Королева Виктория. Женщина, правившая Империей

Виктория приходила в ярость из-за любых нарушений этикета и часто упрекала свою мать, само присутствие которой ее раздражало. Она написала об одном из таких случаев: «Я сказала лорду Мельбурну, что донесла свою точку зрения маме о том, что она приходит в мою комнату без спроса. Сначала она рассердилась. Мне пришлось напомнить ей, кто я». Мельбурну также не удавалось избежать вспышек ее гнева. Одним летним вечером она сказала, что его компания наскучила ей, потому что он был слишком болен, чтобы говорить. Она начала укорять его за храп во время проповедей и за переедание. Она ревновала, когда другие женщины привлекали его внимание за ужином и когда он проводил ночи в популярном салоне в Холланд-хаусе. Она даже как-то спросила его, считает ли он леди Холланд красивее нее. Никто (хмуро выводила она в своем дневнике) не испытывал к нему более сильных чувств, чем она.

Упрямство, которое так великолепно помогало Виктории в ее борьбе с Конроем, теперь, окрыленное властью, выкристаллизовалось в заносчивость. Стокмар сравнивал ее с ее ганноверскими дядями, описывая как «необузданную, словно избалованное дитя». Если она обижалась, то выбрасывала «все без исключения за борт». Она стала ощущать, что человеку в ее положении не следует указывать, что делать или думать, и Стокмар был в отчаянии от того, что Лецен поощряла ее в этом, «как нянечка, которая бьет камень, о который споткнулся ребенок».

Юную королеву окружали потакающие ей доверенные лица и подхалимы. Ее дядя Леопольд всегда советовал ей быть непреклонной, показывать, что, как только она принимает решение, «никакая даже неземная сила не заставит ее изменить его». И без того упрямой молодой женщине мало было нужно для того, чтобы стать еще более непреклонной, особенно когда так много людей не желали ей противоречить. Это станет болезненно очевидно в двух бедствиях последующих нескольких месяцев, когда две ее большие страсти – любовь к лорду Мельбурну и ненависть к Конрою – заставят ее совершить ошеломительные промахи. Она научилась любить и ненавидеть, но еще не научилась править. Виктория была совершенно не готова к тому, что ждало ее впереди.

Глава 9. Скандал во дворце

В руках [Мельбурна] находится молодой и неопытный младенец, чье поведение и мнения обязательно должны полностью подчиняться его взглядам. Я отдаю ему должное, веря, что он хоть как-то осознает свое положение.

– Лорд Абердин принцессе Ливен

Они хотели обращаться со мной как с ребенком, но я покажу им, что я королева Англии.

– Королева Виктория

Когда 30 мая 1839 года лорд Мельбурн и королева Виктория в открытом экипаже подъезжали к модному ипподрому Аскота, в небе не было ни облачка. При их появлении в негромком гуле голосов послышалось шипение. А когда королева вышла на королевский балкон, раздался крик: «Миссис Мельбурн!» Толпа захихикала и повернулась поглазеть, а Виктория густо покраснела. Лорд Мельбурн, вопреки обыкновению, выглядел обеспокоенным. Шипение исходило от двух женщин-тори: герцогини Монроуз и леди Сары Ингестре. Виктория пришла в ярость: «Этих двух отвратительных женщин нужно выпороть!» – сказала она, не подозревая, что Мельбурн мог бы с радостью выполнить ее приказ. Она знала, почему они шипели. Причиной всему была леди Флора Гастингс, подруга ее матери и Джона Конроя, которая в последние месяцы ужасно исхудала. Когда леди Флора вошла в Аскот, собравшиеся громко и неоднократно приветствовали ее. Виктория была уязвлена.

Тридцатидвухлетняя леди Флора, происходившая из влиятельной аристократической семьи тори, пять лет была фрейлиной герцогини Кентской. Виктория решила, что она «мерзкая» шпионка, главным образом потому, что та была близка к Конрою, и сказала лорду Мельбурну быть осторожным. Но однажды вечером за ужином Виктория и Лецен заметили, что у леди Флоры округлился живот. Леди Флора провела Рождество с матерью в Шотландии, и в январе 1839 года ехала обратно с Джоном Конроем в дилижансе – или закрытой карете – без компаньонки. Сразу же после возвращения она обратилась к доктору Джеймсу Кларку, жалуясь на странные боли и спазмы в животе. Он назначил ей таблетки из ревеня и лосьон для растирания живота. Это немного помогло, но, хотя живот леди Флоры больше не увеличивался, он также и не уменьшился. И он был явно округлен.

Воображение королевского двора, особенно фрейлин, разыгралось. Виноват ли Конрой? Второго февраля Виктория заговорила о «неловком деле» с Мельбурном. Он посоветовал ей сохранять молчание, добавив, что врачи часто ошибаются и что его собственное мнение об английских врачах не особенно высоко. Но после того, как она уехала, Мельбурн немедленно вызвал доктора Кларка, который сказал, что, хотя он не может быть уверен без надлежащего обследования, для подозрений есть основания.

Виктория решила, что это подтверждает ее догадку, что леди Флора и Конрой были любовниками. Ранее Мельбурн говорил ей, что, по его мнению, близость леди Флоры к Конрою вызывает ревность у матери Виктории. Были ли эти две женщины соперницами? Наконец, 2 февраля Виктория написала в своем дневнике: «Мы не сомневаемся, что она – говоря простыми словами – понесла! Кларк не может отрицать подозрения; ужасной причиной всего этого является монстр и демон во плоти, чье имя я воздержусь упоминать, но которое является первым словом второй строки этой страницы».

Этим слово было «Джей Си» – Джон Конрой, который был старше леди Флоры на двадцать лет. Виктория испытывала отвращение и быстро перешла от осуждения одной женщины к осуждению всех женщин. Этого, писала она, достаточно, чтобы «питать отвращение к собственному полу, когда его представительницы так плохи. Насколько позорно и отвратительно раболепны и низки женщины! Я не удивляюсь, что мужчины считают наш пол презренным!»

Интрига нарастала с каждым идиотским шагом, который совершал доктор Кларк. Сначала он в течение двух недель следил за леди Флорой, украдкой разглядывая ее живот, пытаясь определить его форму с нескольких ракурсов. Доктор Кларк, который служил военно-морским хирургом во время Наполеоновских войн, а позже был назван «возможно, самым некомпетентным королевским врачом всех времен», казалось, не знал о каких-либо других состояниях, которые могли бы привести к вздутию живота. Его смутила ее способность продолжать работать, ходить и нормально функционировать, чего, сказал он себе, она не могла бы делать, будь она больна. Он пытался осмотреть леди Флору во время ее визитов; она отказывалась (деликатность, которая, как позже говорили другие врачи, лишь добавила ей проблем). Затем он спросил, не состоит ли она в тайном браке. Она с негодованием отрицала это – к тому моменту ее живот уже уменьшился в «заметной степени», как писала она позже своему дяде. Но это не помешало «грубому» доктору Кларку заявить ей, что его убедила «уверенность придворных дам в том, что я тайком вышла замуж». Леди Флора пыталась показать ему, что ее живот уменьшился. Он же настаивал на том, чтобы она во всем призналась, дабы спасти свою репутацию, но она отказалась.

«На что он сказал мне, что ничего, кроме прохождения мною медицинского осмотра, не сможет удовлетворить их и снять клеймо с моего имени. Я обнаружила, что этот вопрос был доведен до сведения королевы, и все это обсуждалось, решалось и вменялось мне в вину, без единого слова, сказанного моей собственной госпоже [герцогине Кентской], ни одного намека на подозрение или получение ее разрешения на то, что они предложили мне подобное… Моя любимая госпожа, которая ни на минуту не сомневалась во мне, сказала им, что знает меня, мои принципы и мою семью слишком хорошо, чтобы выслушивать подобное обвинение. Тем не менее указ был дан».

На следующий день леди Флора согласилась на унизительное и «самое жесткое обследование» другим врачом, сэром Чарльзом Кларком, а также человеком, которого она называла «мой обвинитель», доктором Джеймсом Кларком. Присутствовала также леди Портман. Процедура включала в себя «полное медицинское обследование», которое, по словам леди Флоры, было грубым, продолжительным и болезненным. В итоге ей выдали, по сути, свидетельство о девственности, в котором говорилось, что «нет никаких оснований полагать, что беременность действительно существует или когда-либо существовала».

Тот факт, что при дворе королевы-девственницы посчитали необходимым грубо удостовериться в невинности леди Флоры, был вопиющим нарушением ее достоинства и чести. Когда брат леди Флоры, маркиз Гастингс, услышал об этом, он бросился в Лондон, чтобы выяснить, кто виноват, настоять на возмещении ущерба и защитить честь своей семьи. Он встретился с лордом Мельбурном и открыто заявил Виктории, что она получила плохой совет и должна выяснить, кто положил начало клевете, чтобы его или ее можно было покарать.

Это принудительное обследование было ужасной ошибкой. Виктория отправила исполненную раскаяния записку и навестила «чрезвычайно взволнованную» и больную леди Флору. Это была их первая встреча с тех пор, как закрутилась эта интрига. Королева пообещала, что все можно оставить в прошлом ради ее матери. Флора приняла извинения, но сказала королеве: «Со всем уважением должна заметить, мадам, что я первый, и хочу надеяться, последний, член семьи Гастингс, с которым так обошелся их суверен. Со мной обращались так, как будто я виновна, без суда». Виктория молилась, чтобы все закончилось.

Несколько факторов привели к тому, что это оскорбление вылилось в настоящий скандал, который занимал весь Лондон в течение нескольких месяцев: отказ Мельбурна пресечь слухи или наказать доктора Кларка (что, несомненно, подпитывалось его стойким подозрением, подогреваемым самим доктором Кларком, что леди Флора все еще может быть беременна); увлеченность прессы этой историей; по-прежнему натянутые отношения между Викторией и ее матерью, что осложняло любые попытки общения между ними; желание тори дискредитировать правительство Мельбурна и праведный гнев Гастингсов, стремившихся восстановить честь леди Флоры и выяснить, кто пустил этот слух. Герцогиня, которая очень благоволила леди Флоре, уволила доктора Кларка. Виктория отказалась сделать то же самое.

Это было крайне неловкое дело, и вина за него во многом лежала на Мельбурне. Он продолжал безответственно раздувать слухи, потворствуя неприязни королевы ко всему, что касалось двора ее матери. Гревилл был возмущен: «Невероятно, как Мельбурн мог допустить этот позорный и злонамеренный скандал, который неизбежно подорвет авторитет двора в глазах всего мира, и лишь молодость и неопытность королевы могут оправдать ее участие в нем».

Он был прав. Вся эта история подчеркнула незрелость Виктории. На каком-то этапе Мельбурн предложил выдать леди Флору замуж, чтобы остановить сплетни. Королева язвительно записала в дневнике: «Это меня ужасно рассмешило, ведь у леди Ф. нет ни богатства, ни красоты, ни чего бы то ни было!» Мельбурн тоже рассмеялся – он, по словам Виктории, считал леди Флору самой уродливой женщиной, которую он когда-либо видел. На портретах она вовсе не выглядит уродливой: миниатюрная, умная женщина, с задумчивым взглядом, маленьким круглым ртом и темно-каштановыми волосами. Их общая предвзятость сделала эту пару злобной и неприятной.

Мать леди Флоры решила обратиться к королеве. 7 марта вдовствующая маркиза Гастингс написала решительное письмо Виктории – через герцогиню Кентскую – с просьбой о помощи. Она попросила ее опровергнуть «клевету» действием, призванным показать ее негодование, и закончила: «Особенно от женщины-суверена женщины всех сословий в Великобритании с уверенностью ожидают защиты и (несмотря на разницу в их положении) за сочувствием». Но Виктория не проявила ни малейшего сочувствия; она сочла письмо глупым и вызывающе вернула его своей матери без единого слова. Эта ошибка в суждении положила начало неустанной, злобной и публичной кампании семьи Гастингс по разоблачению королевского двора и требованию [призвать виновных к] ответственности. Вдовствующая маркиза, которая была нездорова и опечалена тем, что случилось с ее дочерью, затем обратилась к лорду Мельбурну с просьбой отстранить доктора Кларка. Мельбурн ответил, что ее требование «совершенно беспрецедентно и недопустимо», и ограничился лишь подтверждением получения письма.

Затем Гастингсы обратились в прессу. 24 марта дядя леди Флоры отправил в издание The Examiner отчет об этом деле, основанный на письме, которое ему прислала племянница; он был опубликован полностью. Леди Флора возлагала вину на фрейлин-вигов, а также «некую иностранку, чья ненависть к герцогине не является секретом». Письмо к ее дяде датировано 8 марта 1839 года, и в нем леди Флора многозначительно восхваляла герцогиню Кентскую:

«Я совершенно уверена, что королева не понимает, во что ее предательски втянули. Она старалась показать мне свое сожаление своей вежливостью и выразила его красиво, со слезами на глазах. Герцогиня была безупречна. Мать не была бы добрее, и она восприняла оскорбление как личное, поскольку оно было направлено на человека, приставленного ей служить и преданного ей, – как оно и было. Она немедленно уволила сэра Джеймса Кларка и отказалась принимать леди Портман, и в течение многих дней не появлялась сама и и не позволяла мне появляться за столом королевы».

Она завершила письмо словами: «Я краснею от того, что мне приходится отправлять вам настолько отвратительное письмо, но я хочу, чтобы вы знали правду, всю правду и ничего, кроме правды – и вы вправе рассказывать ее повсюду». Пресса взорвалась. Проблема была также политической: королева и ее премьер-министр были вигами, а леди Флора – тори. Паранойя тори подпитывалась этим, и многие виги считали, что этот скандал использовался в качестве политического рычага, чтобы бросить тень на незамужнюю королеву и ее дам, а также на премьер-министра. Тем временем леди Флора чахла.

Виктория была слишком склонна действовать по принципу «свои – чужие», чтобы проявить снисхождение к семье Гастингс. Когда старая вдовствующая маркиза передала всю свою переписку с лордом Мельбурном в Morning Post, Виктория назвала ее «злой глупой старухой». Она перестала читать газеты и заявила, что редакторов следует повесить вместе с семьей Гастингс. Она не осознавала всей серьезности своей ошибки и того, насколько она скомпрометирована своей близостью к Мельбурну. Тори, на фоне скандала с Гастингсами, сплотились, а власть Мельбурна ослабевала.

Виктория покачала головой. Перед ней сидел член парламента от партии тори Роберт Пиль – человек, которого она всегда считала холодным и неприятным. Тремя днями ранее, 6 мая, политической карьере лорда Мельбурна был нанесен серьезный удар. Его правительство выиграло с перевесом всего в пять голосов в голосовании по законопроекту, который бы ввел в действие антирабовладельческое законодательство в торговле сахаром на Ямайке. Столь небольшой перевес свидетельствовал о слабости его руководства. С этого момента стало ясно, что Пиль становится очевидным кандидатом на должность премьер-министра – и что он не имел полной поддержки своей королевы. «Нет, – сказала она, – я не буду отстранять ни одну из придворных дам-вигов просто потому, что вы теперь премьер-министр».

Виктория, потрясенная потерей Мельбурна, несколько дней безудержно плакала. «Состояние агонии, горя и отчаяния, в которое это меня ввергло, скорее легче вообразить, чем описать! Все мое счастье исчезло! Та счастливая спокойная жизнь разрушена, этот самый дорогой и добрый лорд Мельбурн больше не мой министр… Я много рыдала и плакала; могла только надеть халат». Седьмого мая она, пытаясь совладать с собой, стояла возле Голубой комнаты, где Мельбурн ожидал, чтобы сообщить ей, что должен уйти в отставку:

Прошло несколько минут, прежде чем я смогла набраться смелости, чтобы войти, – и когда я это сделала, мне казалось, что мое сердце разобьется. Он стоял возле окна. Я взяла его добрую, дорогую мне руку, всхлипнула, сжала ее обеими руками и, глядя на него, прорыдала: «Вы не оставите меня»… Он посмотрел на меня так по-доброму, с такой жалостью и привязанностью, и едва мог произнести сквозь слезы таким трогательным голосом: «О! нет».

В тот же день Мельбурн предложил Виктории нанести визит Веллингтону и Пилю, добавив, что она должна доверять им, но быть осторожной. Он закончил свою записку, что было особенно важно, словами: «Вашему Величеству лучше выразить надежду, что никто из двора Вашего Величества, кроме тех, кто занимается политикой, не может быть удален. Думаю, вы можете попросить его об этом». Виктория забрала у него документ и вновь заплакала, горестно всхлипывая. Она долго держала его за руку, «поскольку чувствовала, что пока я делаю это, он не сможет меня оставить». Мельбурн осознавал сложность положения Виктории. В тот день он отклонил три ее приглашения на ужин, сказав, что им было бы неуместно встречаться во время таких деликатных переговоров с его политическим оппонентом.

Виктория была убита горем. Ее отчаянные слова выявили зияющую рану подростка, разлученного с человеком, которого она любила. Когда он ушел, Виктория села писать ему, слезы затуманивали ее взгляд:

«Королева осмеливается высказать одно желание, которое, как ей кажется, возможно: если бы завтра днем она прокатилась верхом, ей, возможно, удалось бы мельком увидеть лорда Мельбурна в парке; если бы он знал, куда она направляется, она могла бы встретить его, как когда-то встречала лорда Англси и других знакомых. И это было бы таким утешением; ведь в этом едва ли есть какая-либо опасность – я могу встретить кого угодно; лорд Мельбурн, возможно, сочтет это ребячеством, но королева действительно столь обеспокоена, что это может случиться; и она вынесла бы все свои испытания гораздо легче, если могла бы иногда просто увидеть лицо друга».

Тем вечером она не могла есть и проплакала до девяти часов. Виктория лишилась отца, когда ей было восемь месяцев, а теперь, в девятнадцать лет, потеряла центральную фигуру отца в своей жизни – человека, который поддержал ее против Конроя и ее матери и заставил ее впервые почувствовать себя любимой и очаровательной. Ее брат и сестра были в Европе, и рядом не было сверстников. Это была мучительная утрата.

Когда Виктория проснулась, она снова заплакала. Мельбурн предупредил ее, чтобы она не проявляла презрения к тори, особенно к Пилю, который несмотря на свою сдержанность и застенчивость был прекрасным политиком, но их встречи не прошли гладко. Она жаловалась: «Королеве не нравилась его манера после… – о! насколько она отличалась, как ужасно отличалась от этой откровенной, открытой, естественной и самой доброй, теплой манеры общения лорда Мельбурна». Когда Пиль впервые попросил ее отстранить некоторых фрейлин, которые были связаны с вигами, она сказала, что сменит только мужчин-придворных из числа членов парламента. Затем она закрыла дверь и заплакала. Лецен пришла утешить ее.

Во второй беседе с Пилем 9 мая Виктория была сильнее и непреклоннее. Она убедила себя, что заявление Пиля было возмутительным, и решила, что должна быть верна своим дамам, как они были преданы ей во время скандала с леди Флорой Гастингс. Виктория говорила спокойно: «Я сказала, что не могу лишиться ни одной из своих дам и никогда не представляла себе подобного. Он спросил, хочу ли я оставить их всех».

«Всех», – сказала я.

«Правительницу гардеробной и камер-фрейлин?»

Я ответила: «Всех».

Виктория утверждала, что никогда не говорила о политике со своими придворными дамами, и к тому же у них было много родственников-тори. Она отклонила предложение Пиля заменить только старших дам, в том числе правительницу гардеробной, утверждая, что этого никогда раньше не делалось. Может ли быть правильным, что ее помощниц вырывают из ее рук просто потому, что сменилось правительство? Ее дам вряд ли можно назвать политиками. Она неоднократно говорила, что раньше такого не случалось ни с одной королевой. Пиль настаивал, что все было иначе, потому что она была царствующей королевой. Он был прав – с 1714 года не было женщины-суверена, – но с тех пор ни одну королеву не просили сделать то же самое.

После того, как Пиль ушел, бледный и подавленный, королева триумфально написала лорду Мельбурну:

«[Пиль] вел себя очень дурно и настаивал на том, чтобы я отказалась от своих дам, на что я ответила, что никогда не соглашусь, и я никогда не видела человека, который был бы так напуган. Я была спокойна, но очень решительна, и я думаю, что вы были бы рады увидеть мое самообладание и большую твердость. Королева Англии не поддастся на такие уловки. Будьте готовы к тому, что скоро вы понадобитесь».

Затем Пиль прямо сказал Виктории, что если она не согласится убрать некоторых из своих дам, которые были замужем за его самыми яростными противниками, он не сможет сформировать правительство. Виктория, обрадованная перспективой возвращения лорда Мельбурна, сказала Пилю, что она уже приняла решение и в ближайшие часы или утром сообщит ему свой окончательный вердикт. Она взволнованно набросала письмо, в котором говорилось, что Пиль признал свою слабость, и умоляла Мельбурна немедленно приехать.

Министры Мельбурна несколько часов обсуждали, как поступить. Именно письма Виктории побудили их вернуться в правительство, чтобы защитить честь королевы: «Не бойтесь, я была спокойной и собранной, – написала она. – Они хотели лишить меня моих дам, и я полагаю, что они потом лишат меня моих фрейлин и горничных. Они хотели обращаться со мной как с ребенком, но я покажу им, что я королева Англии». Если оставить в стороне рыцарство, ее поведение было неподобающим. Оппозиция не должна была советовать королеве, как лучше всего бросить вызов новому премьер-министру.

10 мая Пиль подал в отставку. В холодного тона письме он заверил Ее Величество, что он польщен тем, что она вообще рассматривала его кандидатуру на пост премьер-министра. Общественность была возмущена. Виктория же была в восторге. Той ночью она танцевала до 3:15 утра на государственном балу, который она устроила для царевича Александра, сына царя Николая I, которого она описала как «дорогого восхитительного молодого человека». После того, как он кружил ее по паркету, она произнесла: «Я действительно очень влюблена в великого князя. Я никогда не получала большего удовольствия». Он сжал ее руку на прощание и поцеловал в щеку «очень тепло и ласково». Она сказала Мельбурну: «Такой юной особе, как я, иногда нужно иметь в окружении молодых людей, с которыми можно посмеяться». Герцог-тори Веллингтон и Пиль, однако, были «очень сильно подавлены».

С Мельбурном вновь у руля в мире Виктории все снова было в порядке. Но на королевский двор была брошена тень, и она не смогла избавиться от чувства уныния. Мельбурн должен был помочь ей понять, что Пиль хотел, чтобы ушли только те из ее дам, которые были замужем за членами парламента от партии тори. Вскоре Виктория попросила Мельбурна помочь ей найти женщину-тори, которую можно было бы плавно ввести в ее двор[4]. В течение оставшейся части ее правления Викторию просили сменить только правительницу гардеробной, ее самую высокопоставленную леди. Однако ее пристрастие оставалось очевидным. Она была вигом, как и ее родители, и хотела, чтобы премьер-министром всегда оставался виг. Когда толпы возле дворца освистывали Мельбурна, королева пришла в ярость: «Тори способны на любое злодеяние».

В последние годы жизни Виктория призналась, что допустила грубую ошибку во время так называемого кризиса в опочивальне: «Да, я очень горячилась в этом вопросе, и мои дамы тоже, поскольку я была так воспитана при лорде Мельбурне. Но я была очень молода, всего лишь двадцать лет, и больше никогда не поступила бы так снова – да! Это была ошибка». Было поразительно осознавать, что королева фактически отправила премьер-министра в отставку.

К апрелю леди Флора Гастингс стала очень слаба. Кампания семьи Гастингс была успешной; общественное сочувствие было явно на стороне леди Флоры, которая продолжала появляться на публике, чтобы люди не думали, что она беременна. Огорченная герцогиня Кентская была убеждена, что леди Флора умрет, но даже в июне Виктория по-прежнему называла состояние Флоры «желчным приступом». Продолжающиеся нападки ужесточили ее отношение к леди Флоре, и она возмущалась, по ее словам, тем, что ей «так много приходится выносить из-за такой женщины». Советы лорда Мельбурна оставались незрелыми и лишенными такта. В начале апреля, когда Виктория решила, что Флора была «чрезмерно груба», Мельбурн просто посоветовал ей держаться на расстоянии. На следующий день они поделились слухами, которые они оба слышали: будто леди Флора уже родила ребенка. Ее мать, леди Гастингс, была обвинена в том, что не обнаружила округлившийся живот и настояла на том, чтобы дочь осталась в Шотландии. Она сказала лорду Мельбурну, что если леди Флора уедет, то будет лучше, если она останется вдали от Лондона. Лорд Мельбурн сообщил ей, что это выставит королеву в нехорошем свете. Виктория не проявляла ни малейших признаков каких-либо сомнений в своем дневнике, где писала о наглости, дерзости и все еще округлых формах леди Флоры. Ее записи показывают тревожное отсутствие раскаяния по отношению к леди Флоре и полную неосведомленность о том, какие испытания переносила больная женщина. Герцогиня Кентская неоднократно пыталась убедить дочь поговорить с леди Флорой или, по крайней мере, написать ей, но Виктория была неумолима. Она ссылалась на дерзость семьи Гастингс и на оскорбительность их решения публично озвучить спор. Лорд Мельбурн, как обычно, утверждал, что семья Гастингс была неправа, и призывал ее напомнить им о приличиях. Виктория не понимала ни что она натворила, ни что она не смогла предотвратить. Леди Флора считала, что ей не хватает сочувствия: «Ей не приходит в голову посочувствовать другому».