Королева Виктория. Женщина, правившая Империей

Виктория хотела незамедлительно поселиться в Букингемском дворце. Георг III приобрел его в 1761 году, а Георг IV перестроил, но он еще не был официальной королевской резиденцией, да и работы по ремонту и отделке еще не были окончены. Виктория направила письменные распоряжения, настаивая на том, чтобы все было сделано до 13 июля. Чтобы выполнить ее волю, было нанято множество дополнительных рабочих. «Вот что значит – молодая королева!» – написала жена американского посла Салли Стивенсон. 14 июля дворец погрузился в хаос: горничные начищали полы, рабочие стелили ковры, но Виктория сохраняла безмятежность. Она пригласила Сигизмунда Талберга, который считался величайшим пианистом своего времени, выступить при дворе в конце июля, а Штрауса попросила сочинить музыку для ее балов.

После мрака Кенсингтонского дворца Виктория была в восторге от света и пространства своего нового дома: огромные зеркала отражали сад, а в бальных залах сверкали люстры. Ее покои были далеко от комнаты матери. (Виктория никогда не проявляла большого интереса к дизайну интерьера, как Георг III и Георг IV. Когда она им заинтересовалась в более поздние годы, обив все в тартан, это считалось оскорблением эстетических чувств.) Со временем Виктория возненавидит Букингемский дворец с его дымящими дымоходами, плохой вентиляцией и запахами гниющей пищи; ее будет угнетать сырость и лондонские толпы, а также сажа, осыпавшаяся черными хлопьями на ее сад. Но пока он был расположен в центре, свежевыкрашен и достаточно грандиозен. Она написала Феодоре: «Все говорят, что я совсем другой человек с тех пор, как я взошла на престол. Я выгляжу и чувствую себя прекрасно, у меня такая приятная жизнь – именно такая, какую я люблю».

Это было удивительно счастливое лето. Виктория провела его за пределами Лондона, в Виндзоре, где она обедала, танцевала и жила так, как хотела. 19 июля она устроила прием, на котором ее руку поцеловали три тысячи раз. Она наслаждалась обществом, вниманием, похвалами. После военного смотра в Большом Виндзорском парке, где она салютовала войскам так, как это делали офицеры, Виктория была в восторге: «Все прошло прекрасно; и я впервые почувствовала себя мужчиной, будто и сама могла бы сама сражаться во главе своих войск». 15 августа Виктория впервые за два года села на лошадь: она долгое время отказывалась ездить верхом, потому что ее мать всегда настаивала на том, чтобы Конрой сопровождал ее. Она любила собирать большие кавалькады и часами скакать галопом, считая, что именно верхом выглядит особенно эффектно – и выше ростом.

Когда в ноябре Виктория отправилась в карете на банкет, устроенный лорд-мэром Лондона в ратуше, ее оглушили аплодисменты. После многих лет, когда ее называли эгоистичной, глупой и тщеславной, было чрезвычайно приятно чувствовать себя любимой столькими людьми. Наконец-то Виктория начала верить, что Феодора возможно была права, говоря: «Ты в силах сделать тысячи людей счастливыми». Скоро их может быть миллионы.

Однако два человека были явно несчастны. Герцогиня и хитроумный Конрой ощутили ледяной ветер королевского презрения. Закатывались регулярные сцены. Виктория сразу же объявила, что она не станет менять положение своей матери и даже не рассматривает Конроя на пост личного секретаря или распорядителя королевской казны. Они оба понимали, что мало – если вообще хоть как-то – могут повлиять на королеву. Это было очевидно и для придворных. Мельбурн теперь полностью осознавал этот раскол, хотя герцогиня и умоляла Викторию ничего не говорить ему, но ничего не сделал, чтобы «навести мосты» между сторонами. Виктория начала испытывать жалость к матери, оказавшейся в таком положении из-за своей привязанности.

Это была безнадежная миссия, но верная герцогиня продолжала пытаться восстановить репутацию Конроя. В ноябре она обратилась к Виктории с просьбой разрешить ему присутствовать на банкете в ратуше. Если он не нравится Виктории, то, по крайней мере, просила она, «простите и не исключайте и не клеймите его и его семью». Она продолжила: «Королева должна забыть то, что вызывало недовольство принцессы. Помните, что я питаю величайшее уважение к сэру Джону, я не могу забыть, что он сделал для меня и для вас, хоть он и имел несчастье вызвать ваше недовольство». Герцогиня была рассержена тем, что она считала неблагодарностью своей дочери. Она многозначительно подарила Виктории копию «Короля Лира» на ее девятнадцатый день рождения.

Имея дополнительный доход, который она получала как королева, Виктория начала выплачивать долги своего отца, за что получила официальную благодарность в октябре 1839 года. Герцогиня, однако, продолжала сорить деньгами и писала капризные письма Виктории с просьбой о дополнительных средствах, несмотря на увеличение ее собственного содержания. В январе 1838 года Виктория писала: «Получила такое письмо от мамы. О! Какое письмо». Ее мать, сказала она Мельбурну, когда получила еще одно письмо, «издевалась» над ней (все письма между Викторией и ее матерью в 1837 году были «исключены» из официального издания ее переписки, опубликованного вскоре после ее смерти.)

Острая вражда матери и дочери теперь была предметом пересудов в Лондоне, хотя наблюдатели по большей части и не знали о ее причинах. Возможно, предположил Гревилл, оба они с Викторией не только «дурно обращались» в прошлом, но королева также «втайне подозревает характер связи ее матери» с Конроем. Герцогиня призналась принцессе Ливен, которая как жена российского посла была глазами и ушами Европы, что ее ранило «собственное ничтожество».

Конрой превратился в потерянного и озлобленного человека, который к началу 1841 года «смертельно тосковал без дела». Он резко поменял свою жизнь и переехал в деревню, где со своим обычным рвением занялся фермерством и стал видным сторонником новых методов ведения хозяйства. В 1852 году он получил медаль Королевского сельскохозяйственного общества Англии за «лучший выводок откормленных свиней». Виктория продолжала выполнять свои обязательства перед его семьей: она выплачивала пенсию невестке Конроя почти тридцать лет после его смерти.

Успех Виктории в качестве новой королевы временами казался слишком легким, а похвала – слишком безоговорочной. Когда государственные мужи рыдали в свои носовые платки, пока она просто читала вслух обращение, написанное кем-то другим, было ясно, что их ожидания были чрезвычайно низки, потому что она была женщиной, и очень юной. Члены Тайного совета были не просто удивлены, но поражены тем, как эта тепличная девочка-подросток сохраняет самообладание на публике. Как писала леди Каупер (сестра лорда Мельбурна): «Я никогда не слышала, чтобы кто-то сказал о ней хоть одно пренебрежительное слово или придирался к ней – это действительно редкое счастье». К сожалению, оно оказалось недолгим. Проницательный лондонский лакей Уильям Тэйлер цинично отнесся к популярности Виктории в 1837 году: «Королева – это новинка, которая пока очень нравится людям, но боюсь, что это не продлится долго, ведь люди слишком непостоянны, чтобы быть довольными чем-то одним – королем, королевой или предметом». Он был прав.

Глава 7. Коронация: сон из «Тысячи и одной ночи»

Я навсегда запомню этот день как день наивысшей гордости.

– Королева Виктория, 1838 год

Бедная маленькая королева, она находится в возрасте, когда девочке вряд ли можно доверить самостоятельно выбрать чепчик; однако перед ней поставлена задача, от которой, возможно, отступил бы и архангел.

– Томас Карлайл, 1838 год

В полночь двадцать седьмого июня 1838 года – чуть больше чем через год после смерти Вильгельма IV – Лондон гудел от звуков пил, молотков и рубанков. К счастью для тех, кто еще трудился, это была прохладная, слегка ветреная ночь. В Гайд-парке карлики, гиганты, альбиносы и тучные мальчики в хлипких брезентовых палатках пытались немного отдохнуть накануне дня выступления. Владельцы балаганов прикрепляли к своим шатрам флаги и баннеры, пекари складывали сладости в большие корзины; ослы ревели, покуда обезьяны натягивали поводки, привязанные к телегам, каретам и столбам. Колокола церкви Святой Маргариты, расположенной недалеко от Вестминстерского аббатства, звонили до часа ночи – к большому раздражению местных жителей. Вскоре, под глубоким черным небом, толпы людей начали стягиваться по улицам в сторону старого серого аббатства, стараясь занять лучшие места на коронации королевы Виктории, которая должна была начаться всего через несколько часов.

В пять утра двери аббатства открылись для огромной толпы. Многие гуляки, покидая приемы и балы в честь коронации, решили не ложиться спать, шатаясь по улицам в полуподпитии, пока не началась борьба за лучшие места для наблюдения за церемонией. «День коронации в прямом смысле пролетит для этих людей как сон», – написал один репортер. В бедных районах Лондона оборванцы танцевали босиком на открытых улицах и площадях, смеясь, крича и напевая «Боже, храни королеву», пока бледный рассвет не затуманил небо.

Виктория, бодрствовавшая в постели в Букингемском дворце, боролась с чувством, что с ней в этот день случится что-то «ужасное». Когда на рассвете, около четырех утра, грянул салют из двадцати одного орудия, она пыталась зарыться головой под подушки. Заснуть было невозможно – шум с улицы нарастал. Она была королевой уже целый год – коронации обычно откладывают на несколько месяцев после смерти предыдущего монарха, чтобы они проходили не в трауре, а в праздничной атмосфере, и чтобы успеть как следует подготовиться, – но Виктория все равно волновалась. Она никогда раньше не бывала на коронации, плохо представляла себе, что нужно делать, и боялась ошибиться. Как позже ей сказал лорд Мельбурн, выступление в такой ситуации – «вещь, в которой невозможно дать совет, тут все зависит от самого человека». От матери Виктории тоже не было толку; ее больше всего беспокоил Конрой, который в тот день попал бы в аббатство разве что перешагнув через труп Виктории.

Виктория не могла заставить себя выглянуть на улицу до 7 утра, когда она все же посмотрела из окна на «любопытное зрелище» в Грин-парке: толпы людей взбирались на холм, кареты знати и джентри катились в сторону аббатства, дамы поднимались на специально сооруженные помосты, солдаты маршировали, а толпа теснилась, стараясь занять лучшие места, откуда можно будет увидеть королеву. Накануне лил сильный дождь, и когда в то утро наконец выглянуло солнце, в толпе раздались радостные возгласы. Вдоль пути следования процессии дома были нарядно украшены флагами и цветами, а сиденья были устланы коврами и разноцветными драпировками, все это особенно ярко смотрелось благодаря дамам в белых и светлых летних нарядах, восседавшим на них.

Чарльз Диккенс, написавший заметку об этом событии для еженедельной газеты The Examiner, говорил, что мир «изобиловал людьми», ожидающими встречи с королевой. Около четырехсот тысяч человек спали на улицах Лондона предыдущей ночью. Гревилл писал:

«Как будто население внезапно увеличилось в пять раз. Не просто толпа здесь или там – весь город был толпой – теснящейся, суетливой, глазеющей и любующейся на все подряд, на что угодно или ни на что вовсе. Парк – один огромный лагерь, с флагами, развевающимися на верхушках палаток, и все равно дороги переполнены, а железные дороги забиты все прибывающими толпами».

Виктория стояла перед зеркалом и смотрела, как придворная дама поправляет венец из бриллиантов на ее голове, когда в ее покои зашла Феодора. Королева обняла сестру, затем вновь повернулась к своему отражению и посмотрела на себя со смесью беспокойства и гордости. Ее миниатюрная, женственная фигура была плотно затянута в белую атласную нижнюю юбку и красное бархатное платье. Она была готова. Когда в десять часов утра Виктория наконец села в карету, сжимаясь от нервного напряжения, солнце пронзило облака, а моряки подняли королевское знамя на вершине триумфальной арки у въезда в Букингемский дворец. Когда прогремел первый пушечный выстрел, оповестивший о ее отъезде, в Вестминстерском аббатстве, в нескольких милях от дворца, все присутствующие поднялись со своих мест. В Гайд-парке владелец театра Нельсон Ли ударил в гонг, и все балаганщики развернули свои полотна сверкающим цветным вихрем, в то время как владельцы киосков и лавок подняли холщовые пологи и принялись зазывать публику. Представление начиналось.

Трехмильный путь до Вестминстерского аббатства – вверх по Конститьюшн-Хилл до Гайд-Парк-Корнер, мимо толп на Пикадилли, Сент-Джеймс и Пэлл-Мэлл до Трафальгарской площади и Уайтхолла – занял полтора часа. Композитор Феликс Мендельсон, отдыхавший тогда в Англии, описал королевскую карету Виктории как «золотую, сказочную, поддерживаемую тритонами и увенчанную великой короной Англии». Викторию растрогал вид ее подданных: они теснились на специально сооруженных трибунах, на крышах, обхватив дымовые трубы, на парапетах, в кронах деревьев и на плечах друг у друга. Пока восемь серых лошадей тянули ее великолепную карету вперед, Виктория смотрела во все стороны, стараясь встретиться взглядом с как можно большим числом людей, сияя улыбкой и махая рукой. Позже она написала:

«Как бы много их ни было в тот день, когда я приехала в Сити, это было ничто – ничто, по сравнению с тем множеством, миллионами моих преданных подданных, которые собрались тогда повсюду, чтобы увидеть процессию. Их доброжелательность и преданность превзошли все, и я, право, не могу выразить, как я горжусь тем, что являюсь королевой такой нации».

Когда карета королевы остановилась в Уайтхолле, Виктория увидела, что полицейские «пускают в ход свои дубинки гораздо усерднее, чем требовали обстоятельства», и выразила свое недовольство. Ей пришлось несколько раз вмешиваться и настойчиво повторять, чтобы не применяли жестких мер для расчистки дороги. Феликс Мендельсон также не мог понять, почему в тот день полиция прибегла к насилию. Он заметил, как несколько полицейских пытались удержать пьяную женщину с оголенными плечами и распущенными волосами, не давая ей танцевать; каждый раз, когда они пытались остановить ее, она выкрикивала одно слово: «Коронация!» Утихомирить ее сумел один из зрителей – шутками и звонкой затрещиной. Мендельсон отметил: «Здесь пьяных женщин больше, чем пьяных мужчин: невероятно, сколько виски они могут проглотить». Крики толпы были оглушительными. «Их сердца, – писал Диккенс, – звучали в их голосах».

Новая королева прибыла в аббатство незадолго до полудня, посреди огромного моря машущих носовых платков, оружейных салютов и фанфар. «Приходилось щипать себя, чтобы убедиться, что это все не сон из “Тысячи и одной ночи”, – восхищенно писал Мендельсон. Репортеры исчерпали запас прилагательных превосходной степени, описывая зрелище, открывшееся Виктории, когда она – миниатюрная фигура под готическими сводами – вошла в аббатство. Аббатство было украшено пурпурными и золотыми гобеленами; скамьи заполняли пэры и пэрессы в бархатных нарядах. Тянулись длинные ряды епископов, святилище и алтарь были обвиты фиолетовыми драпировками, вышитыми золотом, а на полу мерцали восточные ковры. Изысканные женские украшения с бриллиантами ослепительно сверкали на фоне их бледной кожи. Даже писательница Гарриет Мартино, не испытывавшая ни благоговения перед религией, ни симпатий к аббатствам или монархам, была впечатлена: «Я никогда раньше по-настоящему не видела сияния бриллиантов. Когда свет скользил по залу, каждая пэресса вспыхивала, как радуга. Яркость, простор и сказочное великолепие происходящего вызывали странное чувство изнеможения и сонливости». В ожидании начала церемонии Мартино, чье место было высоко на галерее, ела бутерброд, читала книгу и отдыхала, прислонившись к столбу.

Когда Виктория облачалась в гардеробной в красную мантию, обитую горностаем, с очень длинным шлейфом из алого бархата, в аббатство вошли послы, вызвав всеобщее восхищение и восторг. С особым энтузиазмом приветствовали старого врага Англии, главного маршала Франции Сульта. За ним следовали герцогиня Кентская и герцог Сассекский, затем герцог, герцогиня и принцесса Августа Кембриджская. Процессия послов была особенно пышной и произвела сильное впечатление на публику – из-за роскошных карет и, порой, эпатажных нарядов. Российский посол был одет в наряд из белого меха. Принц Австрии Эстерхази был в костюме, полностью усыпанном жемчугом и бриллиантами, – даже его сапоги были покрыты бриллиантами, которые вспыхивали при каждом шаге в лучах заливавшего аббатство солнца. Его сверкающая шляпа «отбрасывала вокруг танцующие всполохи». Когда на него падали лучи солнца, писал Диккенс, он «сиял, как целая галактика».

Затем вошла Виктория. Собрашавшиеся поднялись со своих мест под звуки гимна «Возрадовался я». Шлейф ее мантии несли восемь незамужних девушек, одетых в серебристо-белые одежды и с розовыми розами в волосах. Конец шлейфа нес лорд-камергер. Впереди шел премьер-министр лорд Мельбурн, неся Государственный меч. Он принял большую дозу лауданума и бренди, чтобы справиться с последствиями расстройства желудка, был взволнован и, по словам Виктории, «совершенно потрясен». В своем одурманенном состоянии он сказал Виктории, что она выглядит так, будто плывет в серебряном облаке. Недавно избранный член парламента от тори и будущий премьер-министр Бенджамин Дизраэли отметил, что Мельбурн выглядел «очень неловко и неуклюже, со съехавшей на нос короной, путающейся под ногами мантией, и он держал большой Государственный меч, как мясник».

Началась пятичасовая церемония. Архиепископ Кентерберийский объявил Викторию «неоспоримой королевой этого королевства», в то время как она поворачивалась лицом к северу, югу и западу. Она дала клятву поддерживать протестантизм, прежде чем отправилась в часовню Святого Эдуарда за алтарем, где сняла свои одежды и тиару и надела льняную сорочку и золотую тунику, как того требовал обычай. Затем она вернулась к алтарю, села в кресло Святого Эдуарда и была помазана под золотым балдахином, который держали рыцари подвязки. Не все шло гладко: из-за отсутствия репетиции коронация не проводились, а настоятель Вестминстерского аббатства был слишком болен, чтобы присутствовать на церемонии. Виктория прошептала лорду Джону Тинну: «Умоляю, скажите мне, что мне делать, потому что они [министры] не знают». Ей пришлось спросить епископа Дарема, что делать с тяжелой державой. Он велел нести ее вместе со скипетром, пока на ее плечи надевали золотую мантию с подкладкой из горностая. К сожалению, рубиновое коронационное кольцо, специально изготовленное для мизинца, было надето на безымянный палец, что было очень болезненно.

Лондон взорвался звуками, когда на голову Виктории была возложена великолепная новая корона: загрохотала сорок одна пушка в Тауэре, ударили барабаны, снова зазвучали трубы. Пэры и пэрессы надели свои коронеты, епископы – митры, короли герольдов – короны. Те, кто находился внутри аббатства, закричали, сотрясая своды. Толпа снаружи одобрительно заревела. Лорд Мельбурн одарил Викторию «таким добрым», «отеческим» взглядом, когда она посмотрела на него. Она также встретилась взглядами со своей «дорогой любимой Лецен», сидящей прямо над королевской ложей, и они улыбнулись друг другу. В то же время над городом поднялись два воздушных шара. В этот момент в Гайд-парке актеры, изображающие королеву и ее свиту, пытались изобразить происходящее в аббатстве, и публика, разогретая пивом, громко подбадривала их. Радость казалась всеобщей.

Семилетний лорд Солсбери – тогда известный как лорд Роберт Сесил – присутствовал на церемонии в качестве пажа своего отца и откровенно скучал, наблюдая, как женщина, которая через несколько десятилетий назначит его премьер-министром, исполняет церемониальные обряды. Но как только сосед посадил его себе на плечи, чтобы он мог разглядеть новую королеву в короне, мальчик был заворожен тем, что он позже описал как «незабываемое зрелище ярких красок и сияния вокруг хрупкой одинокой фигуры».

Восседая с прямой спиной на троне, задрапированном золотой тканью, Виктория все еще была охвачена волнением. Ее мать расплакалась. Мартино отметила, что Виктория выглядела «такой маленькой, что казалась крохотной». Специально изготовленная для нее императорская государственная корона, увенчанная мальтийским крестом, была оценена в 112 760 фунтов стерлингов, что составляет около 12,5 миллиона сегодняшних долларов. К трону потянулась длинная вереница пэров: один за другим они поднимались по ступеням, прикасались к короне и целовали Виктории руку – не щеку, как было принято, поскольку было решено, что для молодой девушки быть поцелованной в щеку шестьюстами пожилыми мужчинами было «ужасающей перспективой». Когда ее хилому дяде Сассексу с трудом удалось подняться по ступеням, Виктория обняла его за шею. Все ахнули, когда лорд Ролл, дородный пожилой мужчина, которого поддерживали двое других, упал, покатился вниз по ступеням и запутался в мантии. Ему помогли подняться, и он предпринял вторую попытку подняться к трону под одобрительные возгласы, но Виктория сама встала, подошла к нему, доброжелательно прошептала, что надеется, что он не ушибся, и протянула руку, чтобы он мог ее поцеловать, – этот поступок покорил всех свидетелей сцены.

Затем Виктория сняла корону и приняла причастие. В этот момент, как по заказу, луч солнечного света осветил ее голову. Епископ Бата и Уэллса пропустил страницу порядка проведения церемонии и преждевременно завершил коронацию. Затем у королевы был короткий перерыв в часовне Эдуарда Исповедника, где алтарь был уставлен подносами с бутербродами, а Мельбурн выпил полный бокал красного церковного вина. После этого хор спел «Аллилуйя», и королева совершила последний официальный выход. Затем она вернулась в гардеробную, где попыталась снять кольцо с пульсирующего безымянного пальца. И без того стесняющаяся своих коротких пальцев, Виктория вынуждена была полчаса держать руку в ледяной воде, прежде чем кольцо наконец поддалось.

В это время у входа в аббатство констебль Джон Робинсон боролся с мужчиной, который пытался прорваться внутрь, чтобы попросить Викторию выйти за него замуж. Когда судья позже спросил этого человека, капитана Томаса Флауэра из эскадрона тринадцати «летучих» драгунов, о его профессии, тот ответил: «Профессия или род деятельности не имеют ничего общего с этим вопросом. Я всего лишь претендент на руку Ее Величества». Ранее ему уже дважды предъявляли обвинение в нарушении общественного порядка, в том числе когда он «устроил большой переполох» в Итальянском оперном театре, пытаясь получить доступ к ложе Виктории. Капитана признали невменяемым и отправили в исправительное учреждение «Тотхилл Филдс» в центре Лондона (Том Флауэр был не первым, кто пытался сделать предложение королеве Виктории: один уже был осужден за преследование принцессы, а другого арестовали за попытку проникнуть в Королевскую часовню).

Виктория справилась безупречно – ее самообладание почти скрыло ошибки окружающих. На обратном пути в Букингемский дворец она чувствовала себя уставшей, но испытывала облегчение. Толпы продолжали приветствовать ее, а дамы махали надушенными платочками с подоконников, балконов и строительных лесов. Виктория умирала от голода, но, вернувшись во дворец, первым делом подхватила своего маленького пса Дэша, посадила его в ванну и стала мыть, нежно поливая его шерстку водой.

Как только процессия прошла, около 11 часов утра, тысячи людей хлынули в Гайд-парк на ярмарку. Это было ослепительное зрелище: почти тысяча киосков раскинулась на пятидесяти акрах. Там были прилавки, шатры и палатки с красочными знаменами и флагами всех стран. Повсюду предлагали говядину, ветчину, курицу, салаты, пиво и вино. Посетители ярмарки гуляли среди прилавков, где продавали орехи, игрушки, пряники, лед и апельсины, а вокруг играли оркестры, звучали гонги и кувыркались акробаты. Они останавливались, чтобы посмотреть на модные панорамы и диорамы, изображавшие достопримечательности и исторические моменты, в том числе Ниагарский водопад (каким-то образом умещавшийся в коробке), смерть Нельсона и пленение Наполеона. Большинство из них, однако, привлекали павильоны с выпивкой и танцами, где за прилавками стояли клоуны. Там было «не продохнуть»: павильоны были украшены занавесями и британскими флагами, а посетители пили, курили, веселились и флиртовали. Через несколько часов после открытия ярмарки жена продавца имбирных пряников родила. Ребенка назвали Гайд-парком, и он стал местной знаменитостью: киоск был открыт в течение еще нескольких дней после завершения ярмарки, а женщины приносили подарки матери и ребенку. В ночь коронации двадцатитрехлетний мужчина умер в одном из танцевальных павильнов предположительно от эпилепсии или, по официальной версии, «вследствие божьей кары».