Королева Виктория. Женщина, правившая Империей

В некоторых из самых популярных киосков и палаток размещались «шоу уродцев» – любопытный и обычно жестокий главный элемент викторианских развлечений. Там были толстые мужчины и женщины, пятнистые мальчики, дети с двумя головами и животные без голов. А также десятки обезьян, худой слон и пони-гадалки, дрессировщик змей, гномы, «живые скелеты», гиганты-близнецы из Америки, двуглавая дама и очень уважаемая мадам Стивенс – «Леди со свиной мордой», которая на самом деле была бурым медведем с бритыми лапами и лицом, одетым в белые перчатки, капот, шаль, колпак и платье. Привязанную к стулу ее тыкал палкой прячущийся от зрителей мальчик, когда ее хозяин задавал ей вопрос.

Чарльз Диккенс прошел мимо одного из шоу и рассмеялся, покачав головой: почему брезентовые палатки гигантов всегда самые маленькие? Он был самым знаменитым писателем в Англии. Прервав отдых в Твикенхеме, он приехал, чтобы посмотреть на гулянья по случаю коронации в Гайд-парке. Как много снобизма, подумал он, в отношении развлечений простого народа: их обвиняют во всех мыслимых грехах и излишествах – но посмотрите, как это замечательно! «Очень приятное и веселое зрелище». По подсчетам, на ярмарке присутствовало две трети населения Лондона. Как писал Гревилл: «Развлечь и заинтересовать народ, похоже, было главной целью» коронации. Это было необычно, и ознаменовало начало новой эры в отношениях между монархией и гражданами.

По всей Англии, Шотландии, Ирландии и Уэльсу граждане всех сословий участвовали в коронационных торжествах, одновременно шумных и чинных: пикники, официальные обеды, церковные службы, уличные праздники, званые ужины и гуляния. Тем, кто находился в работных домах и тюрьмах, давали жареную и вареную говядину с овощами, сливовый пудинг, пиво, табак, чай и сахар. Беднякам было выделено коронационное пособие. В тюрьме Ньюгейт шерифы давали заключенным говядину, картофель, хлеб и пинту крепкого пива. Тем, кто содержался в одиночной камере, ненадолго разрешили пообщаться с остальными арестантами. На деревенских ярмарках мужчины старше пятидесяти лет бегали наперегонки за добротным жилетом, а женщины – соревновались за полфунта табака.

На следующий день после коронации, когда дождь прекратился, королева проехала мимо Гайд-парка. Виктория, взволнованная словами лорда Мельбурна о том, что она выступила «прекрасно – каждая деталь, с таким вкусом», в полночь вышла на балкон, чтобы посмотреть фейерверк. Толпа была ослеплена тысячами вспыхивающих звезд и огней, змей, петард и ракет. Но самым захватывающим было последнее зрелище – иллюминация образа Виктории в коронационных одеждах, растянувшаяся в небе и мерцающая огнями.

На следующий день после коронации Мельбурн слег в постель, приняв большую дозу каломеля. Он не появлялся на заседаниях кабинета в течение недели, но в Букингемском дворце его недомогание сочувствия не вызвало. Четвертого июля королева написала: «Это ужасно раздражает и злит меня: я ведь так избалована и привыкла видеть этого доброго, и я рискну сказать даже дорогого друга… каждый день, что ужасно расстраиваюсь и чувствую себя не в своей тарелке, когда наша приятная ежедневная встреча не происходит… А сегодня у меня Совет… и мне придется быть там, можно сказать, без человека, рядом с которым я чувствовую себя спокойно и уверенно». (Она тут же поспешила добавить, зная, что ревнивая Лецен будет читать ее записи, что он может быть утешением, только когда Лецен нет рядом.)

Несколько месяцев спустя коронация стала центральным элементом нового помещения музея мадам Тюссо на Бейкер-стрит. Виктория позволила сделать точные копии своих одеяний для этой амбициозной выставки, которая включала копию интерьера Вестминстерского аббатства из папье-маше и запечатлела момент, который не повторится более века: молодая женщина была помазана как правительница миллионов. Британцы «по сути своей – монархисты», – писала леди Коупер княгине Ливен: королеве «достаточно просто показаться на людях, чтобы ее обожали». Это был восхитительный миг, полный золотого сияния и солнечного света; прелестной королеве приписывали все мыслимые добродетели. «Невозможно, – писала газета The Champion и Weekly Herald, – чтобы у столь юного и прелестного монарха были враги». Такое положение дел быстро изменится. Как вскоре выяснилось, Виктории ненедоставало ни выдержки, ни решительности. Ей не хватало мудрости – и это привело к столь же стремительному падению ее звезды, как и ее взлету.

Глава 8. Наука править

Вы ведете довольно неестественную жизнь для юной особы. Это жизнь мужчины.

– Лорд Мельбурн

Виктория сразу же влюбилась в лорда Мельбурна. Ее премьер-министр был не женат и чрезвычайно привлекателен – красивый, обаятельный, с непокорными темными кудрями и нарочито небрежным видом. Она внимала каждому его слову, часто отмечала, как хорошо он выглядит, особенно в красно-синем виндзорском мундире или когда ветер взъерошивал ему волосы, и подробно записывала его остроумные замечания в свой дневник. Она писала, что любит его «как отца». «У него такие неисчерпаемые знания, такая замечательная память; он знает обо всех и обо всем – кем они были и что делали… Это приносит мне огромную пользу; и его разговоры всегда значительно тебя улучшают». Она была молодой женщиной без отца, над которой издевался советник ее матери; он – вдовцом, пережившим болезненное предательство жены и смерть единственного ребенка годом ранее. Ему нравилось быть нужным, важным и вызывать восхищение; она наслаждалась его привязанностью и вниманием. Как проницательно отметил Гревилл, чувства Виктории, вероятно, были «сексуальными, хотя она этого не осознавала». Сплетники шептались о том, сколько времени они проводят вместе. «Надеюсь, вас позабавили слухи о том, что лорд Мельбурн якобы собирается жениться на королеве», – писала графиня Грей Томасу Криви.

Вера Виктории в него была абсолютной, но не всегда заслуженной. Лорд Мельбурн едва ли был лидером, став премьер-министром во второй раз за два года до восшествия Виктории на престол в основном потому, что оказался наименее спорным кандидатом. Он не был увлечен политикой и недостаточно энергичен, чтобы озаботиться социальными проблемами, не говоря уже о борьбе с ними. Временами, когда реформаторы приходили к нему, чтобы привести доводы в пользу таких улучшений, как ограничение смертной казни или введение обязательного образования, он, слушая их, выдергивал перья из подушки, подбрасывал их в воздух и сдувал их со стола.

Уильям Лэм, таково было его имя, данное при крещении, происходил из богатой аристократической семьи, получил образование в Итоне, принадлежал к партии вигов и провел большую часть своей жизни, избегая конфликтов и лишних усилий. По его беспечному виду нельзя было догадаться, что его личная жизнь была историей мучительного предательства и потерь. Его отношения с молодой королевой были необычными – всепоглощающими и странно трогательными. Чтобы понять, почему – и как его потребности совпадали с ее – нужно вернуться к тем унижениям и страданиям, которые потрясли лондонское высшее общество и заставили Мельбурна «закалить» свое сердце.

В тот день, когда лорд Мельбурн, на тот момент еще Уильям Лэм, произносил свою первую речь в палате общин в декабре 1806 года, на публичной галерее можно было заметить крошечную похожую, на мальчишескую, фигурку, слушавшую его с восторженным вниманием. Это была его жена, Каролина Лэм – озорная, эксцентричная особа, переодевшаяся в тот день в одежду своего брата. Ее тайно провел в галерею, в которую в то время допускали только мужчин, секретарь другого политика-вига, лорда Морпета. Ее свекровь была в ярости.

Каролина Понсонби не считалась особенно красивой, но она была страстной, живой и умной. Лорд Мельбурн был очарован и сделал ей предложение почти сразу же, как только у него появилась такая возможность (как только умер его старший брат и он стал наследником ирландского пэрства и значительного состояния). Его семья беспокоилась из-за ее вспыльчивого неуравновешенного нрава, но Мельбурн любил ее, и в 1805 году они поженились. Их отношения были бурными, отмеченными его почти необъяснимой терпимостью к ее разрушительному поведению. У них был один ребенок – сын, страдавший эпилепсией и, вероятно, аутизмом. Тот факт, что Каролина больше не могла иметь детей, стал для нее источником глубокой скорби и усилил уже существующую эмоциональную нестабильность. Всего через несколько лет после свадьбы Уильям Лэм начал получать анонимные письма, сообщающие о прелюбодеяниях его жены.

Самым известным любовником Каролины был блестящий поэт лорд Байрон, которого Лондон чествовал после выхода в 1812 году первой части его поэмы «Паломничество Чайльд-Гарольда». Каролина сразу же прочла книгу и, настояв на их встрече, охарактеризовала его фразой, ставшей легендарной: «безумный, плохой и опасный для знакомства». На самом деле, они оба были таковы – когда их взгляды встретились в первый раз, в них читались узнавание и страсть. «Это красивое бледное лицо», – написала она об их второй встрече, – моя судьба». Их связь стала одной из самых скандальных и легендарных любовных интриг века; множество писателей использовали эскапады Каролины и Байрона в своих произведениях. Пара шокировала Лондон тем летом – так публично и бесстыдно они себя вели. Байрон был польщен вниманием умной жены политика. А Каролина восхищалась его красотой, славой и, прежде всего, его литературным талантом с безудержной страстью, что впоследствии принесет им обоим страдание. Они писали горы любовных писем – к одному, сейчас хранящемуся в архивах Британской библиотеки, Каролина приложила окровавленную прядь собственных лобковых волос – и даже хотели сбежать (некоторые до сих пор считают, что они тайно поженились).

После четырех месяцев бурной страсти Байрон отверг свою возлюбленную. Каролина была разбита, и после одного особенно драматичного эпизода, когда она порезала себе руки осколками стекла на балу, ее сослали в загородное поместье Брокет, где ей назначили в качестве терапии бутылку шерри (хереса) в день. Она ломала мебель, била посуду, тыкала в слуг метлой и появлялась на людях полураздетой. Она часто бывала пьяна и под действием опиума. Это измотало Мельбурна, который поседел в возрасте тридцати шести лет. Его политическая карьера пошатнулась, но он не оставил жену и не искал развода.

Есть три вероятные причины, по которым лорд Мельбурн не ушел от жены: его неизменная любовь к ней, свойственная ему пассивность (еще в школьные годы он предпочитал избегать драк, если был уверен, что не победит), и то, что нравы вигов были далеки от пуританских. В конце восемнадцатого века, когда Мельбурн рос, супружеская верность не считалась такой уж добродетелью. Брак воспринимался как товарищеский союз, в рамках которого следовало произвести наследника мужского пола. Мать самого Мельбурна была, по его словам, «замечательной женщиной, преданной матерью, отличной женой, но не целомудренной, не целомудренной». У нее было много любовников, от которых она родила нескольких детей. Все знали, что отцом Мельбурна был не муж его матери, чье имя он носил, а один из ее любовников, лорд Эгремонт. Удивительным было другое: Мельбурн оставался верен своей жене, сделавшей из него рогоносца. По словам его биографа Дэвида Сесила, женатый мужчина тогда считался странным, если у него не было «веселой, пышногрудой» любовницы. Что касается замужних женщин, то «эта практика была столь распространена, что не вызывала ни малейшего удивления».

Но большинство людей за пределами мира вигов осуждали их потворство своим сексуальным желаниям. Они рисковали стать объектом насмешек, а женщины – погубить свою репутацию, если их похождения были разоблачены в прессе или в суде. Откровенность Каролины шокировала многих, особенно когда она написала книгу, в которой лишь в слегка завуалированном виде описала свои любовные похождения. Книга «Гленарвон», опубликованная в мае 1816 года, стала бестселлером, но она лишь усугубила позор ее мужа. Книга, писал Л. Г. Митчелл, «вылила ушаты помоев в лицо всем вигам». Мельбурн был опустошен, пройдут годы, прежде чем его семья убедит его с ней расстаться. Когда Каролина умирала от водянки в январе 1828 года, Мельбурн приехал из Ирландии, чтобы быть рядом с ней.

После смерти жены у Мельбурна было две громкие любовные связи, завершившиеся судебными разбирательствами. Обе – с проницательными, остроумными замужними женщинами, чьим мужьям Мельбурн оказывал политические услуги, пока они не решили подать на него в суд. В обоих процессах вскрылось его пристрастие к порке, и хотя в обоих случаях лорд был оправдан, он отрекся от женщин, ставших причиной этих тяжб. Первой была его ирландская подруга леди Брэнден, которой он платил ежегодную ренту. Второй – прекрасная писательница Каролина Нортон, умная и образованная женщина, страдавшая от жестокости мужа. Когда ее открыто нежные отношения с Мельбурном стали предметом сплетен, мистер Нортон подал на него в суд. Мельбурн всю оставшуюся жизнь клялся, что он и миссис Нортон никогда не были любовниками, хотя многие, включая его брата, в этом сомневались. Дело, которое слушалось в июне 1836 года, было проиграно за девять дней. Несмотря на оправдательный вердикт, лорд Мельбурн был подавлен, страдал от бессонницы и утратил аппетит. Он ожесточился – убеждал Каролину Нортон не бороться за опеку над тремя сыновьями и советовал ей вернуться к своему бессердечному супругу. Миссис Нортон продолжала бороться за расширение прав матерей, и в 1839 году был принят закон, позволяющий женщинам добиваться опеки над детьми в возрасте до семи лет. Виктория симпатизировала этому делу и упрекнула Мельбурна за то, что тот даже не пришел на голосование по законопроекту. Он ответил: «Не думаю, что стоит давать женщине слишком много прав… не должно быть двух соперничающих сил… мужчина должен иметь решающее слово в семье». Несмотря на то (или, возможно, именно из-за того) что в собственной семье он лишен был всякой власти.

Как могли бы подтвердить его подруги, лорд Мельбурн был одержим дисциплиной. Он даже обсуждал это с королевой Викторией, особенно когда речь шла о телесных наказаниях детей. Вероятно, эта склонность восходила к его опыту учебы в Итоне, где порка была обычной практикой, хотя за три года его выпороли всего трижды – к его разочарованию. Эти наказания, как он рассказывал королеве, «всегда имели потрясающий эффект». До конца своей жизни он оставался сторонником телесных наказаний – для детей или горничных. Есть свидетельства, что он применял их к жене, по крайней мере к одной из своих любовниц, а также к сироте по имени Сьюзан Черчилль, которая некоторое время жила в их семье[3]. Его жертвы, казалось, были не против, хотя в случае сироты о согласии говорить вряд ли возможно. Л. Г. Митчелл считает, что Мельбурн бессознательно мстил всем женщинам за грехи той единственной, которая его предала. Единственной женщиной, которая боготворила его безоговорочно, была королева.

«Он, без сомнения, не самый подходящий человек, чтобы быть премьер-министром», – писал Гревилл. У него не было ни программы реформ, ни видения нового, улучшенного государства, ни одного закона, которые он хотел бы принять. Его осторожность часто недооценивали, но бездействие было частым состоянием лорда Мельбурна. Его любимым политическим девизом было: «Почему бы не оставить это в покое?» В этом смысле он не был человеком своего времени; он воплощал правительства прошлого, которые считали своей главной заботой лишь безопасность, предотвращение войн и управление кризисами. Во времена бурной энергии и масштабных перемен в Англии премьер-министр больше всего любил слова «задержка» и «отсрочка». Ирония заключалась в том, что Мельбурн был вигом. Предыдущие премьер-министры виги, в первую очередь лорд Грей, между 1830 и 1834 годами приняли законы о социальном обеспечении, отменили рабство и расширили избирательное право. Но Мельбурн однажды сказал архиепископу Уэйтли, что он бы «вообще ничего» не делал с рабством. Неудивительно, что к середине 1830-х годов виги утратили присущую им динамику. Правительство Мельбурна мало чего достигло за семь лет, в течение которых он был премьер-министром – с июля по ноябрь 1834 года, а затем с апреля 1835 года по август 1841 года. Он совершенно не понимал коренных причин социальных волнений. Наиболее значительные парламентские дебаты его времени касались не того, какая политика может преобразовать нацию, обеспокоенную неравенством, а «степени репрессий, которые были необходимы для того, чтобы недовольные рабочие – или, чаще всего, безработные – оставались на своих местах».

Прилив нежности, который Мельбурн испытал к Виктории, удивил и обрадовал его. За год до того, как она стала королевой, его единственный сын Август умер в возрасте девятнадцати лет. Врачи говорили, что у него был ум восьмилетнего ребенка. Ничего не помогло: ни пиявки, которые регулярно сажали ему на голову, ни голодание, намагничивание головы или прижигание черепа едкой кислотой. После смерти Каролины Август жил с лордом Мельбурном, часто часами глядя в одну точку. Мельбурн изо всех сил старался любить сына, но когда его единственный ребенок умер, это напомнило ему о женщине, которую он когда-то любил, о потере его разрушенной семьи и о том, что он снова остался один.

В Виктории Мельбурн обрел и ребенка, и компаньона, и привязанность, о которой давно мечтал. Она все ему рассказывала. К июлю они уже обсуждали, как она написала в своем дневнике, «очень важные и даже болезненные для меня вещи». Он сердечно отвечал на ее откровенные просьбы о поддержке. Когда она пожаловалась: «Все растут, кроме меня», он ответил: «Я думаю, ты уже выросла». Она не была робкой или застенчивой, говорил он, у нее просто был «чувствительный и восприимчивый темперамент». Зная, как сильно Виктория не любит свою мать, он также резко критиковал герцогиню Кентскую. В одной из записей в дневнике Виктории подробно описывается, как Виктория и Мельбурн «долго» говорили о ее матери. Он сказал: «Я никогда не видел такой неумной женщины». Виктория добавила: «Это истинная правда; и мы смеялись над тем, что Стокмар называет ее “такой глупой женщиной, что, к сожалению, тоже верно”». Их уровень близости был поразительным.

Виктория и лорд Мельбурн виделись каждый день примерно по пять часов. Это были уютные, домашние встречи: они разговаривали, обедали, играли в шахматы и катались верхом в парке. Подле нее Мельбурн, как писала проницательная принцесса Ливен, «выглядит любящим, удовлетворенным, немного самодовольным; уважительным, умиротворенным… и мечтательным и веселым – все вместе». Они ласково дразнили друг друга: Виктория подшучивала над его акцентом – он произносил «золото» как «злато», а Рим – как «Рум» (room по-английски «комната») – и его склонностью клевать носом во время официальных мероприятий.

Маленькая королева, которая была как никогда счастлива, скурпулезно записывала в своем дневнике остроумные эпиграммы и афоризмы Мельбурна. Она находила его и его легкую дерзость чрезвычайно забавным. О реформах – «Лучше вообще не пытаться делать добро, тогда и неприятностей не будет»; о врачах – «Английские врачи убивают тебя, а французские позволяют тебе умереть»; о женщинах – «Большая редкость, когда женщины добры друг к другу»; о садоводстве – «Все сады скучны, сад – это скучная вещь». Когда герцог Ричмонд сказал, что ужасно, когда люди выходят из тюрем хуже, чем попадают туда, Мельбурн ответил: «Боюсь, есть много мест, из которых выходишь хуже, чем вошел. Часто из бального зала выходишь хуже, чем был до этого». Он заставлял Викторию «умирать от смеха».

Лучше всего было то, что рядом с Мельбурном Виктория чувствовала себя в безопасности. И все же он был далеко не идеальным спутником для нее. Он потерпел неудачу в трех вещах. Во-первых, не сумел сгладить напряжение в ее отношениях с матерью (хотя говорил ей, как важно, чтобы ее считали послушной дочерью); во-вторых, не убедил ее в том, что она – королева всей страны, а не только вигов. В-третьих, не сумел пробудить в ней зарождавшееся социальное сознание: он внушал ей, что восстания, протесты или требования перемен исходят лишь от небольшой группы недовольных. Он ограждал ее от реальности бурного промышленного роста, который породил целые слои городских бедняков: вокруг крупных городов быстро вырастали тесные, убогие трущобы, а их обитатели не имели ни шанса выбраться из нищеты, ни голоса в парламенте.

Самым серьезным его провалом – и с долговременными последствиями – был третий пункт. Мельбурн считал, что дети должны иметь возможность работать, а не голодать, и что образование сделает людей несчастными. Он говорил, что «не любит бедняков вообще, а тех, кто беден по собственной вине, и вовсе презирает». Он с насмешкой отнесся к интересу Виктории к миру, который описывал Чарльз Диккенс. Когда в первый день нового, 1839, года она рассказала ему о «нищете и гнусном пороке» и «голоде в работных домах и школах», описываемых в «Оливере Твисте», Мельбурн ответил: «Мне не нравятся эти вещи: я хочу их избегать. Они не нравятся мне в реальной жизни, и поэтому мне не нравится, когда их изображают». Спорить с ним было бесполезно. До конца жизни Виктория так и не стала решительным сторонником борьбы с бедностью или улучшения условий жизни и труда. Проблема заключалась не в в равнодушии к социальным проблемам, а в недостатке соприкосновения с ними.

Но в краткосрочной перспективе самым большим его упущением был второй пункт: неспособность воспитать у королевы понимание ее конституционного долга сохранять беспристрастие, как это делал Леопольд в прошлом и Альберт в будущем. Виктория, как ее отец и друзья, была вигом до мозга костей и говорила «мы», имея в виду себя и правительство Мельбурна. Она не осознавала, что Мельбурн по природе своей был консерватором, а вигом скорее по происхождению, чем по убеждениям. Время от времени он пытался убедить ее, что тори – неплохие люди и что ей придется с ними сотрудничать в будущем, но она отмахивалась, называя лидера оппозиции Роберта Пиля «мерзким негодяем». Когда виги уверенно победили на первых всеобщих выборах при ее правлении, Бенджамин Дизраэли, тори, написал: «Маленькая королева несомненно хлопала в ладоши». Тори с раздражением наблюдали, как крепнут отношения между королевой и ее главным министром. Видный консерватор Чарльз Арбутнот сказал: «С молодой глупой королевой против нас нам остается лишь толика надежды». Виктория по-прежнему отказывалась говорить о политике с кем-либо, кроме премьер-министра.

К концу 1838 года, всего через год после вступления на престол, Виктория начала уставать от своей сверкающей новой жизни. Работа была непрерывной, ее утомляли балы и банкеты, а большинство ее спутников были на несколько десятков лет старше нее. Она сомневалась в собственных способностях: «Я почувствовала, как недостойна своего положения», – писала она в декабре, пребывая в раздражении и подавленности. Люди также удивлялись, как Мельбурн выносил ночи за «шиллинг-уист с герцогиней Кентской [и] шесть часов в день тет-а-тет с королевой», а также необходимость постоянно следить за тем, чтобы не ругаться и не сболтнуть лишнего. Это было странное поведение для человека, который должен был управлять страной. Мельбурн защищался, объясняя, что его роль наставника, учителя и «отца-комедианта» при дворе не отвлекала его от государственных дел. Тем не менее в уязвимый момент, когда Гревилл выразил ему признательность за заботу о Виктории, он закричал: «Боже, я занимаюсь этим утром, днем и ночью!»

Виктория также чувствовала себя истощенной физически. Мельбурн думал, что она выглядит «желтой». Она переедала от скуки и доступности еды. Мельбурн советовал ей ходить пешком и есть только тогда, когда она голодна. Она ответила, что тогда ей придется есть весь день. Ходьба, сказала она, вызывает у нее тошноту. Он также посоветовал перестать пить пиво, которое она любила. К декабрю Виктория, «раздраженная и подавленная», к своему огорчению обнаружила, что весит 125 фунтов – «невероятный вес для моего роста». Люди начали перешептываться, что ее платья расшивают и что она в свои восемнадцать лет уже начинает дурнеть. Мельбурн уверял Викторию, что вино ей полезно, и что в любом случае лучшая фигура для женщины – это «пышная с прекрасным бюстом». Лорд Холланд вежливо заметил, что у нее «возможно, было более плотное телосложение, чем внимательно следящие за здоровьем могли бы одобрить».

Виктория все больше сердилась на свое отражение. Ей казалось, что она не только поправилась, но и что ее волосы потемнели, а брови стали слишком тонкими (она спросила Мельбурна, поможет ли бритье сделать их гуще; он посоветовал не делать этого). Конечно, ее лицо все еще было юным – с кремовой кожей, большими, выразительными и яркими глазами, прямым носом и маленьким розовым ртом. На самом деле проблема была не во внешности. Она была вялой; необычайно энергичная королева описывала некоторые дни просто как «ленивые». В конце апреля она написала: «В этом году я не так сильно наслаждалась удовольствиями… совсем изменилась по сравнению с тем, какой была в прошлом году». Виктория все глубже и глубже погружалась в уныние. Она оттягивала время купания и чистки зубов и придумывала множество нелепых оправданий, чтобы избежать физических упражнений. Больше всего страдали от перемен в характере королевы горничные, особенно те, в чью задачу входило то, что она теперь ненавидела, – помочь ей втиснуться во все более тесные платья.