Царь против Грозного. Присяга

Анастасия отошла к зыбке, постояла над ней, потом вернулась и стала напротив него, близко, глядя снизу вверх.

— Теперь ты, — сказала она.

— Что я?

— Ты говоришь со мной, будто впервые видишь, — сказала Анастасия. — Спрашиваешь то, что прежде знал. Ждёшь, пока я назову людей в твоём же доме. Нынче не знал, которая женщина неотлучно при сыне. Я это вижу.

Максим стоял.

Правду он сказать не мог. Одно признание поставило бы и её, и ребёнка перед угрозой, которой он сам пока не умел назвать.

— Я много забыл, — сказал он.

Ложь была всё та же и уже начинала протираться.

Анастасия смотрела на него.

— Ну хорошо, — сказала она.

— Я спрашивать перестану, — сказала она. — Мне от твоих ответов ни тепло ни холодно, я их уже наперёд знаю. Только ты помни одно: я перестала спрашивать. Глядеть я не перестала.

Глава 7. Мирить живых

Двадцатого марта, после службы, Адашев принёс ещё одну запись о задержанных делах.

Два дела людей Старицкого двора не отвергли и не решили. На каждом стояло одно: погодить. Ни обвинения, ни государева опала, ни имени того, кто велел ждать.

Максим никому этого не приказывал. Но безымянное ожидание уже делало то же, что сделал бы приказ.

С записью он пошёл к Макарию.

Митрополичьи покои пахли старой кожей, бумагой и маслом от лампады. Макарий сперва благословил его и лишь после указал на кресло.

— Ты нынче ко мне пришёл, — сказал он. — Прежде звал.

— Прежде я лежал.

— И оттого звал?

— И оттого. А нынче от твоих дверей до своих, может, и не дойду. Я посижу, владыко.

Максим опустился в кресло и прижал ладонь к боку, дожидаясь, пока дыхание выровняется.

— Владимир присягнул, — сказал он. — А его людям с тех пор отвечают: погоди. Я опалы не давал.

— Знаю.

— Откуда?

— Ко мне его люди приходили. Ко мне-то ходить не заказано.

— Что говорят?

— О своих делах. Про тебя — ничего. Ни доброго, ни худого.

— И это новость?

— О государе всегда говорят, — ответил Макарий. — Хоть слово скажут, хоть вздохнут. А эти берегут даже вздох.

Максим положил перед ним запись Адашева.

— Я скажу, как вижу, а ты поправь. Владимир дал запись на моё имя и на имя Дмитрия, крест целовал при людях. Запись и целование связывают его. Чего ещё?

— Его связывают, — согласился Макарий. — А дела к нему не возвращают.

— Не понял.

— В тот день в полной палате кричали: взять князя. Ты не дал его взять, и правильно сделал. Но слышали и твой отказ, и тот крик. Отказ прозвучал один раз. Крик теперь повторяют у каждой двери, только без слов.

— Ему ведь не отказывают.

— Оттого и хуже. Человеку говорят: не нынче, зайди после. Назавтра говорят то же. Вины нет, опалы нет, а дело до конца не доходит.

— Значит, никто не нарушил моего слова.

— Каждый по отдельности — нет. Все вместе уже сделали опалу, которой ты не объявлял.

— И как мне спросить с них, если каждый покажет настоящее дело, ради которого велел погодить?

— Не начинай с кары. Сперва верни князю место, которое будто бы никто не отнимал. Тогда увидишь, кто мешает делу, а кто просто оглядывался на соседнюю дверь.

— И что из того выйдет?

— Взрослый князь с именем, честью и без дела. Ни в чём не уличённый, никому не нужный на службе. Возле такого скоро соберутся люди.

— Какие?

— Которым нужно сильное имя. Своего у них нет, а чужое оставили без дела.

— Ты говоришь так, будто служба сама удерживает от измены.

— Нет. Служба удерживает человека внутри общего дела. Без неё ему остаются только честь и обида. Не лучшие спутники, когда вокруг шепчут.

— А присяга?

— Присяга ставит предел князю. Она не заставляет остальных считать его своим.

Максим провёл пальцем по краю записи. Способ был знакомый: человека не гнали, ему просто переставали давать работу, пока он сам не уходил. В прежней жизни уходили из конторы. Здесь уходить было некуда; здесь начинали собирать вокруг себя тех, кому тоже не дали места.

— Владыко, а коли я его помирю, а он после всё-таки пойдёт против?

— Может пойти.

— Вот так просто?

— А чего ты хочешь от меня? Чтобы я назвал тебе завтрашнюю вину ныне живого человека?

— Хочу знать, за что держаться.

— Держись за нынешнее. Нынче он присягнул. Нынче дела у него отнимают без твоего слова. Первое связывает его, второе растит обиду.

— А завтра?

— Завтра снова поглядишь на дело. Мёртвых поминать легко: они уже не переменятся. Живых мирить трудно, потому что живой назавтра иной. Тебе бы один раз и накрепко.

— Хочется.

— Так не бывает.

— Стало быть, всякий раз начинать сначала?

— Не сначала. С памяти о прежнем и с проверкой нынешнего. Мир не стирает того, что было; он не даёт вчерашнему крику одному решать завтрашнее дело.

Максим потёр лоб. Жара уже не было, а привычка проверять осталась.

Имя Старицкого оставляло в памяти дурной привкус. Он помнил исход, но не год, не повод и не верную цепь поступков. После спасения Дмитрия даже прежний исход перестал быть надёжной подсказкой. Привкус не был свидетелем.

— Спроси меня, что хотел, — сказал Максим.

Макарий смотрел на него поверх сложенных рук.

— Ты его боишься?

— Опасаюсь.

— Это не одно и то же. Тогда пусть придёт сюда.

— Ко мне?

— Ко мне. Ты придёшь, он придёт, и оба будете у меня. Ни ты у него, ни он у тебя.

— И этого довольно?

— Нет. Моё условие: он войдёт и выйдет свободно. Что бы ни сказал.

— А коли скажет лишнее?

— Тем более выйдет.

— А коли я передумаю?

— Тогда звать его не стану.

Максим подвинул запись к Макарию.

— Зови.

* * *

Владимир пришёл после службы. Он поклонился Макарию, потом Максиму и остался стоять.

— Государь.

— Садись.

— Постою, государь.

— Я стоять не могу, а глядеть снизу вверх мне надоело. Садись.

Владимир сел на край скамьи. Руки держал на коленях, не пряча их в рукава.

— С твоей присяги люди твоего двора не довели до конца ни одного дела, — сказал Максим. — Отчего?

— Оттого, что ходу нет.

— Дела есть?

— Есть. Мои приходят, им говорят: погоди.

— Кто говорит?

— Разные люди. И всякий раз другие.

— Назови.

— Зачем? Ты их спросишь, и каждый скажет правду: был занят, не успел, велел зайти после. Никто из них мне не угрожал. Просто для моих людей у каждого всегда находится чужое дело прежде.

— Ты считаешь это опалой?

— Нет. При опале хотя бы знают, что случилось.

— Чего ты хочешь?

— Одного. Слушай внимательно, государь: повторять не стану.

Он выпрямил ладони на коленях.

— Ты вправе мне не верить.

Максим не ответил.

— Ты государь. Можешь не верить кому угодно, мне в том числе. Но не верить — одно. Писать — другое.

— Что писать?

— Строку, в которой я стою под сомнением без названного дела. Хоть в отписке, хоть в памяти. Мы с тобой умрём, а бумага останется. Её прочтёт человек, который не видел ни тебя, ни меня. Он не услышит, как ты спрашивал и как я отвечал. Увидит одну строку.

— И что?

— По той же строке станут читать весь мой дом.

— Ты за свой дом просишь или за себя?

— За то, чтобы после меня осталось моё дело, а не чужое подозрение. Если я виноват — пусть прочтут, в чём. Если дела нет, одна тень переживёт нас обоих и станет доказательством для рода.

— А живого ответа там уже не будет.

— Потому я и говорю нынче, пока мы оба живы.

В комнате стало тихо. Макарий не вмешивался.

Максим мог легко сказать: не напишу. Обещание ничего бы не стоило. Писцов было много, не каждый список проходил перед царём.

— Я уже обещал не писать, будто ты прежде был изменником без названного дела. То слово остаётся. Но за всякую будущую строку и всякое чужое перо не ручаюсь.

Владимир поднял голову.

— Не ручаешься?

— Не обещаю того, чего не могу исполнить. Я нынче посулю, а после ты принесёшь чужую бумагу с теми же словами. Я скажу: не велел. Что тебе с моего оправдания?

— Тогда о чём мы говорим?

— О пределе для такой строки.

— Каком?

— В день присяги я сказал при людях: без названного дела вины нет. Теперь говорю о бумаге. Пишут не «князь сомнителен», а названное дело: что сделал, при ком и кто видел. Нет названного дела — нет строки о вине.

— Это уже велено?

— Так я сказал при людях и от слова не отступлю. Не ради тебя одного.

— А коли дело назовут ложно?

— Тогда спор будет о названном поступке и свидетеле. Ты сможешь ответить на слова, а не на тень.

— И ложь оттого не станет правдой?

— Не станет. Но у неё появятся рука, время и человек, которому можно задать вопрос.

— И кто удержит писца?

— Никто не удержит всякое перо. Но если найдёшь бумагу, где про тебя написано без дела и свидетеля, неси её мне. Я не стану прежде спорить, верно там или неверно. Спрошу: чья рука и по чьему слову.

— При людях?

— При людях.

— И писца не возьмут прежде вопроса?

— Не возьмут лишь за то, что его рука на листе. Сначала спросят, кто дал слова. Это тот же предел, который я поставил для опасного приказа.

Владимир провёл большим пальцем по шву на рукаве.

— Это меньше, чем я просил.

— Меньше.

— И может не удержать.

— Может.

— Зачем же даёшь?

— Другого у меня нет. Приязни дать не могу: нет её у меня к тебе, и врать не стану. Могу дать то же, что всякому: чтобы вину называли делом.

— Ты предлагаешь мне равную меру вместо особого слова.

— Особое слово кончится вместе со мной. Равную меру труднее отменить ради того, кто тебе неприятен.

— Тебе я неприятен?

— Я тебе не доверяю. Это не одно и то же, что объявить тебя виновным.

Владимир коротко усмехнулся.

— Ты переменился, государь.

— Я болел.

— Все болеют.

Он замолчал, но взгляда не отвёл.

— Довольно, — сказал Макарий.

Оба повернулись к нему.

— Я вас позвал и за свободный выход поручился, потому скажу обоим. Вы долго торгуетесь о бумаге, которой пока нет. Князь просит не писать того, чего не видел. Государь обещает разбирать то, чего не пишет сам. Так можно разойтись довольными, а завтра всё останется по-прежнему.

— Что же ты велишь, владыко? — спросил Владимир.

— Не велю. Прошу взять нынешнее дело. Государь говорит: твои люди ждут у дверей. Значит, где-то в нынешней росписи твоё место стало меньше. Поглядим на неё.

— А коли там всё в порядке? — спросил Максим.

— Тогда скажу при вас обоих, что ошибся.

— И что князь зря пришёл?

— Нет. Разговор не станет зря только оттого, что один лист окажется полон. Но тогда не станем выдумывать дыру, которой нет.

— И выпустишь князя?

— Моё условие не менялось.

Владимир поднялся.

— Идём.

Максим велел позвать Адашева и принести нынешнюю и прежние служебные росписи.

* * *

В малой государевой палате Адашев уже разложил служебные росписи. Макарий сел у двери; Владимир остался по другую сторону стола от Максима.

Листы лежали по времени. Края прежних потемнели от рук, нынешний был светлее и ещё не успел выгнуться. Максим не знал большинства стоявших там имён, зато видел оставленные между строками промежутки: в них чужая осторожность могла исчезнуть так же чисто, как человек.

— Покажи нынешнюю, — сказал Максим.

Адашев подал верхний лист.

— Ищи князя Владимира Андреевича.

Адашев повёл пальцем по строкам. Перевернул лист, вернулся к началу и прочёл второй раз.

— Нет его, государь.

— Вычеркнут?

— Не вычеркнут. Имени нет.

— В прежней росписи?

Адашев взял другой лист.

— Здесь стоит.

— По чьему слову пропал?

— Слова не записано.

— Кто писал нынешнюю?

— С одного листа начинали, после передавали. По этой строке виновного не назову.

— Я спросил не про виновного.

— Тогда скажу так: рука одного писца, сверяли другие. Где имя выпало, из листа не видно.

— А из прежней видно, что оно должно было перейти?

— Видно. Здесь имя стоит между теми же службами. В нынешней они сошлись, а князь выпал.

— Значит, у нас есть пропуск. Умысла пока нет.

— Так, государь.

Владимир наклонился к росписи, не касаясь её.

— Вот и вся моя опала, — сказал он. — Чистой строкой.

— Чистой строки тут нет, — возразил Максим. — Тут как раз пустое место.

— Моим людям от того не легче.

— Не легче.

Владимир выпрямился. Он не потребовал назвать писца и не посмотрел на Макария. Остался стоять над пустым местом в росписи, не отводя глаз от Максима.

Максим повернулся к Адашеву.

— Впиши князя внизу. Нынешним числом. И рядом напиши, что прежде имени не было, а теперь внесено по моему слову при князе и владыке.

— Будет видно, что внесли после, — сказал Адашев.

— Пусть будет видно.

— И всякий увидит, что первый список был неполон.

— Пусть увидит и это.

— Государь, дозволь возразить.

— Говори.

— Завтра придёт всякий, чьё имя выпало, и потребует: впиши меня, как князя.

— Потребует — спросим, какое дело и где его прежнее место.

— Их будет много.

— Тогда узнаем, кого ещё перестали вписывать без слова.

— И всякий спор станет государевым делом.

— Нет. Ты проверишь прежнюю роспись и нынешнюю. Есть имя и служба — возвращаешь на место открытой припиской. Нет — приносишь мне. Пустого места за чистоту не выдаём.

— А если прежняя роспись сама неверна?

— Тогда одного листа мало. Поднимешь ещё один и позовёшь человека, который знает службу. Я не велю верить первой бумаге только потому, что она старше.

— Это уже не одна приписка, государь. Это разбор каждой выпавшей строки.

— Да. Потому и начинаем не со всех, а с тех, кто сам пришёл и назвал дело.

Адашев помолчал.

— Это можно исполнить.

— Оттого и велю.

Адашев придвинул к себе лист и стал писать. Он не прятал приписку между строками: начал внизу, отделив её заметным промежутком. Вписал имя Владимира, нынешнее число, государево слово и тех, кто слышал исправление.

Перо заскребло по бумаге. Никто не заговорил, пока Адашев не дописал последнего имени и не положил перо. Владимир один раз сжал пальцы и тут же разжал; после руки его снова лежали неподвижно.

— Служба твоя при тебе, — сказал Максим. — Удел твой при тебе. Я их не отнимал и нынче подтверждаю при владыке.

— Служба без дела — одно слово.

— Потому имя возвращают в роспись не после нашего разговора, а при тебе.

— И завтра моих людей пропустят?

— Завтра им не вправе сказать «погоди» лишь потому, что твоего имени нет. Если задержат по делу, Адашев запишет какое.

— А коли опять не назовут?

— Приходи с записью. Теперь у тебя будет с чем сравнивать.

— Это первое, — сказал Владимир. — А второе?

Максим сел: слабость опять поднялась от коленей к груди.

— Второе — то, чего у меня нынче нет. Ты в день присяги спросил, чего с тебя нельзя требовать. Я обещал дать письменную ясность, когда встану.

— Ты встал.

— До этой палаты дошёл. Это не одно и то же.

— Стало быть, не напишешь.

— Напишу. Но не наскоро. В новой записи будет названо, какую службу ты сохраняешь, что с тебя вправе спросить и чего мартовский спор сам по себе не доказывает.

— Что я не изменник?

— Что без названного дела тебя нельзя так записать.

— И что от меня всё же требуется?

— Служба государю, верность присяге и исполнение того, что будет названо открыто. Не угадывать, чего я испугаюсь завтра.

— Опять меньше.

— Опять столько, сколько могу исполнить.

Макарий поднял голову.

— И кто спросит с тебя за срок, государь?

— Ты. Когда смогу назвать срок, назову его при тебе.

— Не уклоняйся слишком долго. Неназванный срок растёт сам.

— Не стану.

— Я услышу, — сказал Макарий. — И князь услышит. Тогда молчание уже не будет удобно ни одному из вас.

Владимир посмотрел на свежую приписку.

— А присяга?

— Первая остаётся в силе. К новой вернёмся: она должна назвать службу и предел прямо, уже без мартовской спешки и принуждения.

— Дважды крест целуют, когда первому слову не верят.

— Или когда первую запись взяли принуждением и в спешке.

— Это ты так говоришь.

— Это я так говорю. Ты вправе мне не верить. Мы с тобой на том и стоим.

Адашев поднял лист и прочёл приписку вслух. Там стояли нынешнее число, имя Владимира, государево слово и имена тех, кто слышал исправление. Старого пропуска не скрывали.

Максим попросил прочесть ещё раз ту часть, где говорилось о прежнем отсутствии имени. Адашев повторил без украшения. Владимир слушал, глядя не на него, а на строку.

— Так? — спросил Адашев.

Владимир наклонился, прочёл сам и выпрямился.

— Так написано.

— Этого довольно? — спросил Максим.

— Для нынешней росписи.

— А для мира?

— Для мира ты обещал другую запись.

— И ты примешь её, если она не назовёт тебя другом?

— Я потребую, чтобы она не называла меня прежним изменником. Дружбы я у тебя не просил.

Он поклонился Макарию, потом Максиму.

— Нынче ты её не написал, государь.

— Нынче не написал.

Владимир вышел свободно, как обещал Макарий. Примирения не было. На столе осталась открытая роспись с поздней строкой, которую никто не пытался выдать за прежнюю.

Глава 8. Книга выдачи

Двадцать восьмого марта, днём, Максим попросил список, по которому отпустили Фому.

Микула не пошёл искать.

Он открыл сундук у стены, раздвинул две связки и вынул нужный лист прежде, чем Максим успел повторить просьбу.

— Вот.

Максим взял список. Печать была цела, последняя весть об отпуске внесена. Фома давно уехал на своём коне. Микула достал лист, не сверившись ни с какой отдельной записью.

Росписи с разными словами о воротах, запись их выдачи и перехваченный у Фомы список лежали отдельной связкой. Старые листы оставались на своей доске. Савва отвечал за прежнее размещение бумаг; Микула мог свести выдачу и возврат новых опасных списков. Отдельной общей записи для этого пока не было, а разрозненный след оставался на самих листах и у разных людей.

— Микула.

— Государь.

— Ты когда в последний раз спал не возле этих сундуков?

Микула потёр распухшее запястье и отвёл глаза к окну.

— Не припомню.

— Садись.

— Я успеваю, государь.

— Знаю. Потому и садись.

Микула опустился на край сундука. Лицо у него было серое, веки покраснели, правую руку он держал на весу.

— Скажи мне другое, — продолжил Максим. — Ты занеможешь не навсегда, а хоть на одну службу. Что тогда встанет?

— Всё.

— И ты об этом думал.

— Всякий день думаю. — Микула посмотрел на лист в руках Максима. — Я тебе скажу, коли дозволишь. Ты меня поставил высоко. Не чином — я как был, так и есть. Ты меня поставил так, что через меня идёт. И оттого я нынче боюсь не Саввы и не бояр.

— А чего?

— Что однажды скажут: ты один всё знал, ты один и виноват. И ответить мне будет нечем, потому что я и вправду один знал.

Максим вернул ему закрытый список.

— Оттого мы и сидим. Я хочу книгу.

— Какую книгу?

— Простую. Только для тех четырёх дел, что идут по новому наказу. Чтобы опасный список вышел отсюда и оставил след.

— В книге?

— В книге.

Микула долго смотрел на него.

— Это можно. Только сперва ты меня выслушай про то, отчего такие книги не живут.

— Слушаю.

Микула взял со стола узкую полосу бумаги, оставшуюся от подрезки, и разгладил ладонью.

— Запись пишет усталый человек после дела. Лист уже ушёл, люди разошлись, свечу пора гасить. Если заставить его писать много, сперва он станет сокращать, потом отложит, а после припишет по памяти. По памяти — это уже не запись, а сказка.

— И что из того?

— Писать надо мало. Вот сюда, в одну строку. Столько, сколько человек повторит всякий раз, а не только при тебе.

— Что в строке?

— Три вещи, и ты не прибавляй. Первое: как названо дело — не весь список, а столько, чтобы один от другого отличить. Второе: кто понёс. Третье: воротился ли список с обратной вестью.

— Число?

— Нынешнее число ставим в начале.

— А прошёл ли носитель через назначенные ворота?

— Это знает Нежданов, коли сам исполнял тот список.

— В твоей книге того не будет?

— Не будет.

— Это важнее половины прочего.

— Важнее. И всё равно не будет. Государь, ты выбирай: либо строка, которую пишут всегда, либо запись, которую пишут через раз. Я тебе третьего не дам.

— А коли две строки?

— Вторая скоро станет пустой.

— А коли велю карать за пустую?

— Тогда её заполнят чем попало.

Максим провёл пальцем вдоль чистой полосы.

— Хорошо. Как названо дело, кто понёс, вернулся ли. И нынешнее число.

— Так будут писать.

— Но одной твоей строки мало.

— Мало, — согласился Микула. — Оттого я и просил выслушать.

— Что предлагаешь?

— Пока ничего. Я знаю, что вышло и что вернулось. Савва знает, где лежало прежде и откуда брали. Нежданов знает то, что сам провёл через ворота. Покуда это врозь, один человек не может выдать свою память за весь порядок.

— А книгу кто поведёт?

— Писать буду я. Но книга не должна сделать мою память правдой только потому, что она моя.

Максим кивнул на полосу.

— Тогда начинай с того, что умеешь: короткая строка и признанный предел.

* * *

Савва вошёл, когда Микула ещё держал чистую полосу на ладони, и задержал взгляд на бумаге.

— Книгу заводите? — спросил он.

— У двери услышал? — спросил Максим.

— У двери. Микула сказал про строку, ты — про книгу. Дальше не слушал.

— Тогда говори теперь.

— Дозволишь?

— Дозволяю.

Савва сложил руки перед собой.

— Книга — вещь добрая, государь. Только всякое из этих опасных дел станет ждать того, кто пишет.

— Сейчас тоже ждёт писца.

— Сейчас писец — одно из пяти звеньев. А станет ещё и единственным человеком, который знает, что вышло вчера, что вернулось нынче и чего вовсе не было. Не тебя станет ждать дело, не Думу и не человека при печати. Писца. Ему и делать ничего не надо. Ему довольно быть занятым.

Микула поднял голову.

— Я не задерживал.

— Я не про тебя, — сказал Савва. — Тебя я давно знаю. Я про место. На твоё место после тебя сядет другой, и он будет не ты.

— А на твоём месте сидит кто? — спросил Микула.

Савва повернулся к нему.

— Я стою, где государь велит стоять.

— Ты знаешь, где лежит.

— Знаю.

— А я знаю, что вышло.

— Знаешь.

— И покуда это врозь, ни ты, ни я в одиночку ничего не сделаем. А коли старое размещение и новая выдача сойдутся в одних руках, тогда книга ни к чему.

— Ты хочешь сам ходить по сундукам?

— Нет. Я хочу, чтобы ты перестал подавать мне нужную связку прежде, чем я успею назвать дело.

— Я тебе шаги берегу.

— Вот об этом ты и говоришь. Об удобстве.

Савва помолчал.

— Твоя правда. Впредь сначала назовёшь.

— Потом ты покажешь, где лежит, — продолжил Микула. — А брать в одиночку не станешь ни ты, ни я.

— Кто же возьмёт?

— Не знаю. Знаю только, что не один из нас.

Савва посмотрел на Максима.

— Значит, будет третий человек, государь. И ещё одна дверь.

— Может быть, — сказал Максим.

— И дело станет ждать его.

— Станет, — сказал Микула. — Зато я не останусь один перед всяким пропавшим листом.

— А третий привыкнет стоять рядом с тобой. Ты скажешь: внесено. Он кивнёт, не заглянув.

— Тогда пусть Адашев скажет, можно ли взять человека из уже заведённого порядка и не сделать его новым хозяином.

Максим не ответил сразу. Возражение не отменяло книгу. Оно показывало следующую руку.

— Позови Адашева, — сказал он Микуле.

Микула послал за ним.

— Ты против книги? — спросил Максим.

— Нет, государь.

— Тогда чего добиваешься?

— Чтобы после не сказали: Савва молчал, потому что хотел остаться единственным нужным человеком.

— А ты хочешь им остаться?

— Хочу остаться на службе, — сказал Савва. — Нужным или нет — это уже ты решишь.

— Удобный ответ.

— Удобство не всегда ложь.

Адашев вошёл и прикрыл за собой дверь.

— Звали?

— Звали. Микула будет вести короткую книгу выдачи по четырём опасным делам. Савва говорит: книга отдаст писцу власть задержать любое из них. Микула отвечает: знание старого места и новой выдачи надо держать врозь, но не знает, кому видеть саму запись. Возьми человека из пяти звеньев, не добавляя шестого. Твоё слово.

Адашев взял чистую полосу у Микулы.