Королева Виктория. Женщина, правившая Империей

Но когда Виктория, наконец, снова пошла навестить леди Флору в конце июня, одна, она была глубоко смущена:

Я нашла бедную леди Флору, растянувшуюся на диване, худую до предела, какой может быть живой человек; буквально скелет, но с телом, сильно распухшим, словно у беременной; у нее был ищущий взгляд, как у умирающего; голос был привычный, а руки обладали значительной силой; она была дружелюбна, говорила, что чувствует себя вполне удобно, и была очень благодарна за все, что я для нее сделала, и сказала, что была рада видеть, как я хорошо выгляжу. Я сказала ей, что надеюсь увидеть ее снова, когда ей станет лучше – на что она сжала мою руку так, будто хотела сказать: “Я больше не увижу вас”».

Виктория быстро ушла. Она начала молиться, чтобы леди Флора вдруг поправилась, и вскоре это стало единственным, о чем она могла думать и говорить. Ей начали сниться кошмары о прекрасной аристократке с блуждающим взглядом.

Флора Гастингс умерла до восхода солнца 5 июля 1839 года. Лецен сообщила об этом Виктории вскоре после того, как та проснулась. Она умерла тихо, «и лишь слегка подняла руки и сделала один вдох». Леди Флора изъявила свое последнее желание, находясь в окружении рыдающей семьи: чтобы было проведено вскрытие ее тела, которое, наконец, полностью докажет ее невиновность. При дворе все еще бурлили слухи о мертворожденном ребенке. Даже утром в день ее смерти один из протестующих написал на плакате, что леди Флора умерла от неудачного аборта. Но отчет о вскрытии, которого Виктория с тревогой ждала весь день, показал, что у леди Флоры была сильно увеличена печень, которая давила ей на живот. Также сообщалось, что «матка и придатки представляли собой обычные проявления здорового девственного состояния». Даже после смерти ее целомудрие подвергали сомнению.

Эта новость вызвала новую вспышку общественного гнева. Викторию и Мельбурна освистывали на публике, не снимали шляпы в знак неуважения, когда карета королевы проезжала мимо, а тост за монраха произносился в тишине под тихий шепот о якобы совершенном убийстве. Мать Виктории сказала ей, что та не знает «своей страны», и в этом случае она была права. Королева не думала о своих подданных. Впервые в жизни она была частью клики, и эта клика была влиятельной; а притяжение скандала, мести и злобных сплетен оказалось слишком сильным. Особенно когда речь шла о сексуальности другой женщины, которую она считала врагом из-за ее дружбы с Конроем. Это был пример того, что сегодня мы могли бы назвать «слатшеймингом». И Виктория была влюблена в подстрекателя, который к тому же был ее премьер-министром. Это опьяняло, и Виктория была слишком молода, чтобы понимать последствия. Этот эпизод долгое время будет считаться позорным: теперь в дневнике Виктории (под редакцией ее дочери принцессы Беатрисы) нет никаких упоминаний о болезни или смерти леди Флоры, а большинство многочисленных писем Виктории о леди Флоре Гастингс было позже уничтожено по приказу ее старшего сына, короля Эдуарда VII. Он и редактор были шокированы, обнаружив «не по годам глубокие познания» Виктории.

Гроб с телом Флоры Гастингс вывезли из дворца глубокой ночью в надежде избежать протестов. Мрачная процессия медленно двигалась к Ист-Энду, пока на рассвете не досигла пристани Брансуик, Блэкуолл. Здесь тело должны были погрузить на пароход Royal William, который доставит ее обратно в Шотландию – на землю ее предков. Толпы собрались, чтобы почтить память женщины, обиженной королевским двором. Один мужчина крикнул: «Вот жертва, а где убийца?», а другой тряс палкой в сторону кареты королевы, крича: «Какая польза от позолоченной мишуры [Виктории], если она убила ее?» В королевскую карету было брошено несколько камней, несмотря на усиленное полицейское сопровождение на пути от дворца до доков.

Прогуливаясь по дворцовым садам на следующий день после смерти леди Флоры, Виктория вдруг почувствовала непреодолимое желание кататься по зеленой траве снова и снова, покуда у нее не закружится голова – словно так она могла бы забыть о своем позоре. Ее имя редко упоминалось в прессе, но часто напрямую обвиняли в смерти леди Флоры. Некоторые репортеры прямо обвиняли двор в убийстве. Виктория часто настаивала на том, что не испытывает раскаяния, но ее собственная роль глубоко беспокоила ее: «Я не могу представить, что мной овладело». Она поклялась больше никогда не делать поспешных выводов, основываясь на том, как люди выглядят. Виктория знала, что ее корона была запятнана.

Убеждение Виктории в том, что леди Флора была коварной и хитрой, было неверным. Леди Флора отличалась гордостью, глубокой верой и чуткостью. В течение долгих месяцев мучений она старалась простить тех, кто причинял ей боль. Она говорила, что не позволит себе опуститься до ненависти: «Я чувствую, что это испытание было послано в любви, оно сблизило меня с Богом, избавило от некоторых мирских чувств и способствовало глубокому духовному поиску». Когда 20 июня, лежа в постели, она приняла свое последнее причастие, епископ Лондона спросил ее, простила ли она своих врагов. Она ответила, что простила и не держит на них зла. Герцогиня Кентская, которая стояла рядом с ней на коленях, заплакала. Выходя из комнаты, она взяла за руку сестру леди Флоры Софию и спросила: «Простите моего бедного ребенка?»

Некоторые утверждали, что леди Флора умерла из-за разбитого сердца. 20 июля 1839 года ее тело было захоронено в склепе древней церкви в Эйршире, окруженном скалистыми горами Южной Шотландии. «Вся церемония, – писал репортер из The Times, – была крайне внушительной». На ее похороны пришли несколько тысяч человек; она стала мученицей, особенно в глазах тори. «Ее память увековечена в сердцах благородного народа, исполненных сочувствия и любви», – писал Корсар, добавляя, что если английский двор не изменится, – «не может быть безопасности для жизни, для счастья или для репутации королевы Англии».

Для Виктории это лето было мрачным. Она была одинока, капризна и раздражительна, и чувствовала себя толстой. После того, как ее решения были оспорены так публично, она стала особенно болезненно реагировать на любые вызовы ее власти. Если она подозревала, что кто-то из ее министров не консультировался с ней по какому-либо вопросу, она писала испещренные подчеркиваниями, гневные, нудно долгие письма, требуя объяснений. Гарриет Мартино отмечала, что несчастье Виктории мог увидеть каждый. Писательница винила Мельбурна:

«Когда она взошла на престол, я была приятно удивлена ее внешностью. Верхняя часть ее лица была действительно красивой, и весь ее облик излучал наивность и спокойствие, вселяя надежду. К концу года перемена была печальной. Выражение ее лица полностью изменилось. Оно стало дерзким и недовольным. Теперь принято считать, что это был наименее счастливый период ее жизни. Освободившись от полезных ограничений юности, избалованная льстивым вниманием ликующих вигов, которые никого к ней не подпускали, введенная в заблуждение лордом Мельбурном и еще не нашедшая своего дома, она уже не была той юной девочкой, что раньше».

Казалось, этой истории не будет конца: брат леди Флоры опубликовал обличительную переписку, а доктор Кларк обнародовал отчет о проведенном им обследовании. Тем не менее тьма, окружавшая королеву, рассеялась внезапно и эффектно – уже на следующий день после того, как доктор Кларк опубликовал аргументы в свою защиту. Виктория проснулась в подавленном состоянии, с ужасной головной болью и воспаленнными глазами, и обнаружила, что кто-то забросал ее гардеробную камнями, разбив стекла вдребезги. Это был таинственный, но подходящий случаю знак того, что ее ожидало. В то утро, когда она ходила на цыпочках вокруг осколков, страдающий от разлития желчи принц Альберт сошел с корабля на британскую землю и начал свое путешествие по суше, чтобы увидеть ее. С того момента, как он вышел из своей кареты во дворе Виндзорского замка, все было по-другому. Виктория всегда будет помнить 10 октября 1839 года. В тот день ее сердце разбилось вдребезги.

Часть 3. Альберт: человек, которого некоторые называли королем

Глава 10. Влюбленная амазонка

Я сказала Альберту, что он пришел, как ангел света, чтобы спасти меня… ибо я одна не могла бы сдерживать себя. Я была молода и своенравна.

– Королева Виктория

Королева Виктория, даже когда была сильно влюблена в принца Альберта, всегда обращалась к нему точно так же, как если бы он был маленьким мальчиком трех лет, а она его гувернанткой.

– Джордж Бернард Шоу

Виктория стояла на вершине устланной красным ковром лестницы Виндзорского замка и пристально смотрела вниз на своего кузена Альберта. Он поднимался по каменным ступеням со своим братом Эрнестом мимо статуи Георга IV и рыцарских доспехов, чтобы поприветствовать молодую королеву. Был ранний вечер 10 октября 1839 года, и они оба только что прибыли после ночного путешествия под дождем на корабле с континента в Дувр. Виктория внимательно разглядывала Альберта в мерцающем свете: хотя он и был слаб и все еще страдал от морской болезни, он выглядел великолепно. За три года с их последней встречи он заметно возмужал: широкая грудь, мускулистые бедра, лицо с идеальными пропорциями. Королева, внезапно смутившись, протянула ему руку.

Она была очарована. В ту ночь Виктория написала в своем дневнике: «С большим волнением я наблюдала за Альбертом – он прекрасен». На следующий день она более подробно рассказала о притягательности его физических качеств: он был «чрезвычайно хорош собой» с «такими выразительными глазами, изящным носом и таким очаровательным ртом с деликатными усиками и тонкими, почти незаметными бакенбардами; прекрасная фигура – широкие плечи и стройная талия». Это было влечение, которому она была бессильна противостоять. При взгляде на него внутри у нее все сжималось: «Я должна крепко держать свое сердце». Всего через четыре дня она полностью ослабила эту хватку.

Альберт провел путешествие в подготовке к трудному разговору. Гордый немецкий принц решил сообщить «кузине Виктории», что он не собирается годами топтаться на одном месте, покуда она раздумывает, выходить ли за него замуж. Он устал находиться в подвешенном состоянии и не желал, чтобы ему диктовали условия. Виктория хотела, чтобы братья приехали несколькими днями ранее, но Альберт сказал Эрнесту, что хочет заставить ее подождать. Он был хорошо осведомлен о ее сомнениях. Отец Альберта предупреждал его, что она «королева-амазонка», решительная и властная, при дворе которой царил хаос. Альберт считал, что у нее есть склонность к гедонизму – она любила вечеринки и спать допоздна. Это была любопытная пара: мальчик, который счастливо бродил по лесу вокруг своей летней резиденции, Розенау, ища камни, раковины и листья, чтобы пополнить свою естественно-научную коллекцию; и девочка, которая жаловалась, что ненавидит ходить пешком, потому что в ее изящные ботинки попадали камни, но с радостью танцевала, покуда подошвы ее туфель не становились тонкими, как бумага. Пока серые волны одна за другой ударялись о нос его корабля, плывущего через Ла-Манш, Альберт репетировал реплики для разговора, которого он боялся. Как сказать молодой королеве, что не готов ждать ее одолжения?

Виктория очень опасалась брака. После удушающего детства она наконец-то стала свободной – наконец-то смогла делать то, что хотела. Она не помнила своих родителей вместе и никогда не была свидетелем крепкого, счастливого брака – за исключением брака ее дяди Леопольда и его второй жены Луизы, которая была ей как сестра. Она знала, что большинство ее дядей были неверны своим женам и недобры к ним. Зачем ей спешить идти на такой риск? Большинство девушек двадцати лет, возможно, и были замужем или обручены, но, как она написала через год после того, как стала королевой, она хотела «наслаждаться еще два или три года» своей «настоящей молодой девичьей жизнью» прежде, чем погружаться в «обязанности и заботы жены». Она также беспокоилась о своей нагрузке, которая «в случае брака стала бы еще более утомительной». Кроме того, стране она нравилась такой, какой она была, – молодая королева, которая правит самостоятельно. Вся эта тема, как она заявляла, была ей «противна».

Что касается Альберта, то он был молод и болезнен, его английский был плохим и ему не хватало утонченности. Их последний визит в 1836 году был скучным; Эрнест уехал, думая, что это он – тот, кому благоволит Виктория. Тем не менее они поддерживали переписку. Альберт прислал ей письмо, в котором поздравлял ее с тем, что она стала «королевой самой могущественной страны Европы». В нем он спрашивал: «Могу ли я попросить вас иногда думать также о своих кузенах в Бонне и продолжать оказывать им ту же милость, которую вы оказывали им до сих пор. Будьте уверены, что наши мысли всегда с вами». Виктория также поручила Стокмару сопровождать Альберта в путешествии по Италии, чтобы расширить его образование. Это был большой успех – любознательный Альберт был в восторге от «неисчерпаемого источника знаний», хотя ему не нравились пейзажи и климат (в этом смысле его вкусы были противоположны вкусам Виктории; она гораздо больше предпочитала рисовать пейзажи, чем рыскать по музеям).

Виктория также была романтичной натурой и не хотела, чтобы любовь была по плану или по расчету. Она хотела, чтобы она ворвалась в ее жизнь с огромной, непреодолимой силой. Как это могло случиться с ее бледным, серьезным двоюродным братом? В июле 1839 года, за несколько месяцев до их октябрьской встречи, Виктория попыталась помешать Альберту приехать в гости. Она умоляла Леопольда не обнадеживать ее двоюродного брата: «Потому что, помимо моей юности и моего большого отвращения к изменению моего нынешнего положения, в стране никто не ждет подобного события». Если бы ее брак был поспешным, это «могло бы вызвать недовольство». На бумаге ее кузен выглядел прекрасно, но, как она разумно отмечала, у нее «может не быть к нему чувства, которое необходимо для обеспечения счастья». Она попросила Леопольда отменить визит и совершенно ясно дать понять Альберту, что ни о какой «помолвке» речь не идет. Все признаки указывали на разочарование. В письме к теряющему терпение Альберту она даже намекнула, что влюбилась в другого высокородного гостя с континента: «У нас здесь уже некоторое время находится русский великий князь. Он мне очень понравился».

Виктория не испытывала недостатка в женихах. Она была могущественной, жизнерадостной и юной. Американские газеты тиражировали слухи о том, что президент Мартин Ван Бюрен, в то время пятидесятичетырехлетний вдовец, «всерьез подумывает сделать ей предложение». Издание The Daily Advertiser не видело «никаких причин, почему ему не стоит сделать ей предложение или почему у него может не быть таких же шансов, как у всех этих болтливых европейских принцев и королей». Одного за другим ей прочили женихов – и из Старого, и из Нового Света, достойных, казалось бы, руки «английской розы», – но ни один из них не тронул ее сердца.

И, как это уже бывало, Виктория снова прислушивалась к одному мнению – лорда Мельбурна. Он предостерегал ее от брака с Альбертом по трем причинам: он был немцем, двоюродным братом и Кобургом. Учитывая, что его потенциальная теща также приходилась ему тетей, разве не могло случиться так, что Альберт встанет на ее сторону? (Виктория, убежденная в преданности Альберта, «уверила его, что не стоит ни в малейшей степени тревожиться на сей счет».) Однако главным доводом Мельбурна было то, что этот брак не был «НЕОБХОДИМ». В этом они были согласны. Не последнюю роль в позиции Мельбурна играл и некоторый личный интерес – он не хотел, чтобы их уютное общение нарушилось. Виктория же, со своей стороны, призналась лорду Мельбурну, что надеется, что он не женится снова, несмотря на настойчивые уговоры его сестры.

Больше всего своенравная Виктория была обеспокоена тем, что брак будет означать, что она больше не будет главной; что, став женой, она не сможет быть такой же решительной и контролирующей королевой, как ей нравится. В апреле 1839 года, в разгар скандала с леди Флорой Гастингс, она обсуждала с лордом Мельбурном, как можно было бы удалить ее мать из дворцов, в которых жила Виктория. Одной из возможностей был брак, хотя Виктория называла это «шокирующей альтернативой» своей нынешней жизни. Она призналась, что привыкла поступать по-своему и из десяти случаев может только в одном согласиться с кем-либо. Мельбурн, возможно, неосмотрительно заметил: «О! Но вы все равно добились бы своего». Так в сознании Виктории и сформировалась модель брака: ее власть остается неизменной; ее будущий муж, таким образом, должен будет стать, по сути, традиционной супругой. Она будет править, а он будет следовать за ней.

Альберту это надоело. Его дядя Леопольд предупредил его о нерешительности Виктории и увеличил срок ожидания с двух до четырех лет. Альберт воспринял это как отказ и приготовился сказать ей, что не будет сидеть сложа руки. Впрочем, она сразу его не впечатлила. «Кузина Виктория всегда дружелюбна с нами, – написал он, когда они впервые встретились в подростковом возрасте. – Она вовсе не красива, хотя и чрезвычайно добра и умна». На протяжении всей жизни ему внушали, что эта знаменитая родственница – его судьба, но теперь, когда им обоим было по двадцать лет, он беспокоился, что скоро будет выглядеть глупо: «Если после трех лет ожидания я обнаружу, что королева больше не желает брака, это поставит меня в нелепое положение и в определенной степени разрушит все мои будущие перспективы». Его будущее зависело от капризов молодой королевы. Он вошел в Виндзорский замок, испытывая тошноту и усталость, и посмотрел на маленькую фигурку, возвышавшуюся над ним на лестнице, – самую могущественную женщину в мире.

13 октября Виктория сказала лорду Мельбурну, что ее мнение о браке изменилось. Последние три дня она провела в состоянии волнения, строча в своем дневнике, слушая симфонии Гайдна и украдкой поглядывая на Альберта, покуда его борзая крала еду с ее вилки. Альберт был таким «любезным и добродушным», – сказала она лорду Мельбурну, сознавая собственный дурной характер и признавая теперь «ценность красоты». Когда она сообщила ему о своих намерениях, премьер-министр посоветовал ей подумать об этом в течение недели. Но на следующий день она сказала ему, что приняла решение. Добрый Мельбурн сменил тактику и заверил ее, что так ей будет гораздо легче, «ибо женщина не может быть в одиночестве, независимо от своего положения». На протяжении всей жизни Виктории это послание будет повторяться: женщины не могут и не должны править в одиночку. «Спасибо, – сказала покрасневшая Виктория, – за то, что вы ведете себя так по-отечески».

Теперь началась мучительная часть. Как правящей королеве, Виктории, согласно обычаю, полагалось самой сделать ему предложение. По сути, это означало что она должна сообщить ему о своем решении, но выросшей в тепличных условиях молодой женщине, у которой не было отца и которая не доверяла своей матери, эта перспектива казалась пугающей. Они с Альбертом никогда не обсуждали ничего похожего на любовь или брак; ее желудок сжимался каждый раз, когда она думала об этом. В тот вечер, к ее радости, Альберт сжал ее руку, желая спокойной ночи. Это было обнадеживающе.

Наконец, во вторник, 15 октября, в двенадцать тридцать, Виктория послала за ним, когда Альберт был на охоте. Он вошел в свою комнату и увидел записку, лежащую на его туалетном столике. Через полчаса он пришел к ней. Виктория попросила его сесть, а потом попыталась завести непринужденную беседу. Она слегка дрожала и говорила слишком быстро:

«Я сказала ему, что он, должно быть, догадывается, зачем я хотела, чтобы он пришел, и что я была бы безмерно счастлива, если бы он согласился на то, чего я желаю (а именно – жениться на мне); мы обнимали друг друга снова и снова, и он был таким добрым, таким нежным. О! Чувствовать, что я была и остаюсь любима таким ангелом, как Альберт, было слишком большим наслаждением, чтобы описать это! Он совершенство; совершенство во всех отношениях – в красоте – во всем!»

Альберт мгновенно согласился. Виктория сказала ему, что недостойна его, подняла его «дорогую руку» и несколько раз поцеловала его, прежде чем позвать его брата Эрнеста. Затем, показательно, Альберт пошел выразить уважение Лецен – женщине, которую Виктория действительно считала своей матерью. Записи в дневнике Виктории в тот день и несколько последующих поражают своей неудержимой радостью. Как будто она случайно наткнулась на возможность счастья с неподдельным удивлением: как слепая женщина, наткнувшаяся на мраморную статую, не в силах перестать ее ласкать. Позже в тот же день Виктория написала своему дяде Леопольду:

«Он кажется совершенством, и я думаю, что впереди меня ждет очень большое счастье. Я люблю его БОЛЬШЕ, чем могу выразить словами, и сделаю все, что в моих силах, чтобы сделать его жертву (ибо, на мой взгляд, это именно она) насколько смогу малой. Кажется, он обладает отличным чувством такта – крайне необходимая вещь в его положении. Эти последние несколько дней прошли для меня словно во сне, и я так ошеломлена всем этим, что едва могу писать; но я чувствую себя очень счастливой».

Почти месяц Виктория держала все в секрете от матери. В своей спорной биографии королевы, опубликованной в 1840 году, Агнес Стрикленд писала, что помолвка была «санкционирована» герцогиней Кентской. Виктория уверенно вывела на полях: «Никогда. Герцогиня Кентская ничего не знала об этом, пока королева не рассказала ей за несколько дней до отъезда принца». Виктория не доверяла своей матери и убедила Альберта, что герцогиня станет сплетничать и создавать неприятности. Герцогиня явно подозревала, что что-то происходит: дважды она врывалась в комнату Виктории, не постучавшись, когда знала, что та с Альбертом, что Виктория считала крайне неблагоразумным. Наконец, 9 ноября королева вызвала мать в свои покои. Герцогиня Кентская обняла Викторию и заплакала. Она понимала, что дочь не просила ее благословения, но все равно сказала, что даст его. Затем в комнату вошел Альберт, обнял Викторию и стоял, держа ее за руку. Взволнованная герцогиня сказала, что они такие молодые, на что Виктория ответила, что Альберт такой надежный, – и поклялась, что никогда не будет вмешиваться в их брак. Она также, несколько неуместно, восторгалась другими мужчинами, которые хотели жениться на Виктории.

Радость герцогини несколько померкла, когда она вернулась в свою комнату. Она не могла уснуть, зная, что Виктория так долго ждала, чтобы рассказать ей [о помолвке]. Она беспокоилась о том, кто узнал об этом раньше нее, и задавалась вопросом, не решила ли пара пожениться слишком быстро. Она волновалась о том, где она будет жить, и написала Виктории несколько писем на эту тему, от которых ее дочь отмахнулась как от досадной помехи. Ее мать, сказала она, была «великой чумой».

Но в уютном мирке двух влюбленных все было озарено солнцем. Альберт был в восторге от предложения королевы и ее непосредственности. Он написал своей бабушке:

«Королева призвала меня одного в свою комнату несколько дней назад и в искреннем порыве любви и привязанности призналась мне, что я завоевал ее сердце и [что это] сделало бы ее невероятно счастливой, если я бы согласился на жертву, разделив с ней свою жизнь, поскольку она сама рассматривает это как жертву. Единственное, что ее беспокоило, это то, что она не считала себя достойной меня. Радостная откровенность, с которой она сказала мне это, совершенно меня очаровала, и я был очень тронут этим. Она по-настоящему добра и любезна, и я твердо уверен, что небеса не отдали меня в злые руки и что мы будем счастливы вместе».

Страсть Виктории стремительно сблизила их, а Альберт, хотя более сдержанный, вскоре ответил ей взаимностью. Они вели себя как безумно влюбленные. Он брал ее руки в свои, грел их, удивляясь, насколько они маленькие. Он сидел рядом с ней, когда она работала, и промакивал чернила, когда она просила. Виктория подкрадывалась к нему сзади, целовала его лоб и догоняла его, когда он уходил, чтобы украсть еще один поцелуй. Альберт обладал рассудительным, прагматичным умом, и он изо всех сил пытался соответствовать страстным признаниям Виктории, отвечая: Liebe Kleine, Ich habe dich so lieb, ich kann nicht sagen wie («Дорогой малыш, я так люблю тебя, я не могу сказать, как»). Он был искренне восхищен и удивлен масштабами ее любви, которая вспыхнула так стремительно. Всего за несколько недель Виктория превратилась из женщины, которая наслаждалась тем, что жила и правила в одиночку, в женщину, которая была полностью поглощена страстью к своему любимому. Временами Виктория ошеломляла его едва скрываемым вожделением: «Я сказала Альберту, что мы должны быть очень близки друг с другом, и чтобы он мог приходить и уходить, когда ему заблагорассудится… О! как я буду счастлива, когда стану с ним близка».