Королева Виктория. Женщина, правившая Империей

Когда Виктория увидела группу цыган, разбивших лагерь на дороге возле английской резиденции Леопольда, Клермонт-хаус, она была очарована их теплотой. Она посетила их несколько раз в январе 1837 года, набрасывала их портреты, присылала им суп и пыталась организовать образование для их детей. Когда одна из молодых цыганок родила, Виктория отправила ей еду и одеяла. Она решила, что если ее попросят спонсировать этого ребенка-безотцовщину, она назовет его Леопольдом. Добросердечная молодая Виктория не проявляла ни капли предрассудков по отношению к этому незаконнорожденному ребенку. Она завидовала уютному счастью в домах цыган и была им очарована:

«Когда мы шли по дороге рядом с палатками, женщина, сказавшая, что ее зовут Купер, которая обычно выступала “спикером” группы, перешла на противоположную сторону от палаток, и когда мы повернулись и остановились, подошла к нам с целым роем детей, шестью, я думаю. Это было исключительное, но все же красивое и живописное зрелище. Она сама с непокрытой головой, с волосами как воронье крыло, небрежно свисающими на плечи, в то время как вокруг нее кишат маленькие детишки, с темными растрепанными волосами и темными платьями: все они такие крошечные и все – красивые дети… Цыгане – любопытная, своеобразная и очень выносливая раса, не похожая ни на одну другую!»

В то время про цыган злословили, что они ленивые, неотесанные, немытые язычники – изгои, которые дрейфовали по Европе и заполняли собой палаты работных домов. Но Виктория считала их «ложно обвиненными, ошибочно опозоренными и очень жестоко обиженными». Вместе она и Лецен прочли книгу под названием «Защитник цыган» мистера Крэбба, которая убедила их, что бедные люди откликаются на доброту. Конрой был не согласен.

К 1837 году король Вильгельм IV оглох и корчился от боли. Виктория редко упоминала его в своем дневнике, хотя, когда он серьезно заболел в мае 1837 года, ей было его жаль: «Сам он всегда был добр ко мне». К середине июня стало ясно, что он умирает. Давление на Викторию было огромным, и, по словам Стокмара, который посетил ее 16 июня, мать стала чрезвычайно сурова с ней. «Если бы кто-то за пределами дворца знал, что Виктория – “угнетенный человек”, – писал он, – все бы примчались к ней на помощь». Но никто этого не сделал. Вместо этого Виктория научилась, по словам Стокмара, «жить на внешне покорных и ласковых условиях с людьми, которым она не доверяла и которых не любила».

Лецен стала громоотводом для недовольства лагеря Конроя. Закаляя нервы Виктории, она мешала их планам. Конрой и его союзники сжигали ее взглядом, издевались над ней и грубо с ней говорили. После болезни Виктории в Рамсгейте ее сводная сестра Феодора так волновалась, что Лецен уволят, что написала герцогине Нортумберлендской – тогдашней гувернантке Виктории – с просьбой использовать свое влияние, чтобы помочь. Когда Конрой заметил, что герцогиня Нортумберлендская подружилась с Лецен, с ней стали «обращаться соответствующим образом»: гувернантка никогда не видела Викторию одну и так и не узнала ее; она с отвращением ушла в отставку. Виктория позже писала о том, что приходилось «выдерживать» ее единственному союзнику, Лецен: временами она боялась, что ее жизнь была под угрозой во время «ужасных сцен в доме».

Ночью, лежа под одеялом из гагачьего пуха в своей кровати и слушая тиканье старых часов своего отца из черепахового панциря, Виктория фантазировала о мести: она заставит мать сожалеть о том, что та плохо с ней обращалась; она изгонит Конроя; она устроит балы, будет приглашать самых красивых мужчин, которых знает, танцевать и флиртовать всю ночь и лакомиться деликатесами. Девушка, которая некогда плакала, узнав о своей судьбе, к тому моменту стала решительным подростком на пороге власти.

Она уверенно написала своему дяде Леопольду: «Я жду события, которое, похоже, скоро произойдет, тихо и спокойно. Я не встревожена этим, и все же я не думаю, что я вполне соответствую всему этому; однако я верю, что при доброй воле, честности и мужестве я ни в коем случае не потерплю неудачу». Эти слова станут ее мантрой: «Я не потерплю неудачу».

Часть 2. Королева-подросток

Глава 6. Становление королевы: «Я очень юна»

Я никогда не была по-настоящему счастлива, пока мне не исполнилось восемнадцать.

– Королева Виктория

Сердце каждого моряка будет тронуто тем, что у него есть девушка-королева, за которую можно сражаться. Они будут делать татуировки с ее лицом на своих руках.

– Уильям IV

В 2 часа ночи 20 июня 1837 года король Вильгельм IV, внезапно вскрикнув, скончался. Вскоре после этого его камергер лорд Конингем и архиепископ Кентерберийский забрались в ожидающий их экипаж и промчались двадцать одну милю до Кенсингтонского дворца. На рассвете они мчались мимо доярок, размахивающих ведрами, и конюхов, подметающих конюшни, моющих кареты и расчесывающих гривы лошадей. Мужчины с любопытством обсуждали Викторию и то, как мало они или кто-либо вообще знали о ней, настолько рьяно мать ограждала ее от внешнего мира. Они прибыли во дворец к пяти часам и обнаружили, что ворота заперты, а храпящий привратник глух к их призывам. Виктория спала, а мужчины не переставая звонили в звонок, пока привратник наконец не проснулся и не провел их в одну из нижних комнат. Они уже начали сомневаться, не забыли ли о них. Дважды они звонили в колокольчик, и дважды их просили подождать. В шесть часов герцогиня Кентская наконец-то разбудила Викторию.

Когда Виктория посмотрела в лицо матери, у нее скрутило живот. Она встала, пригладила свои длинные распущенные волосы, надела тапочки и накинула хлопковый халат поверх своей простой белой ночной рубашки. Мать сжала ее руку и в последний раз проводила ее по темной узкой лестнице. За ними шла Лецен с нюхательной солью. Войдя в комнату, где ее ожидали двое мужчин, Виктория закрыла за собой дверь, оставив снаружи мать и гувернантку. Архиепископ и лорд опустились на колени. Лорд Конингем сообщил ей, о смерти дяди, поцеловал ей руку и вручил свидетельство о смерти короля. Архиепископ сказал, что Господь пребудет с ней. Она отпустила их, вышла и закрыла дверь. Затем она положила голову на плечо матери и заплакала – об умершем короле о дяде, которого она едва знала, и от не до конца понятного ей самой чувства, которое заставляло ее сердце трепетать – освобождения.

Первое, что сделала Виктория, – попросила оставить ее одну. Она приказала вынести ее кровать из комнаты матери, надела простое черное платье и заплела волосы в косу, уложив ее на макушке в виде короны. Затем она позавтракала со Стокмаром, доверенным личным секретарем и советником Леопольда, которого тот «подарил» Виктории, когда та стала королевой. После завтрака Виктория уселась за письменный стол и написала три письма: Леопольду, своей сводной сестре Феодоре и скорбящей королеве Аделаиде, к которой она обращалась как к Ее Величеству. Она написала в своем дневнике: «Раз Провидению было угодно возложить на меня эту ответственность, я сделаю все возможное, чтобы выполнить свой долг перед моей страной. Я очень молода и, возможно, во многом неопытна – хотя и не во всем, – но я уверена, что немногие обладают столь искренним добрым намерением и таким же искренним желанием поступать правильно и достойно, как я».

В 9 утра Виктория приняла премьер-министра, «РАЗУМЕЕТСЯ, ОДНА, как я всегда буду принимать всех моих министров». Учтивый лорд Мельбурн сразу же покорил ее. Во время встречи он набросал проект ее заявления для Тайного совета, который был созван на заседание почти тут же, на 11 часов утра. По всему Лондону сотня мужчин в спешке облачались в официальные мундиры и спешили в Кенсингтонский дворец. Тогда в Европе были и другие юные королевы: королева Португалии (которую Виктория называла «толстой королевой») была лишь на месяц старше Виктории, а королеве Испании было всего шесть лет (ее мать была регентом). Но Виктория была самой молодой королевой в истории Британии, и со времени правления последней женщины-монарха, королевы Анны, прошло 123 года. Хотя Тайный совет – группа бывших или действующих членов парламента, которые консультировали монарха, – обычно собирался раз в месяц, немногие члены посещали заседания регулярно. В тот день явка была рекордная.

Когда Мельбурн спросил ее, не хочет ли она, чтобы он сопроводил ее в зал заседаний, она ответила: «Нет, спасибо. Я войду одна». Ее дяди, герцоги Камберлендский и Сассекский, подвели ее к трону. На момент кончины Вильгельма IV Камберленд только что стал королем Ганновера, что удобно избавило Англию от всеми нелюбимого герцога. Виктория привела к присяге своих дядей, затем министров кабинета и большинство членов Тайного совета. В качестве жеста доброй воли она освободила герцога Сассекского, который был «нездоров», от необходимости становиться, и поцеловала его в щеку, чтобы ему не пришлось наклоняться, целуя ей руку. Виктория затем зачитала декларацию, составленную для нее лордом Мельбурном:

«Тяжелая и скорбная утрата, которую нация понесла в связи со смертью Его Величества, моего возлюбленного дяди, возложила на меня обязанность управлять этой империей. Эта ужасная ответственность наложена на меня так внезапно и в такой ранний период моей жизни, что я почувствовала бы себя совершенно подавленной этим бременем, если бы меня не поддерживала надежда на то, что Божественное Провидение, призвавшее меня к этой миссии, дарует мне силы для ее исполнения, и что я найду в чистоте своих намерений и в моем рвении к общественному благу ту опору и те ресурсы, которые обычно принадлежат более зрелому возрасту и более долгому опыту… Воспитанная в Англии, под заботливым и просвещенным присмотром самой любящей матери, я с младенчества научилась уважать и любить конституцию моей родной страны. Моей непрерывной заботой будет поддерживать реформированную религию, как это установлено законом, обеспечивая при этом всеобщее право на свободу вероисповедания; и я буду неустанно защищать права всех подданных и способствовать, насколько позволят мои силы, их счастью и благосостоянию».

Это было триумфальным публичным выступлением. Собравшиеся глазели на новую королеву, многие из них были тронуты, услышав ее спокойный, звонкий голос. Некоторые из них заплакали. Они, казалось, были удивлены, что столь юная девушка может так хорошо выступать. В своем дневнике Чарльз Гревилл, который присутствовал там в качестве секретаря Тайного совета, писал:

«Никогда не было ничего подобного тому первому впечатлению, которое она производила, или хору похвалы и восхищения, воспетому ее манерам и поведению – и, безусловно, не без основания. Все это было чрезвычайно необычно и гораздо превосходило ожидания. Ее исключительная молодость и неопытность, а также незнание о ней со стороны мира естественно вызывали живейшее любопытство».

Восторги, казалось, были единодушными. Джон Уилсон Крокер, тори, сказал, что она «так же интересна и красива, как и любая молодая леди, которую я когда-нибудь видел». Герцог Веллингтон, который был явно тронут, заявил: «Она не просто заняла свое место, она заполнила собой всю комнату». «Наша дорогая маленькая королева – совершенство во всех отношениях», – воскликнул виг-политик и мемуарист Томас Криви. По словам лорда Джона Рассела, для собравшихся мужчин она была ребенком или даже «королевой-младенцем». Самое простое выступление вызвало щедрую похвалу.

Страна была влюблена. Издание The Spectator окрестило эту лихорадку «Регинамания». Карикатура под названием «Фигаро в Лондоне» изображала Джона Булла, готового отрезать собственные уши, если маленькая королева того пожелает. Писатели воспевали ее достоинства. Томас Криви описал случай, как Виктория встретила свою новую фрейлину леди Шарлемон, с которой она еще на тот момент не была знакома, в коридоре с большой охапкой книг из библиотеки и разразилась громким смехом. Он также упомянул тот факт, что она из собственного кармана выплачивала пенсии некоторым людям, таким как Фицкларенсы – ее незаконнорожденные кузены, от которых ее мать держала ее подальше, но о которых Виктория тем не менее заботилась. Салли Стивенсон, жена американского посла, писала своим сестрам в Вирджинию, что все «безумно преданы молодой королеве… В светских кругах только и говорят, что о ее красоте, мудрости, мягкости и самообладании. [Рассказывают] тысячу историй, связанных с ее добротой и чудесной способностью управлять людьми и всем вокруг». Прошло чуть больше полувека с тех пор, как американцы успешно восстали против короля Георга III, и всего четверть века с тех пор, как они снова сражались с Англией в войне 1812 года, но теперь даже они были очарованы новой королевой.

Молодая королева очаровывала пожилых мужчин, нередко к их собственному удивлению. Лорд Холланд писал, что после визита к ней почувствовал себя «весьма галантным и слегка влюбленным». «Хотя она и не красавица и фигура ее не очень хороша – признал он, – она действительно при личном общении приятна лицом, и особенно глазами и цветом лица; очень приятная девушка и вполне соблазнительная». Она, возможно, и заглатывала еду во время обеда и демонстрировала некрасивые десны, когда смеялась, писал Криви, но он был готов не обращать внимания на эти недостатки, потому что она «мгновенно заливается румянцем и смеется так естественно, что всех обезоруживает. Ее голос совершенен, как и выражение ее лица, когда она хочет сказать или сделать что-то милое». Художник Джордж Хейтер, который написал ее портрет и впоследствии стал придворным фаворитом, был «очень влюблен в нее» и «с научной точки зрения говорил о необыкновенном характере ее взгляда». Однако не все свидетельства очевидцев надежны – Криви, в конце концов, сообщал, что никогда не видел «более красивой или естественной преданности», чем та, что испытывала Виктория к своей матери.

Некоторые женщины, менее озабоченные тем, насколько физически привлекательна была новая королева, тревожились за нее, опасаясь, что вся эта помпезность, шумиха и груз обязанностей могут сломить девушку восемнадцати лет. Даже не склонная к излишней сентиментальности социолог и экономист Гарриет Мартино писала: «Мы все в какой-то степени романтизируем нашу молодую королеву, бедняжку! Каковы у нее шансы вырасти простой и хорошей?» Она считала маловероятным, что Виктория сможет «достичь многого».

Когда Мельбурн покинул первое заседание Тайного совета Виктории, утирая навернувшиеся на глаза слезы, к нему подошел барон Стокмар и сунул ему письмо от Джона Конроя, содержащее дерзкий перечень требований. «Моей наградой за прошлое, – писал Конрой, – как представляется мне, должно быть: пэрство – красная лента – и пенсия из Тайного кошелька в размере 3000 фунтов в год». Он требовал больше денег, чем получал бы министр правительства. Мельбурн уронил бумагу и воскликнул: «Вы когда-нибудь слышали о такой наглости?» В день траура по королю и чествования новой королевы Конрой думал только о себе. Позже Альберт написал рядом со списком требований «монстра», составленным Викторией: «Король умер только этим утром».

В одно мгновение Виктория удалила Конроя из своего дома – момент, доставивший ей не меньшее удовольствие, чем его предвкушение. Чтобы смягчить напряжение, лорд Мельбурн решил назначить Конрою пенсию и пожаловать титул барона, и пообещал, что, когда освободится новое ирландское пэрство, он дарует его Конрою. Он добавил, что королева согласилась с таким планом. Это оказалось ошибочным суждением. Даруя Конрою пэрство, на получение которого ушло бы много лет – ему нужно было подождать, пока не скончается существующий ирландский пэр, – предоставил ему пространство для дальнейших интриг и мести Виктории. Конрой намеревался оставаться при дворе герцогини Кентской, покуда королева не выполнит все свои обещания. Лорд Ливерпуль сказал Стокмару, что Мельбурн был «обманут». Конрой никогда не стал ирландским пэром, а ненависть его семьи до сих пор ощущается в собранных ими вырезках из газет, критикующих Викторию. Они ликовали в моменты, когда она «спотыкалась», и смаковали нападки на нее.

Единственное упоминание о матери в дневнике Виктории в день, когда она стала королевой, появилось в самом конце: «Спустилась, пожелала маме спокойной ночи и т. д.». Герцогиня была уязвлена. Ранее в тот же день она писала Виктории, спрашивая, может ли она взять Конроя на церемонию объявления о вступлении на престол – как всегда, недооценив глубокую ненависть дочери к нему. Герцогиня аргументировала просьбу тем, что люди заметят [его отсутствие] и «будут сделаны замечания, которых тебе, безусловно, следовало бы избежать в первый день». Королева ответила, что лорд Мельбурн «тверд в своем мнении», что Конрой не должен приходить. Герцогиня написала высокомерный ответ: «Ты не знаешь законов этого мира. У С. Дж. [сэра Джона] есть свои недостатки, он, возможно, и совершал ошибки, но его намерения всегда были самыми лучшими… Это дело слишком обсуждается и очень неприятно. Береги себя, Виктория, ты знаешь свою прерогативу! Помни, что Мельбурн не король».

С этого дня герцогиня была вынуждена соблюдать этикет, который означал, что ей придется ждать, пока Виктория вызовет ее, прежде чем ее примут. Виктория наслаждалась своим контролируемым уединением. В тот день она еще дважды встречалась с «очень добрым» Мельбурном. Затем она пообедала в своей комнате одна. В этот первый день она пять раз написала слово «одна» в своем дневнике: «одна»… «и, КОНЕЧНО, совсем одна»… «совершенно одна»… и «одна»… «одна». Наконец-то.

Месяц спустя Виктория появилась в парламенте, чтобы закрыть сессию. Она впервые там присутствовала, и была великолепно одета: в белое атласное платье, расшитое золотом, малиновую бархатную мантию со шлейфом, отделанную горностаем и золотым кружевом, и тиару. Войдя в палату лордов, она устремила свой взор на лорда Мельбурна, который шел впереди с Государственным мечом. Вечерняя газета разразилась восторгами: «Ее волнение было явно заметно в том, как быстро вздымалась ее грудь, и по тому, как в полутьме ниши, где стоял трон, время от времени вспыхивали бриллианты на ее корсаже». Впоследствии не раз бывало во время первых появлений молодой королевы на публике, что великие государственные мужи открыто плакали. Лорд Грей плакал «от удовольствия, вызванного голосом и речью королевы», Чарльз Самнер заявлял: «Я никогда в жизни не слышал, чтобы читали лучше», а герцог Сассекский был замечен вытирающим глаза, когда она закончила свою речь. Американка Салли Стивенсон, сидевшая в дипломатической галерее, описала ее голос как «сладкий, словно у вирджинского соловья». Мать Виктории была ошеломлена, наблюдая, как ее дочь, изнемогая под тяжелыми одеждами, которые обычно носят мужчины, наконец-то сидит на троне. Снаружи полиция не могла помешать людям влезать на деревья, чтобы взглянуть на королеву; они часами висели на ветвях, словно кокосы под дождем.

В своей новой роли Виктория сразу же установила строгий распорядок дня. Она вставала в восемь, читала Библию и писала письма до завтрака в десять часов, когда к ней присоединялась мать. Она принимала своих министров правительства между 11:00 и 13:30. Два короля, правившие до нее, не любили тяжелой работы, поэтому ее трудолюбие вызвало всеобщее восхищение. Она с оттенком гордости писала своему двоюродному брату Альберту: «Я получаю настоящее удовольствие от своей работы – и по содержанию, и по объему она отнюдь не пустячная». Дядя Леопольд, который был теперь королем Бельгии, продолжал давать ей советы. Он наставлял ее быть осмотрительной, формировать собственное мнение и немедленно менять предмет разговора, если кто-то осмеливался затрагивать личные вопросы без ее согласия. Он, как и Лецен, также рекомендовал обдумывать важные решения: «Всякий раз, когда вопрос имеет какое-то значение, решение по нему не следует принимать в тот же день, когда его вам представили». Этот подход ставил в тупик десятерых следующих британских премьер-министров.

И все же Виктория наслаждалась своими новыми обязанностями. Она писала, что для нее «самое большое удовольствие – выполнять свой долг перед моей страной и моим народом, и никакая усталость, какой бы великой она ни была, не будет для меня обременительной, если это ради благосостояния нации». Она наконец ощущала себя нужной и полезной своей стране, и это придавало ей сил. Когда Леопольд сказал, что она чаще должна бывать в Клермонте, его поместье, она возразила: «Я должна видеться со своими министрами каждый день». У Виктории было очень мало свободного времени. Пока ее фрейлины расчесывали ее длинные, тонкие волосы, она разбирала кипы документов и правительственных бумаг. Она часто работала до поздней ночи.

Виктория пробыла королевой всего несколько недель, когда стали раздаваться замечания о ее «легкой склонности к властности» и «сильной воле». Она была уверена в своем мнении. Когда она посвятила в рыцари Моисея Монтефиоре – первого еврея, удостоенного этого звания в истории Англии, – она отклонила любые возражения, сказав: «Я очень рада, что первой сделала то, что считаю совершенно правильным и должным». Она также бросала вызов устоявшимся традициям, которые считала устаревшими. так, ей не нравилось принятое после обеда разделение по половому признаку, когда после трапезы мужчины уходили в другую комнату, чтобы выпить. Она не позволяла своим гостям мужского пола задерживаться там дольше пятнадцати минут и отказывалась занять свое место в гостиной, пока они не возвращась обратно. Присутствующие дамы тоже были вынуждены стоять[2].

Политик Артур Понсонби, сын Генри Понсонби, который позднее станет личным секретарем королевы Виктории, писал в 1933 году, что «с самого начала она проявила склонность строго следовать собственным нормам поведения, а не подстраиваться под ожидаемые стандарты». Ее уверенность в себе стала «постоянной и доминантной чертой характера» на протяжении всей жизни. Но он не отметил, что эта черта почти полностью испарится, когда она выйдет замуж. Виктория была уверена в себе только когда была одинока.

Отношения между королевой Викторией и ее премьер-министром лордом Мельбурном являются одним из величайших платонических романов современной истории. И молодая королева, рано лишившаяся отца, и на удивление аполитичный политик получали от этого союза немалую выгоду: она – руководство и поддержку, он – дополнительный вес и влияние. Оба немного влюбились. Виктория увлеклась стремительно. «Я испытываю к нему столь нежные чувства, и его разговоры приносят мне много пользы», – написала она в своем дневнике. Она была королевой всего три дня, когда призналась Леопольду: «Моя бедная мать смотрит на лорда Мельбурна с большой ревностью». (Редакторы ее писем позже были смущены интимным, ласковым тоном, с которым Виктория писала о Мельбурне, и они удалили некоторые из них из-за страха, что люди решат, будто они были любовниками.)

Мельбурн, потерявший жену и сына, мог посвятить себя новой подопечной. Он обучал Викторию политике, но его величайшим даром для нее были искренняя привязанность и одобрение. Гревилл описывал это как «страстную нежность», которую мужчина может испытывать к дочери, со стороны «человека, способного любить, не имеющего никого, кого можно было бы любить». 30 августа 1837 года Гревилл записал:

«[Виктория] обладает великим “животным” [духом], и она с детским восторгом и любопытством погружается в ослепительные новшества своего положения. Ни один человек не способен снискать ее благосклонность больше, чем Мельбурн. Он относится к ней с безграничным вниманием и уважением, он прислушивается к ее вкусам и желаниям, и ей спокойно подле него благодаря его откровенной и естественной манере держаться, и в то же время весело от того, как он развлекает ее своим своеобразным, остроумным складом ума и обширными познаниями в самых разных областях».

Темы, которые они обсуждали, были разнообразны: питание, Диккенс, трубочисты, ее коварные дяди, ее отец и мать, зубы, доктор Джонсон, история, философия и этикет. Им всегда было о чем поговорить. После Реформы 1832 года политические страсти несколько утихли, но рабочее чартистское движение за демократию и против коррупции только набирало силу. Мир открылся Виктории с новой стороны – теперь она сама была его частью. В год ее восшествия на престол началась публикация романа Чарльза Диккенса «Оливер Твист»; Каролина Нортон выпустила свой радикальный памфлет с требованием дать матерям право опеки над маленькими детьми после развода; в США прошел национальный съезд против рабства, где британским женщинам выразили благодарность за их поддержку. В то же время был запатентован электрический телеграф, успешно проявлен первый дагеротип, а также завершилось строительство железной дороги между Манчестером и Бирмингемом – «Гранд-Джанкшен». Начиналась эпоха стремительных перемен.