал и считать их не стал.

Висковатый положил перед собой завещательное дело и отдельную присяжную запись. Первое он составлял по государеву указу в пользу Дмитрия. Вторую должен был дать Владимир.

— На чьё имя запись? — спросил Максим.

— На твоё, государь, и на имя царевича Димитрия, — ответил Висковатый. — Оба имени стоят. Иного наследника в ней нет.

— Прежняя измена князю приписана?

— Нет. Слова о прежней измене в ней нет. И точных слов прежде чтения я тебе не прибавлю, государь.

Висковатый прочёл запись присутствующим. Максим не пытался удержать каждую формулу: слушал два имени и ждал слов о прежней вине. Имена прозвучали; обвинения не было.

— Это та запись, которой ты требовал? — спросил Владимир.

— Та.

— А обещанный разбор не спрятан в ней?

— Нет. Он будет после, при названных людях.

— Слышал, — сказал Владимир.

Крест принесли и подали Макарию. Он лежал на плате; Макарий поднял его перед собой.

Слова произносил Висковатый, сверяясь с записью. Владимир повторял без запинки. Формулы скользили мимо; Максим слушал два имени и следил за листом, который после должны были унести в Казну.

У Владимира одна рука лежала поверх другой. Под большим пальцем кожа на кисти вдавилась добела.

Потом он наклонился и приложился. Выпрямился не сразу, но голос, когда заговорил, не дрогнул.

Выпрямившись, Владимир взял присяжную запись обеими руками.

— Оба имени слышал, — сказал он. — Запись отдаю. Что меня понудили, не забуду.

— И я того не отрицаю, — ответил Максим.