Королева Виктория. Женщина, правившая Империей

Историки давно признали, что у Виктории было высокое либидо – некоторые даже намекали, что она была какой-то «сексуальной хищницей», которая пожирала терпеливого, но измученного мужа. Она, несомненно, была чрезвычайно страстной, что резко контрастирует с образом Виктории как строгой старой дамы и пуританской моралистки. Учитывая, насколько обременительным был секс для женщин в то время – с ограниченным доступом к контрацепции и абортам и отсутствием обезболивания при родах – необузданное и открытое физическое наслаждение Виктории от близости с мужем удивительно.

В XIX веке считалось, что женщины с сильным либидо патологичны: женское желание воспринималось как опасное и потенциально взрывоопасное, полагали, что животная природа женщин возьмет верх над их слабой волей и они потеряют контроль. Женщин называли «нимфоманками» за то, что они мечтали о сексе, думали о нем или занимались им в том объеме, который считался чрезмерным. Некоторым делали клиторидэктомию или помещали пиявок на промежность. Другим предписывали воздерживаться от мяса и бренди, использовать подушки из волос, делать спринцевание борной кислотой, ставить холодные клизмы или придерживаться строгой овощной диеты. В 1886 году один врач сообщил, что наиболее вероятными кандидатами на нимфоманию были девушки-девственницы, вдовы или женщины со светлыми волосами в возрасте от шестнадцати до двадцати пяти лет. Эта проекция была распространена в викторианской медицинской профессии.

Считалось, что большинство женских заболеваний связано с проблемами органов таза. Главными источниками знаний о женских органах считались мужчины-гинекологи, что делало тело женщины тайной даже для самих женщин – а возможно, особенно для них (Закон о медицинской регистрации 1858 года специально исключал женщин из списка тех, кто мог стать квалифицированными врачами). Половое воспитание девочек было немыслимо. Британский врач и автор книг по мастурбации Уильям Эктон даже утверждал, что некоторые супружеские пары были настолько плохо информированы, что их браки никогда не были «оформлены до конца» в физическом плане. (Вы не можете не испытывать некоторое сочувствие к жене доктора Эктона, учитывая его заявление 1857 года: «Большинство женщин (к счастью для них) совершенно не испытывают сексуальных ощущений».) Многие женщины старались избегать оргазма, потому что им внушали, что это приводит к беременности. В 1877 году Роберт Тейт писал:

«Большинство женщин вступают в брак с очень туманными представлениями о том, каковы его функции… В нашем английском обществе укоренилась ложная скромность по этим вопросам, и расплатой за это служат многочисленные страдания женщин».

Для многих замужних женщин секс был скорее обязанностью, чем источником удовольствия. Учитывая невежество в вопросах женского тела, радость Виктории от сексуальных наслаждений была по-настоящему контркультурной. Альберт не оставил записей о своих взглядах на секс, но ясно, что он удовлетворял свою жену. И он безусловно восхищался ей, одобрительно отзываясь в письме к брату о ее формах, которые все признавали соблазнительными. Всего через несколько месяцев после свадьбы он несколько вызывающе сообщил Эрнесту, что Виктория «сильно изменилась, что пошло ей на пользу» и выглядела прекрасно на вчерашнем ужине: «У нее было платье с очень низким вырезом, с букетом роз на пышной груди, которая едва сдерживалась тканью платья».

Несмотря на интенсивность и очевидную телесность его отношений с Викторией, которая была уверена, что она единственная женщина, с которой Альберт когда-либо занимался любовью, ходили слухи, что Альберт был геем. Скептицизм современников объяснялся тем, что Альберт, казалось, был невосприимчив к чарам лондонских красавиц, чьи имена он слишком часто забывал; он не флиртовал с ними и не впечатлялся их внешностью. Когда Альберту исполнилось восемнадцать, он в шутку пообещал Стокмару, что «будет уделять больше внимания дамам». Стокмар сказал, что Альберт просто был «слишком равнодушным и слишком сдержанным» в присутствии противоположного пола, добавив: «Он всегда будет успешнее с мужчинами». Отчасти это было правдой. Альберт любил свою жену, но в социальном и интеллектуальном плане он предпочитал мужскую компанию. Это предпочтение было очевидно для таких людей, как леди Кларендон, жена политика, которая изо всех сил пыталась поговорить с ним за ужином и отметила, что единственные женщины, с которыми он говорил, были членами королевской семьи. Хотя ему не нравился обычай после ужина пить портвейн и вести разговоры в мужской компании, – он обычно уходил играть в шахматы в одиночку или петь дуэты с Викторией, – его самые близкие дружеские отношения складывались с мужчинами.

Нет никаких доказательств того, что Альберт имел физические отношения с мужчинами, но многие подозревали, что они имели место. Литтон Стрейчи отмечал, что Альберт не пошел по стопам своего неверного отца по двум возможным причинам: либо из-за своего «своеобразного воспитания», либо из-за «более глубинной особенности» – «явной неприязни к противоположному полу». Другие указывают на мужскую дружбу, которую он завязал в Боннском университете, и его близкие отношения с Кристофом Флоршютцем, одаренным ученым, который делил небольшую мансарду с Альбертом и Эрнестом в течение пятнадцати лет. Альберт считал, что с Флоршютцем, а не с отцом, он провел самые счастливые годы своей жизни. Его сильная привязанность к своему наставнику неудивительна, учитывая отсутствие матери. Некоторые исследователи также отмечают, что в мужских учебных заведениях XIX века – таких как оксфордские и кембриджские колледжи или школа Итона, – существовала ярко выраженная культура гомоэротизма, и нет никаких оснований полагать, что Бонн был исключением. Проявления близости – страстные признания в любви, совместный сон, поцелуи – не воспринимались тогда как нечто, требующее особого обозначения.

Крайне маловероятно, что дискуссия о сексуальности Альберта когда-либо выйдет за рамки догадок. У него и Виктории был интимный и удачный брак, а Виктория была главным хранителем и создателем памяти об Альберте. Никто всерьез не сплетничал об этом, пока он был жив, во времена, когда гомосексуализм считался не идентичностью, а чем-то, чем люди иногда занимались, часто в подростковом возрасте или молодости. По словам Мишеля Фуко, классифицировать гомосексуализм как идентичность начали не ранее 1870 года.

И в конечном счете тот факт, что Альберт не восхищался другими женщинами и не глазел на них, был одной из вещей, которые Виктория любила больше всего в своем муже. Это давало ей чувство защищенности и безопасности. Кроме того, это было отличной местью популярным, претенциозным светским женщинам, вращавшимся при дворе. Она с радостью рассказывала Мельбурну: «Альберт не очень заботится о красоте и ненавидит тех красавиц, которых так чествуют, и желает всегда позлить их». Виктория пришла в ярость, когда Мельбурн предположил, что такой интерес к женщинам может проявиться позже. Это было глупым высказыванием, и Виктория возмутилась: «Я вам этого не прощу». Она, конечно, простила это уже на следующий день. Мельбурн извинился и сказал, что имел в виду лишь застенчивость Альберта.

Брак Виктории и Альберта – один из величайших романов современной истории. Он был искренним, преданным и плодотворным. Вместе они открыли эпоху, когда монархия сместила акцент с прямой власти на косвенное влияние и превратилась из плода аристократии в символ среднего класса. Они восстановили и повысили авторитет монархии, сохранив ее от революций, которые свергли аристократию и королевские семьи в Европе в те же годы, когда Викторию и Альберта широко чествовали в Великобритании. Альберт на короткое время превзойдет свою жену по влиянию, но не по долголетию, выносливости или силе воли. Альберт взлетит, Виктория превозможет.

Предоставив Альберту полную свободу работать вместе с ней, пока она вынашивала девятерых детей, Виктория вскоре обнаружила, что умный, интеллектуально неугомонный Альберт – огромное подспорье. В 1840-х и 1850-х годах она была беременна восемьдесят месяцев – всего более шести лет – и еще дольше восстанавливалась после родов. На это время она смогла передать часть обязанностей блестящему и доверенному помощнику. Но ее муж не собирался быть подчиненным партнером, и это вызвало самые ожесточенные ссоры в их браке. Еще будучи мальчиком, Альберт проявлял «большую неприязнь к тому, чтобы быть в подчинении у женщин». Затем он женился на женщине, которая руководила империей. Когда он и Виктория начали супружескую жизнь, каждый пытался отстаивать свою волю в традиционно самых неравных отношениях: муж и жена, монарх и супруг. В этом случае у супруга на руках был козырь: ему никогда не придется рожать детей.

Глава 12. Лишь муж, а не хозяин

[Признание] одной важной истины [будет залогом успешного брака] – это превосходство вашего мужа, просто как мужчины. Вполне возможно, что у вас может быть больше талантов, с более высокими достижениями… но это не имеет ничего общего с вашим положением женщины, которое является и должно быть ниже его как мужчины.

– Сара Эллис, «Жены Англии», 1843 год

В моей домашней жизни я очень счастлив и доволен, но трудность заполнения моего места надлежащим достоинством заключается в том, что я всего лишь муж, а не хозяин дома.

Письмо принца Альберта принцу Вильгельму Левенштейну, май 1840 года

Пистолет издал резкий хлопок. Головы повернулись, и лошади, тянущие карету, испугались и остановились. На дорожке стоял невысокий стройный подросток, держащий пистолет в каждой руке и неподвижно глядящий на королеву. Это было 10 июня 1840 года – облачный, теплый воскресный день. Люди прогуливались по парку пешком или верхом и с любопытством изучали королевскую карету, которая часто проезжала мимо в это время по выходным, по дороге, ведущей от Букингемского дворца до угла Гайд-парка. Альберт, который заметил, как «маленький недоброжелательный человек» сложил руки на груди как раз перед выстрелом, схватил жену за руку и вскрикнул: «Боже мой! Не волнуйтесь!»

Виктория лишь рассмеялась. Она думала, что кто-то стреляет в птиц в парке. «Я заверила его, что нисколько не напугана, и это так и было. Мне и ему не пришло даже в голову после первого выстрела, что он был предназначен для меня». Но он был. Человека звали Эдвард Оксфорд, и он был безработным слугой в трактире из Бирмингема со смутными мечтами о революции. Он был прилично одет: в коричневый сюртук, светлые брюки и шелковый жилет. Он стоял неподвижно, пристально глядя на королевскую чету темными глазами.

Второй выстрел разорвал воздух. Виктория пригнулась, и на этот раз пуля просвистела над ее головой, застряв в стене напротив. Альберт приказал кучеру продолжать движение, в то время как зеваки схватили Оксфорда и потащили его в полицию. Дерзкая Виктория продолжила путь по Конститьюшн-хилл, заехав к своей матери на Белгрейв-сквер, чтобы рассказать той, что произошло. Молодая пара, находившаяся в браке уже четыре месяца, неторопливо отправилась обратно во дворец, проехав через парк, чтобы дать Виктории «немного воздуха» и «показать публике, что мы не потеряли всякое доверие к ним из-за произошедшего», как Альберт сказал своей бабушке. На следующий день в газетах появилось восторженное сообщение о спокойствии Виктории.

Когда королева и Альберт в своей открытой карете возвращались в Букингемский дворец, на улицах уже собиралась толпа лондонцев. Люди снимали шляпы и громко приветствовали их. К экипажу присоединилась кавалькада дам и джентльменов, катавшихся в парке, и сопроводила королеву до дворца. Виктория написала в своем дневнике, что это походило на «триумфальное шествие». Но, оказавшись наконец в своей комнате, она села на кровать – бледная, дрожащая, впервые по-настоящему растерянная. Альберт обнял ее и поцеловал, хваля ее храбрость. Виктория понимала, что была на волосок от смерти, написав: «Наше спасение – подлинное чудо». Позже Альберт показал ей пистолеты, «которые могли бы меня убить». Она закончила молитвой благодарности, а затем уютно свернулась калачиком рядом с Альбертом, стараясь не думать о том, что могло случиться. Но Господь спас королеву, и растущая волна народного сочувствия заглушила любые воспоминания о прошлогодних скандалах с леди Флорой Гастингс и «кризисе в опочивальне».

Тем летом, после покушения, Виктория продолжала появляться на публике, катаясь в открытой карете – несгибаемая и спокойная. Она быстро поняла, что демонстрация хладнокровия на публике – то, что современные лидеры назвали бы отличным «имиджем», – вызовет мощный отклик у ее подданных. Она начала понимать, как ей следует себя вести – не только как женщине и королеве, но и как воплощению самой Британии, умеющей править и вести за собой. Король Леопольд, поспешивший написать ей из Лакена, как только услышал об этом происшествии, заметил: «То, что вы проявили большую стойкость, не вызывает сомнений и произведет весьма сильное и благоприятное впечатление». Теперь Виктория понимала значение символической силы.

В грязном районе Саутуарк полиция обыскивала спальню Эдварда Оксфорда в поисках мотива. Они конфисковали меч, кепку с красными лентами, пули, порох и документы, относящиеся к клубу под названием «Новая Англия». Важной уликой сначала показалась записка, намекавшая, что Оксфорд действовал, получив «некоторые сообщения важного характера из Ганновера». Это вызвало панику среди общественности: не пытался ли опальный дядя Виктории, внушавший всем страх жутким шрамом на лице – бывший герцог Камберлендский, ныне король Ганновера – убить королеву, прежде чем она успеет родить наследника, который займет его место первого в очереди на престол? На серебряных пистолетах, которыми владел Оксфорд, была монограмма ER, которая, как некоторые предполагали, означала Ernestus Rex – Эрнест-король («король Ганновера»). Однако все документы, как выяснилось, были написаны самим Оксфордом – они были просто уловкой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Ссылки

1

1 В то время, как и сейчас, употребление наркотиков рабочим классом вызывало большее беспокойство, чем среди высшего и среднего классов, и оно отвлекало внимание от реальных проблем: долгих часов и обременительных условий труда, в которых находился рабочий класс, не говоря уже об отсутствии защиты для женщин, таких как уход за детьми или декретный отпуск. Женщины были мулами викторианского мира: они рожали детей, заботились о детях, вели домашнее хозяйство и все чаще трудились на фабриках, но у них было мало прав и признания. Почти до самого конца века они оставались законной собственностью мужчин, за которых выходили замуж.

2

Даже широкая общественность заметила, что девушка, которую годами жестко контролировали, теперь радовалась возможности проявить собственную волю. Когда ее мать и Мельбурн сказали ей, что на осмотр Гайд-парка подобает ехать в карете, она решила отправиться туда верхом. Это ее решение послужило вдохновением для баллады:

У меня будет лошадь, я полна решимости на этот счет,

Если будет смотр.

Нет лошади, нет смотра, мой лорд Мельбурн,

Категорически,

Несмотря на маму и вас.

3

В письме к свекрови Каролина рассказывала, что Мельбурн называл ее чопорной, и намекала, что его странные пристрастия развратили ее: «[Он] сказал, что я слишком добродетельна, а затем, забавляясь, принялся посвящать меня в такие вещи, о которых мне и знать не следовало. Отвращение, которое я сначала испытала к порокам мира, о которых я до тех пор даже не слышала, за очень короткое время уступило место общей расплывчатости принципов, которая мало-помалу незаметно для всех вас подорвала те немногие добродетели, коими я обладала» (Леди Каролина к леди Мельбурн, апрель 1810 года, в Дугласе, «Вся позорная истина», 53). Из сорока писем Мельбурна к леди Брэнден лишь в четырех не упоминаются телесные наказания (Зиглер, Мельбурн, 106–107). Он советовал ей чаще пороть детей, а также предлагал этот метод и для ленивой горничной: «Несколько ударов березовыми розгами по обнаженной коже молодой леди производят при очень небольшом усилии очень сильное ощущение».

4

Когда Пиль два года спустя стал премьер-министром, личный секретарь Альберта, Энсон, сообщил ему не только о трех влиятельных женщинах из вигов, которые были готовы покинуть королевский дом, но и о том, что они сделали бы это и в 1840 году. Пиль был поражен: «Если бы королева сказала мне, что эти три дамы, непосредственно связанные с правительством, подали в отставку, я был бы совершенно удовлетворен и учел бы чувства королевы в вопросе их замены». (Зиглер, Мельбурн, 298). Гордость, поспешность и душевная боль помешали тогда разрешить этот вопрос.