Царь против Грозного. Присяга

Владимир передал запись Висковатому. Дьяк принял её при всех и положил отдельно от завещательного дела.

По палате пошёл общий выдох, громче любого слова, сказанного за день.

Дальше подходили остальные. Максим смотрел, как они наклоняются, говорят и отходят. Голова стала пустой и звонкой, и он держал её прямо лишь потому, что уронить её при них было нельзя.

Когда стало кончаться, от правой стены отделилась женщина.

Она была немолодая, прямая, в тёмном, и шла она не быстро, но так, что перед ней расступились, — и расступились совсем иначе, чем перед Владимиром: не отходя, а давая дорогу.

— Ефросинья, — сказала она.

Назвалась, как было велено. Максим отметил и это.

— Говори.

Висковатый повернул к ней присяжную запись.

— Княгиня. К сыновней записи прикладываешь ли свою печать?

— Нет, — сказала Ефросинья.

Она не отвела глаз от дьяка.

— Сын мой дал запись и крест целовал. При тебе, при владыке и при всех. Его слово назад не берут. Моей печати на этой записи не будет.

— Не берут.

— Запиши отказ, Висковатый, — сказал Максим.

— Запишу, государь.

— Теперь ты скажи при них же, чего с сына моего не спросят, — продолжила Ефросинья.

— Я сказал.

— Ты сказал, что будет писано. — Она чуть повела головой. — Государь, я не с тобой спорю. Я знаю, как это бывает. Нынче ты скажешь, а писать станут другие, и напишут они, как им сподручнее, и придут к тебе, а ты будешь болен. И выйдет грамота, и в ней всё будет верно, и всё будет не то.

Максим смотрел на неё и думал, что она сказала лучше, чем он сам сумел бы сказать.

— Чего ты хочешь?

— Чтоб при том писании стоял мой человек, — сказала Ефросинья. — Не спорить. Слушать и после сказать мне, что слышал.

— Пусть стоит.

Она не поблагодарила. Она помолчала и сказала:

— И ещё одно. Владыка нынче станет звать нас мириться. Ты меня к тому не зови.

— Матушка, — сказал Макарий.

— Не зови, владыко, — сказала она, не повернувшись к нему. — Сын присягнул, и сын служить будет, и я тому не помеха. А мириться — это когда обиду забывают. Я не забуду. Я её при себе подержу, целее будет.

Она поклонилась ровно, как требовал чин, и отошла к стене.

Вокруг неё снова освободилось место.

Круг был опять. Тот же самый, с той же чистотой половиц, только теперь он стоял не посреди палаты, а у правой стены, и в нём была она, а Владимир стоял среди людей, и с ним говорили, и кто-то даже тронул его за рукав.

Пустота не исчезла. Она переехала.

Люди пошли к дверям медленно, задерживаясь у выхода. У дальнего стола выдавали служебные росписи назначенным носителям. Нежданов пропускал тех, у кого руки были пусты, и сверял свой лист только с носителями бумаги.

Микула подошёл, когда палата почти опустела.

Он держал доску обеими руками; большой палец побелел от нажима.

— Государь.

— Говори.

— Я записи сотниковы сверил с росписями.

— И?

— Одна служебная роспись пошла не так.

Следующий вопрос не пришёл сразу. Максим показал на доску; Микула продолжил.

— Отдельную служебную роспись выдали после чтения записи, — сказал Микула. — В ней тот же порядок, что на левом листе. В записи выдачи ей назван выход через дверь, где стоит сотник. Я носителю это прочёл. А он пошёл к другой двери.

— Нежданов.

Тот подошёл.

— Он у тебя записан?

— Записан, государь. И имя, и до какой службы шёл, и что нёс, и кто при том стоял. Роспись он получил после чтения записи. Микула назвал ему бумагу, я записал человека.

— Ты его сам видел?

— Сам. От дальнего стола до другой двери из виду не выпускал.

— Он в неё вышел?

— Вышел. За ней сени. Дальше, на дворе, я его с моего места уже не видел.

— Когда?

— После чтения записи, когда люди стали расходиться.

Максим посмотрел на ту дверь.

Выход был затворен. У порога стоял вчерашний караульный, не сменённый, как и велено. Имя носителя записали, срок отметили службой, Микула назвал ему один выход, а Нежданов увидел другой.

И роспись ушла не тем выходом.

Глава 4. Два списка

К вечеру Микула принёс весть: служебная роспись, ушедшая из палаты через другую дверь, к назначенным воротам так и не пришла.

Караул у Казны сменился по череду. Смена прошла, как проходила всегда: люди сдали место и приняли его, и никто не счёл это нарушением.

Максим слушал и считал двери.

Его слово стояло у двери опочивальни. Он поставил его туда ночью, при свидетеле, и караул уже начинал заметно уставать. За поворотом была другая дверь, и туда его слово не дошло, потому что он её не назвал. У Казны сменились. У ворот сменились. Везде, где он не назвал человека и место, всё шло само.

— Ты не пойдёшь, — сказала Анастасия.

Она стояла у него на дороге и не собиралась отходить.

— Пойду.

— Ты нынче уже стоял. Я видела, как ты садился. Ты промахнулся мимо кресла.

— Промахнулся.

— И пойдёшь?

— Пойду.

Она посмотрела на него и вдруг сделала не то, чего он ждал. Она не стала уговаривать. Она отошла в сторону, взяла с лавки шубу и подала ему сама, и подала так, чтобы он не тянулся.

— Тогда шубу.

— Жарко.

— Тебе кажется, что жарко, — сказала она. — Надень.

Он надел. Она застегнула на нём верхнее, потому что у него не вышло с первого раза, и, застёгивая, сказала не поднимая глаз:

— Прежде ты бы велел принести всё к себе.

— Прежде я бы и велел.

— А нынче?

— А нынче я хочу видеть, откуда несут.

Она затянула застёжку сильнее, чем надо.

— Хоть недолго, — сказала она.

В Казне было холоднее, чем в сенях.

Помещение было низкое, с толстыми стенами, и стены отдавали тем ровным холодом, какой набирается за зиму и держится до лета. Пахло пылью, кожей и мышами. Свет был от фонарей и от свечи, которую Микула поставил на крышку сундука и загородил ладонью, когда отворили дверь.

Кресла тут не было. Максим сел на сундук.

Он сел, и сундук был низкий, и колени вышли выше, чем следовало бы сидеть государю, и он подумал об этом ровно одно мгновение, а потом перестал: ноги были благодарны, а на кого он тут похож, разбираться было некогда.

— Показывай.

Микула поставил доску со старыми листами в стороне. Из отдельной связки вынул две вернувшиеся росписи и разложил их на поставленных рядом сундуках.

— Те, что ты видел до присяги, остались на доске. А эти обе вернулись нынче.

— Вернулись куда?

— Сюда. — Микула повёл рукой. — Что разнесено и прочитано, то сносят назад и кладут. Не всё, но что положено.

— Кто сносит?

— Кому велено.

— А кто велит?

Микула посмотрел на него.

— В старой записи имени нет, государь. Сказано только: кому велено.

— Ладно. Показывай, что нашёл.

Микула развернул оба листа и положил рядом. Угол каждого прижал пустой чернильницей, чтобы бумага не свернулась, и всё это делал медленно.

— Гляди на слова, государь.

Максим наклонился. Наклоняться было плохо, кровь пошла в голову, и он переждал.

Обе росписи вернулись с целыми печатями. Теперь они лежали раскрытые, и строки можно было вести рядом.

— Печати целы, — сказал он.

— Целы, — сказал Микула.

— А что не то?

Микула повёл пальцем вдоль строк, не касаясь их.

— Здесь велено нести через назначенные ворота. А здесь — через те, что назовут при выдаче.

— Люди те же?

— Те же. И дело названо то же.

— Запись выдачи что говорит?

— Для обоих называет назначенные ворота.

Максим перевёл взгляд с одной строки на другую. Одни слова оставляли носителю единственный путь, другие позволяли переменить его чужим устным словом.

— Печать на котором верная?

— На обоих она цела, — сказал Микула. — Больше я по ней не скажу. Она не расскажет, при каких словах и при каких людях её приложили.

— Тогда зачем ты меня сюда звал?

— Затем, что слова разошлись с записью выдачи, — сказал Микула.

Он положил ладонь между листами, не накрыв ни одного.

— В одном сказано одно, в другом другое, а в Казне записан один путь. Вот за это я поручусь.

— А кто переменил слова?

Микула убрал ладонь.

— Этого я не видел.

В Казне стало очень тихо. Слышно было, как за стеной, во дворе, кто-то стучал по дереву — не работал, а сбивал с сапог налипшее.

Максим сидел на сундуке, положив руки на колени.

Целая печать не отвечала ни на один нужный вопрос. Нужны были люди, которые видели слова до отправки, человек, выдавший список, и носитель, слышавший названный путь.

— Микула.

— Государь.

— Кто мог назвать другой путь?

И вот тут Микула сделал шаг назад.

Он не отступил ногой — он отступил лицом: то, что до сих пор смотрело на бумагу с любопытством, вдруг закрылось.

— Не скажу, государь.

Максим поднял на него глаза.

— Почему?

— Спрашивай иначе, — сказал Микула. — Только сперва дозволь мне сказать одно слово, и я его скажу, а после хоть гони.

— Говори.

— Я тебе покажу слова, запись выдачи и разницу пути. — Он говорил быстрее обыкновенного, и голос у него был сухой. — А ты по этим строкам завтра велишь взять человека. И человека возьмут, и он скажет что скажут. И станет так, что я его положил своим пальцем.

Он поставил палец на сундук и убрал.

— Государь, я не за него боюсь. Я и не знаю ещё, за кого мне бояться. Я боюсь того, что ты мне поверишь больше, чем я сам себе верю.

Максим дождался, пока Микула сам поднимет глаза.

— Не поверю, — сказал он.

— Государь...

— Не поверю. — Он повторил это твёрже, потому что первое вышло тихо. — Слушай меня. Две разные строки — не вина. Это вопрос, и я с ним пойду спрашивать, а не вешать. Если я по одной строке кого-нибудь возьму, в другой раз ты мне ничего не принесёшь, и будешь прав, и я останусь слепой. Мне нужны твои глаза дольше, чем мне нужен один человек.

Микула стоял.

— Понял? — сказал Максим.

— Понял.

— Теперь скажи про ту роспись, что ушла из палаты. Куда она должна была идти?

Микула наклонился к бумаге; голос у него снова стал ровным.

— Она должна была идти дальше, с назначенным гонцом, — сказал он. — В Казну нынче возвращаться не должна.

— С каким?

— С назначенным. Их немного.

— Где они выходят?

— Ворота назначены, — сказал Микула. — Их называют при выдаче.

* * *

Дверь отворилась, и вошёл Нежданов.

Он вошёл не пригибаясь — тут притолока была высокая — и оттого показался ещё длиннее.

— Государь. Дворовый караульный назвал человека из моего листа. Я вышел: тот пошёл не в те ворота.

— Ты его видел?

— Сам видел. Из сеней я его не вёл; увидел уже во дворе.

— Останови.

Нежданов был уже в дверях.

— Микулу с собой, — сказал Максим ему в спину. — И бумаги не трогай без него.

Он попробовал встать и встал. Держаться было не за что, и он положил руку на стену.

Двор был мокрый и чёрный, и на нём лежал не снег, а то, что остаётся от снега к марту, — серая каша с водой поверху. Идти по ней было тяжело. Максим прошёл сколько-то шагов и остановился у стены, и дальше не пошёл, и оттуда всё было видно.

Ворота были в дальнем конце, и над ними горел фонарь.

Человек шёл к ним быстро, не бегом.

Он шёл, как ходят люди, у которых есть дело: не оглядываясь, прямо, слегка отставив руку с котомкой от бока. Он не таился. И это было хуже всего, потому что таящегося видно, а этот шёл по своему двору по своему делу.

Нежданов вышел ему навстречу и встал на пути.

— Стой.

Человек стал. Посмотрел вбок, на свободный край двора, но караульный у ворот уже видел обоих.

— Стой, — сказал Нежданов опять.

Человек остановился. Нежданов его не коснулся.

— Руки покажи.

Человек показал обе руки.

— Как звать?

— Фома, — сказал человек.

— Микула, — позвал Нежданов, не оборачиваясь. — Иди сюда. Гляди на меня и гляди на него. Я его не обыскиваю. Я жду тебя.

Микула подошёл, придерживая доску.

— Стою, — сказал он.

— Что при тебе, Фома? — спросил Нежданов.

— Роспись.

— Одна?

— Одна.

— Достань сам. Не я. Ты.

Фома достал лист сам. Нежданов ему не помогал и не торопил.

Нежданов принял лист и положил на доску Микулы. Микула поднёс доску к фонарю у ворот и читал долго.

— Печать цела, — сказал он громко, так, чтобы слышали и караульные у ворот. — Слова те, что во втором списке.

— В каком? — спросил Нежданов.

— В том, где путь можно переменить устным словом. А в записи выдачи ворота названы другие.

Максим от стены не пошёл. Он стоял и смотрел, и в груди у него было пусто и звонко, и он держался за то, чтобы не сесть в кашу.

— Фома, — сказал Нежданов. — Ворота назначены какие?

— Те, — сказал Фома и мотнул головой куда-то за спину.

— А ты в какие идёшь?

— В эти.

— Отчего?

— Велено.

— Кем?

Фома молчал.

— Кем велено? — повторил Нежданов ровно, без нажима, и оттого страшнее.

— Мне велено, — сказал Фома. — Мне отчего не сказывают. Сказали: нынче сюда. Я и иду.

— Кто сказал?

Фома посмотрел на фонарь, потом на свои руки.

— Савва, — сказал он.

Максим оттолкнулся от стены.

Он дошёл до них сам, и это было последнее, на что его хватило. Он встал так, чтобы фонарь был сбоку, и посмотрел на Фому.

Фома был обветрен, худ и смотрел прямо, не падая в ноги.

— Его трогали? — спросил Максим.

— Нет, — сказал Нежданов. — Остановился сам.

Максим повернулся к Фоме.

— Ты не под виной. Слышишь? Ты нынче свидетель. Со двора не сойдёшь, покуда я не отпущу, и это тебе не наказание: я тебя ещё спрошу при других. Есть у тебя кто, кому сказать, чтоб не искали?

Фома захлопал глазами.

— Конь, — сказал он.

— Что конь?

— Конь у ворот стоит, государь. Расседлать бы да отвести. Он стоялый: застоится, ноги нальёт.

Максим сглотнул. Среди печатей, ворот и чужих распоряжений Фома первым спросил о коне, не о себе.

— Расседлать, — сказал он. — Слышал, Нежданов?

— Слышал.

Обратно Максим шёл, держась сперва за стену, потом за Микулын рукав. В Казне он снова сел на сундук и только тогда велел привести Савву.

* * *

Савву привели в Казну.

Он вошёл, поклонился и стал, где указали, — у стены, лицом к свету. Свет падал на него, а не на остальных. Правильный человек. Правильный во всём.

На сундуке перед ним лежали два сравнённых списка и роспись, принесённая Фомой.

— Ворота нынче переменены, — сказал Максим. — Кем?

— Мною, государь.

Он сказал это сразу. Максим ждал длинного и получил короткое, и это сбило ему первый заготовленный вопрос.

— Отчего?

И вот тут пошло длинное.

— Оттого, что назначенные ворота нынче с утра стояли под съездом, — сказал Савва. — Съезжались, и стояли возки, и лошади, и было тесно, и людям было не пройти, и то всякий подтвердит, кто нынче там был. А когда бывает такая теснота, то по прежнему обычаю посылают в другие ворота, дабы не задержать дела, и то не нынче заведено, и не мною, и сколько при Казне хожу, всякий раз так делали, и никто того не считал за перемену, и укорить тут было некого, потому что и не перемена то вовсе, а обыкновение...

— Стой, — сказал Максим.

Савва остановился.

— Про тесноту я понял. Теперь скажи короче. Ты велел Фоме идти в другие ворота?

— Велел.

— Кому ещё ты велел нынче?

Пауза была недлинная.

— Не упомню всех, государь.

— А ты вспомни.

— Государь, дело такое, что людей много, и всякий день их много, и всякому...

— Микула, — сказал Максим. — Возьми бумагу.

Микула взял.

— Пиши, — сказал Максим. — Савва, называй. Всякого, кому ты нынче велел идти не туда, куда писано. И всякого, через кого велел, — если велел не сам, а через кого. И того, кто тебе о тесноте сказал, если ты не сам видел.

Савва поднял голову.

— Государь, — сказал он. — Дозволь спросить: в чём моя вина?

Хороший вопрос. Снова его задал не тот, от кого Максим ждал.

— Ни в чём, — сказал он.

— Тогда...

— Ни в чём, — повторил Максим. — Вины нынче на тебе нет, и я её на тебя не кладу, и вслух говорю при этих людях, чтоб они слышали. Есть два списка, в которых не сходятся слова и запись выдачи. Есть перемена ворот. Кто велел — знаю, ты сказал сам. Одно с другим я покамест не связываю, потому что связать нечем.

— Так отчего же...

— Оттого, что я хочу проверить твою тесноту, — сказал Максим. — Ты сказал: всякий подтвердит, кто там был. Вот я и спрошу тех, кто там был. А чтобы спросить, мне надо знать, кого. Называй.

Савва помолчал.

— Ты сам видел тесноту? — спросил Максим.

— Сам, государь. У ворот был.

Потом он начал называть.

Он называл ровно, без запинок, и Микула писал, и перо шло по бумаге с тем шершавым звуком, от которого в холодной комнате делается ещё холоднее. Максим слушал не имена. Он слушал промежутки — и промежутков не было. Савва называл всех подряд, спокойно, будто перечислял поклажу.

— Всё? — спросил Максим.

— Всё, государь.

— Микула, прочти имена вслух.

Микула прочёл. После каждого имени Савва говорил: «тот». В конце не прибавил никого.

— Всех назвал?

— Всех, кого посылал сам или через другого.

— Если сыщется неназванный, спрос будет не за тесноту, а за то, почему ты его скрыл.

Савва поклонился.

— Ступай, — сказал Максим. — Дело своё делай, как делал. Ты не под стражей и под стражей не будешь, покуда я не буду знать за что. Только вот что: с нынешнего дня Микула сидит там же, где ты. Не над тобой. Рядом.

— Как повелишь.

Он вышел, и в дверях повернулся, и поклонился ещё раз — от двери, как положено, — и ничего в его лице не переменилось ни разу за весь разговор.

Максим сел на сундук.

Он сидел и слушал, как в ушах бьёт кровь, и ждал, пока это уляжется, и оно улеглось не скоро.

— Микула.

— Государь.

— Много нынче бумаг вышло из Казны?

Микула потянулся к записи, но Максим остановил его ладонью.

— Больше, чем за вечер сверить, — сказал Микула. — А поутру опять понесут.

— И каждую я сам не увижу.

— Не увидишь, государь.

Максим кивнул.

Он проверил один путь и истратил всё, что оставалось в теле. Вместо виновного получил вопросы. Завтра бумаг снова станет больше, чем он сможет прочесть и проводить до ворот.

Он посмотрел на сундук.

На нём лежали два сравнённых списка, роспись Фомы и запись выдачи. Печати на списках были целы. Слова, учёт и путь всё равно разошлись.

— Утром покажешь это Адашеву и владыке, — сказал Максим.

— Всё?

— Всё, что остановлено и ждёт моего слова. Надо понять, где проверка удерживает зло, а где держит само дело.

Микула положил запись выдачи между двумя списками. На одном краю сундука осталось слово, на другом — путь, а посередине — то, чего никто не исполнил одинаково.

Глава 5. Пять звеньев

Утром Микула показал Адашеву и Макарию вчерашнюю связку — два сравнённых списка, роспись Фомы и запись выдачи. После него к полудню не принесли ни одного обычного дела.

Он ждал с утра и сперва был этому рад: значит, спокойно. Потом заметил, что не несут и того, что носили всегда, — ни приложить печать, ни прочесть, ни просто передать на словах. Бумаги исчезли не потому, что дела кончились: люди у дверей решили, будто новый запрет относится ко всему.

Не то чтобы дело встало. Дело не встало — дело ушло в сторону от него, как вода уходит от вбитого поперёк кола: обтекла и пошла дальше, и кол стоит.

— Кто нынче был? — спросил он.

— Никого, — сказала Анастасия.

— Совсем?

— Приходили. Постояли в сенях и ушли, не спросясь.

Позже пришёл Адашев и попросил дозволения внести.

Внесли двое. Это была не стопка — это был короб, и его несли за ручки, и поставили на пол, потому что на стол он не влезал.

Адашев отпустил людей и остался.

Он был сух, держался прямо и двигался с быстротой человека, которому весь день приходится разбирать множество мелких дел. Поклонился ровно, без прибавления. Максим уже научился это замечать: кто кланяется точно по мере, тот бережёт себя для разговора.

— Государь, дозволь показать.

— Показывай.

Адашев не стал доставать всё. Он без спроса присел на корточки у короба, быстро развязал его и вынул верхний лист.

— Вот. Корма лошадям ждут на дворах, а выдавать не смеют.

— Отчего ждут?

— Оттого, что писано выдать, а выдать не дают. Спрашивают: кто слышал, как государь то велел.

— Я того не велел.

— Ты и не должен был, — сказал Адашев. — Такое велят не государи.

Он положил лист на пол и потянул из короба следующий.

— Вот. Человек просится со двора: мать помирает. Его не пускают. Спрашивают, по какому списку.

Рядом лёг лист о другой задержке.

— Вот. Тут о починке. Крыша течёт над палатами, где сложено сукно. Люди пришли за подводами, подвод не дали.

Следом — челобитная.

— Вот челобитная. Её и прежде-то читали не скоро, а нынче она вовсе легла: тот, кому её нести, боится идти без имени, а имя ему никто не даёт.

Он выкладывал их на пол одну за другой, и они ложились в ряд, и ряд шёл через всю палату, и Максим смотрел на этот ряд и молчал.

— Сколько там всего? — спросил он наконец.

— Не считал, — сказал Адашев. — Считать не успеваю, потому что прибывает.

— Много?

— Короб полон, а сверху ещё несут.

Адашев поднялся и отряхнул колени.

— Государь, я тебе поперёк не иду, — сказал он. — Я вижу, что ты нашёл дурное. Ты его нашёл, и это хорошо, и я бы не нашёл, потому что мне не с чего было искать. Только ты позволь мне сказать, как оно теперь выходит.

— Говори.

— Нежданов у своих ворот проверяет носителей бумаги, как ты велел. Но у других дверей услышали только запрет и не поняли границы. Там стали останавливать всякого с листом: ошибиться боятся. И вместе с худым встала часть обычных дел.

— Стоит и худое.

— Стоит и худое, — согласился Адашев. — Только рядом с ним лежит всё это. Скоро у тебя будет не одно дело о ложном списке, а множество дел о том, что где-то не дали корма и лошади пали, где-то сукно сгнило, а где-то человек не доехал к матери. И каждое станет твоим, государь, потому что ты велел.

Максим слушал и понимал, что тот прав, и понимал ещё, что тот прав не совсем.

— Скажи мне вот что, — сказал он. — Ты видел, что всё стоит. Отчего не пришёл раньше?

Адашев не сразу ответил.

— Оттого, что ты стоял на присяге и после ходил в Казну, — сказал он. — И оттого, что я не знал, чего ты хочешь. Государь, скажу прямо, а ты как хочешь. С тех пор никто не знает, чего ты хочешь. Знают одно: нельзя выносить без имени. А что можно — не знает никто. Потому всякий сидит и ждёт: сидеть безопаснее.

Вот теперь всё встало на место.

Максим откинулся на спинку и ненадолго закрыл глаза. Остановку в мыслях легко было принять за слабость больного; слабость была настоящая.

Он думал не про Адашева. Он думал про то, что сделал ночью, и видел это теперь ясно, как видят чужую работу.

Он поставил запрет. Запрет был правильный и на своём месте: без него из этих покоев ушёл бы список с распоряжением, которого он не давал. Но запрет был один, устный и на всё сразу, а держался на человеке, который не может встать без стены и не знает по именам никого в этом доме.

Такое не живёт. Такое стоит ровно столько, сколько стоит на ногах тот, кто его сказал.

— Адашев.

— Государь.

— Ты прав. И я его сниму.

Адашев чуть подался вперёд.

— Не весь, — сказал Максим. — Я его сниму со всего и оставлю на малом. И вот об этом малом мне с тобой и надо говорить, и не только с тобой.

Позвали Макария и Микулу.

* * *

До рабочего помещения Казны Максим дошёл, держась за Адашевов рукав. Микула ждал с доской; Макарий сел на скамью у стены, не рядом, а поодаль, чтобы видеть всех троих. Максим уже знал за ним эту привычку.

Короб с обычными делами принесли следом и поставили у стены. Микула разложил на низком столе вчерашнюю связку: два сравнённых списка, роспись Фомы и запись выдачи; два первых листа остались отдельно на его доске.

— Начнём с простого, — сказал Максим. — Не с того, как проверять. С того, что проверять. Всё проверять нельзя, мы это уже видели. Стало быть, надо назвать, чего нельзя выпускать без проверки, а всё прочее пусть идёт как шло.

— Как определишь? — спросил Адашев.

— По цене ошибки.

— Государь, цену ошибки всякий меряет по-своему.

— Оттого и назовём вслух и запишем, — сказал Максим. — И там, где не сойдёмся, спорить будем нынче, а не после, когда кто-нибудь уже поедет.