Королева Виктория. Женщина, правившая Империей

Раскол между двумя семьями вскоре стал публичной мыльной оперой.

Герцогиня отказалась присутствовать на коронации Вильгельма IV, полагая, что он оскорбил Викторию, не позволив ей идти за ним в процессии. Она отправила королю записку, в которой говорилось, что Виктория поцарапала колено при падении, и они не смогут присутствовать. Вместо этого они отправились на меловые серые пляжи острова Уайт, игнорируя последовавшее широкое осуждение ее дерзости. Газета The Times в резкой форме написала об оскорблении короля герцогиней, объяснив его «систематической, решительной оппозицией» всему, чего желает король. В ноябре 1833 года биограф Томас Криви описал герцогиню как «самого беспокойного, настойчивого, проблематичного дьявола из всех возможных».

В свою очередь, Вильгельм IV публично унижал Конроя при каждой возможности. Посреди приема в гостиной он сказал джентльменам герцогини Кентской, включая Конроя, уйти на том основании, что там могли находиться только джентльмены короля и королевы. Когда Конрою приказали покинуть церемонию конфирмации Виктории в 1835 году, Виктория была в ярости. Ее конфирмация была «одним из самых торжественных и важных событий и поступков в ее жизни», и она шла туда с «твердой решимостью стать истинной христианкой». Она вышла в ярости, униженная тем, что страдала в такой день от лица человека, которого она презирала, и что такой важный день был испорчен.

К своему шестнадцатому дню рождения Виктория расцвела. К ее большому раздражению, ростом она была все еще всего четыре фута одиннадцать дюймов, а также «к несчастью, очень толстая». Леопольд писал, что слышал, что «некая маленькая принцесса… ест чуть больше и практически всегда быстрее положенного». У нее были ужасные манеры за столом: она заглатывала еду, выковыривала кости и делала «неприличные вещи со спаржей» (что, вероятно, означало, что она ела без приборов, руками). Тем не менее с возрастом она постройнела, и люди восхищались ее кожей и невероятно большими голубыми глазами, ее длинными, густыми волосами и крепким здоровьем. В этом возрасте бразды жесткого контроля были немного ослаблены: ей разрешили читать некоторые романы, самостоятельно укладывать волосы, брать уроки итальянского языка и пения, а также посещать больше вечеринок матери, где она с восторгом смотрела на красивых молодых людей и танцевала с ними, покуда ей это позволяли. Она обожала музыку и оперу; ее подростковыми кумирами были артисты балета и певцы – один из которых, великий Луиджи Лаблаш, был нанят, чтобы обучать Викторию пению.

«Общеизвестно, – пишет Дулси Эшдаун, – что Виктория перешла порог женственности» в этом возрасте, хотя, к счастью, «первый менструальный период» Виктории «никогда не был объявлен официально». Несомненно, она была сбита с толку тем, что тогда называлось «ежемесячными», «переменой» или «недомоганием». Менструация не была предметом для обсуждения, и большинство людей полагали, что женщины становились в «эти дни» недееспособными. Врачи советовали девушкам избегать танцев в отапливаемых комнатах, держаться подальше от холода и дождя и стараться не думать слишком много. Писатель Джеймс Макгригор Аллан сказал в обращении к Лондонскому антропологическому обществу в 1869 году:

В такие моменты женщины непригодны для выполнения какого-либо большого умственного или физического труда. Они страдают от томления и депрессии, которые лишают их права на размышления или действия. Это делает крайне сомнительным то, насколько их можно считать ответственными существами, пока продолжается кризис. В интеллектуальном труде мужчина превосходил, превосходит и всегда превзойдет женщину по очевидной причине, что природа не ставит периодически на паузу его мысли и возможности для практического применения.

Что больше всего поражает в Виктории, так это то, что, помимо желания быть выше и худее, она мало заботилась о своей внешности. Она знала, что она не красавица, и не зацикливалась на этом. Она шутила о своей внешности со своей сводной сестрой, написав: «очень рада услышать, что портрет моего уродливого лица порадовал тебя». Тем не менее она действительно наслаждалась эстетическим обликом других – как мужчин, так и женщин. Ее троюродный брат Чарльз, герцог Брауншвейгский, особенно очаровал ее своими темными усами и меховым пальто, которое он носил, когда ездил верхом. Она восхищалась тем, как он носил свою прическу, которая «хаотично обрамляла его лицо».

Виктория считалась отличной партией. Многие мужчины стали одержимы ею, и длинный список потенциальных женихов обсуждался в некоторых газетах. Роберт Браунинг писал, что когда Виктория болела, она была «нацелена выйти замуж ни за кого, кроме лорда Элфинстоуна», бравого молодого человека, который был на два года старше нее. В феврале 1836 года, после того как она выздоровела и ее врач наконец разрешил ей пойти в Сент-Джеймсский дворец, лорд Элфинстоун набросал ее портрет, наблюдая за ней сквозь разделяющие их скамьи. Она сидела застенчиво, одетая в модное серое пальто из Парижа, под гнетом его взглядов. Герцогиня Кентская позаботилась о том, чтобы Элфинстоун, капитан армии и камергер Вильгельма IV, был отправлен в Индию. Ходили слухи, что они с Викторией влюблены, и одних сплетен было уже достаточно, чтобы его изгнали. Среди других претендентов, по слухам, были братья Оранские, Джордж Камберленд, герцог Орлеанский, герцог Немур, один из Вюртембергов, король Греции Отто и даже, как ни странно, дядя Леопольд.

Но Леопольд уже выбрал пару для своей племянницы – ее двоюродного брата Альберта – и открыто пытался организовать их союз. В мае 1836 года Альберт и его брат Эрнест впервые посетили Викторию, приехав на ее семнадцатый день рождения. Виктория обожала своих двоюродных братьев, «таких очень, очень веселых, радостных и счастливых, какой и должна быть молодежь». Атлетичного Альберта она нашла «чрезвычайно красивым». «Его глаза большие и синие, – написала она, – и у него красивый нос и очень милый рот с прекрасными зубами». Но Альберт также был хрупким, имел склонность к обморокам и не мог идти в ногу со своим двоюродным братом. Альберт рано откланялся с бала в Сент-Джеймсе по случаю ее дня рождения: он «побледнел, как полотно, и мы все боялись, что он может упасть в обморок, поэтому он отправился домой». На следующий день он весь день не ел, оставаясь в своей комнате из-за «желчного приступа», а потом выглядел «бледным и болезненным». Виктория написала Леопольду с оттенком разочарования: «С грустью приходится сообщить, что у нас в доме присутствует больной – в лице Альберта».

В конце Виктория вежливо поблагодарила Леопольда: «[Альберт] такой разумный, такой добрый, такой хороший и такой любезный», – написала она, добавив, что он был, «кроме того, самого приятного и восхитительного внешнего вида, который только можно увидеть». Но Виктория совсем не была заинтересована в браке. Она пригласила на свою коронацию отца Альберта, но не его сыновей. Они не увидят друг друга вновь в течение трех лет.

На протяжении всего этого периода поведение Конроя было поистине озадачивающим. Откуда взялось его чувство, что окружающие ему что-то должны? Как он мог предположить, что ему отведено место за королевским столом? Зачем ему было говорить, задавалась Виктория вопросом, что «его дочери такие же по статусу, как я»? Годы спустя она все еще была в недоумении: «Почему он приводил меня в бешенство и оскорблял меня, я действительно никогда не пойму». Ответ лежит в крошечной старой церкви в Оксфорде, где архивы Конроя хранятся в колледже Баллиол. В выцветший темно-бордовый дневник со сломанной застежкой и крапчатыми страницами внук Джона Конроя записал секретное сообщение, датированное декабрем 1868 года. Оно было закодировано, кажется, на основе утопического алфавита сэра Томаса Мора. В нем написано: «Говорят, что леди Конрой – дочь герцога Кентского». Другими словами, Джон Конрой считал, что его жена, Элизабет Фишер, была внебрачной дочерью герцога Кентского, отца Виктории, зачатой, когда тот жил в Канаде, что сделало бы ее сводной сестрой Виктории. И это, конечно, сделало бы тогда Конроя шурином Виктории – то есть равным, а не подчиненным. На смертном одре старший сын Джона Конроя, Эдвард, также признался в том, что верит в данную теорию. Это было технически невозможно, корыстно и неправдиво, но это объясняет фамильярность и контроль Конроя.

Было очевидно, что Конрой не хотел давать советы королеве, он хотел править вместо нее, с герцогиней.

Не может быть никаких сомнений в том, что в отношениях Конроя с герцогиней, женщиной, которая была одна столько лет, присутствовал эротический оттенок. Виктория беспокоилась, что они были любовниками. Ненавистный герцог Камберлендский сказал это при ней, когда она была еще маленькой девочкой. Герцог Веллингтон сказал Гревиллу, что Виктория была свидетелем некоторых «фамильярностей» между ее матерью и Джоном Конроем, и что после того, как она рассказала об этом Спат, та отчитала герцогиню. В последующие годы Виктория отрицала, что Конрой когда-либо был любовником ее матери, хотя именно это подозрение терзало ее в детстве. Было вполне вероятно, что у овдовевшей герцогини развилась сильная привязанность к мужчине, известному сверхъестественной способностью очаровывать женщин. Это, конечно, объяснило бы его власть над ней. Король Леопольд называл Конроя «настоящий Мефисто» и сказал девятнадцатилетней Виктории, что он руководит герцогиней со «степенью власти, которая в былые времена могла быть приписана колдовству». Даже будучи в преклонном возрасте, грозная королева содрогалась при мысли о человеке, которого она назвала «монстром».

Конрой ежечасно придумывал новые стратегии: расчесывая свои редеющие волосы, льстя членам парламента за бутылкой вина, терпя бесконечные игры в вист с герцогиней. Чем более отчаянным он становился, тем тверже Виктория отстаивала свою позицию. Она научилась контролю и терпению пред лицом преследований. Это был ее дядя, король Вильгельм IV, кто наконец-то зрелищно и мощно взорвется из-за этих откровенных, ядовитых интриг. Его ярость вызовет скандал.

Глава 5. «Ужасные сцены в доме»

Они преследуют ее каждый час и каждый день.

– Барон Стокмар

Король Вильгельм IV ехал по улицам Лондона, глядя из окна своей кареты. Это был прохладный, ветреный день августа 1836 года, и он только что произнес речь, чтобы отметить окончание сессии парламента.

Он годами ждал того, чтобы стать королем, но теперь он едва мог наслаждаться этим. Бесконечные призывы к парламентской реформе вызывали раздражение.

Сначала он поддерживал реформы и был рад, что его любят за это. Но потом они стали такими ненасытными. Он не хотел принимать этот законопроект о реформе, хоть низшие классы и угрожали бунтом. Он сказал премьер-министру, что будет защищать Лондон, поднимет королевский штандарт на военном складе в Уидоне и станет сражаться насмерть. Виктория могла бы присоединиться к нему. Но в конце концов он сдался, и законопроект был принят. Даже это, кажется, лишь ненадолго удовлетворило недовольных.

Когда золотая королевская карета медленно продвигалась вдоль Темзы, король вспоминал время, когда можно было поймать лосося, плывущего вверх по течению, когда река была тускло-зеленой, а не потемневшей от сточных вод. Вскоре она станет такой же черной, как река Ирвелл в Манчестере, в которой регулярно находили трупы. Он по своей привычке вытер нос тыльной стороной указательного пальца и пристально посмотрел на уличный хаос: шарманщик, человек в деревянном штендере, рекламирующий мыло, маленькие мальчики, продающие спички, уличные торговцы, продающие пироги, индийский нищий с уничтоженным сифилисом носом, играющий на барабанах. Лошади шумно клацали вдоль булыжников, мимо груд навоза, забрызгивающего подолы и превращающего улицы в грязное месиво.

Они остановились на подъездной дорожке Кенсингтонского дворца, которым владел король, однако жили там герцогиня Кентская, Виктория, его младший брат герцог Сассекский и его сестра принцесса София. За несколько месяцев до этого герцогиня попросила о переезде наверх, дальше от сырости подземных канализационных тоннелей, где на потолках росли грибы, рабочие находили пробки, кошек, мертвых тюленей, вставные зубы и даже трупы. Врач рекомендовал более проветриваемые комнаты после болезни Виктории в Рамсгейте, но король отклонил эту просьбу.

Он поднялся по лестнице, в Королевскую галерею с ее большими окнами, выходящими на парк, и встал как вкопанный. Этаж был отремонтирован – прямое неповиновение его приказам. Он посчитал: герцогиня теперь занимала семнадцать комнат. Во время трехчасовой поездки до Виндзора обычно добродушный Вильгельм IV думал о каждом проявлении неуважения к нему и его семье со стороны герцогини. Ему на самом деле никогда не нравился его брат Эдуард – и он каким-то образом теперь был обязан его неблагодарной вдове.

В десять часов вечера того дня король широким шагом вошел на вечеринку по случаю своего дня рождения в Виндзоре. Он подошел к Виктории, взял ее за руки и сказал, что хотел бы видеть ее чаще. Затем он громко сказал герцогине Кентской, что знает, что она заняла комнаты в Кенсингтоне «не только без его согласия, но и вопреки его приказу» и что он «никогда не понимал и не будет терпеть такое неуважительное по отношению к нему поведение». Он отошел от нее, поклявшись помешать ее вульгарным попыткам хвататься за власть.

Следующим вечером, 21 августа, сто гостей дворца сидели в ряд за столом на ужине по случаю дня рождения, их лица были затенены свечами. Герцогиня Кентская сидела справа от короля, а одна из его сестер – слева. Вильгельм IV осушил свой кубок вина и встал, чтобы сказать речь. Его румяные щеки пылали, а его объемный живот сдавливал корсет:

«Я верю, что Господь позволит мне прожить еще девять месяцев, период, после которого, в случае моей смерти, не будет никакого регентства. Тогда я получу удовлетворение от того, что оставил королевскую власть в личное пользование этой молодой леди, предполагаемой наследницы короны, а не в руках человека, сидящего рядом со мной, которая окружена дурными советниками и сама некомпетентна действовать приличественно ситуации, в которой она окажется. Я без колебаний говорю, что этот человек оскорблял меня – грубо и систематически оскорблял, – но я полон решимости больше не терпеть такого неуважительного по отношению ко мне поведения… Среди множества прочих вещей я особенно недоволен тем, как эту молодую леди держали вдали от моего двора. Ее постоянно не подпускали к моим гостиным, в которых она всегда должна была присутствовать. Я король, и я полон решимости заставить уважать свой авторитет, и в будущем я буду настаивать и приказываю, чтобы принцесса всегда появлялась при дворе, поскольку это является ее долгом».

Виктория расплакалась. Слуги украдкой взглянули на покрасневшее лицо герцогини Кентской, мыслено сочиняющей отповеди, которые она не произнесла вслух. Кипы клубничного желе, бисквитных пирожных и тортов остались нетронутыми, поскольку собравшаяся компания быстро ретировалась. Герцогиня бежала в Клермонт на следующий день.

К 1837 году атмосфера в Кенсингтонском дворце была удушающей, поскольку скандалы становились все более ожесточенными и частыми. Несчастная Виктория жаловалась на головные боли, странные недомогания и усталость, и герцогиня вызвала своего сына – и сводного брата Виктории – Чарльза Лейнингена, чтобы он выступил в качестве посредника. Чарльз был шокирован «ужасной ненавистью» Конроя к Лецен и его жестоким обращением с ней, но он всегда симпатизировал Конрою и быстро встал на его сторону. Он решил, что Виктория вела себя иррационально, и списал ее ненависть к Конрою на «детскую прихоть», подстегиваемую Лецен. Его попытки добиться перемирия потерпели неудачу: он не смог ни убедить Конроя извиниться, ни Викторию – доверять Конрою, ни Леопольда – сказать Виктории продлить регентство до достижения ею двадцати одного года. Виктория была раздавлена: даже ее собственный брат предал ее.

В конце мая Леопольд, находившийся в Бельгии, решил отправить в Англию своего доверенного советника, Стокмара, для оценки ситуации. Проницательный Стокмар решил, что причинами конфликта были «врожденные личные качества Принцессы» и «поведение сэра Джона по отношению к Принцессе». Проблема сэра Джона, сказал он, заключалась в его резкости, чувстве собственной значимости и в том, что он вел себя так, будто являлся «регулятором всей этой машины».

И все же у Виктории был козырь. С каждым днем возрастало ее осознание самой себя и она «все больше ощущала свою собственную силу», но беспрестанные притеснения вгоняли ее в депрессию: «Они изводят ее каждый час и каждый день», – сказал Стокмар Леопольду. Ее мать открыто отчитывала Викторию, напоминая той о ее юности и говоря, что она обязана всем своим успехом хорошей репутации матери. Женщина, которая настаивала на грудном вскармливании своего ребенка и умилялась ее пухлым щечкам, ожесточилась из-за лихорадочной жажды власти, соблазненная своим собственным нарративом о жертве многострадальной матери. Она неоднократно подчеркивала то, что отказалась от своей жизни в другой стране, чтобы посвятить себя воспитанию девочки в королеву. Виктория вскоре перестала с ней разговаривать.

В мае 1837 года король Вильгельм IV решил вмешаться. Он написал Виктории за несколько дней до ее восемнадцатилетия, сказав, что обеспечит ее независимость в ее день рождения: он запросит у парламента 10 000 фунтов стерлингов в год для ее собственного использования и позволит ей назначить своего собственного «Хранителя кошелька», то есть финансового менеджера, который будет подчиняться только ей, и даст ей право создавать и вести свое собственное хозяйство. Король поручил своему посланнику, лорду Чемберлену, обеспечить передачу письма в руки Виктории. И Конрой, и герцогиня пытались схватить письмо, но Виктория взяла его и внимательно прочла прежде чем передать его матери. Герцогиня была в ярости, больше всего из-за того, что думала, что король не проявил уважения к ее труду как матери. Она знала, что ее шанс заполучить регентство испарится менее чем через неделю. Она решила отклонить предложение от лица Виктории, не сказав об этом ей.

Выслушав тираду своей матери, Виктория пошла к себе в комнату. Она написала в своем дневнике: «Чувствовала себя очень несчастной и взволнованной. Не пошла на ужин». Она бы с удовольствием приняла предложение короля, но знала, что ее мать этого не позволит, и она все еще жила под ее властью. Не ведая о каких-либо альтернативах, Виктория послушно скопировала письмо, которое ее мать написала по совету сэра Джона Конроя, и отправила его в качестве своего официального ответа. Она упомянула о своей молодости и неопытности и сказала, что хочет остаться на попечении матери, которой должны быть вверены все ее деньги. Короля было не обмануть:

«Виктория не писала этого письма».

Утром 24 мая 1837 года яркий флаг с одним лишь словом развевался на сером облачном небе над Кенсингтонским дворцом: «Виктория». Ей наконец исполнилось восемнадцать. Витрины магазинов были закрыты ставнями, покуда играли музыканты, а менестрели танцевали вдоль усыпанных цветами улиц Кенсингтона. В 7 утра ансамбль духовых инструментов и арф выступил на террасе под окном Виктории: «Вот благодарные слезы нации / За самый красивый цветок мая». Виктория, глядя вниз из окна, спросила, могут ли они сыграть снова.

Она почувствовала облегчение, написав в своем дневнике:

«Сегодня мой 18-й день рождения! Столько лет! И все же, как далека я от того, кем я должна быть. С этого дня я буду с твердой решимостью и возобновленным усердием учиться, чтобы всегда фокусировать свое внимание на том, чем я занимаюсь, и стремиться стать с каждым днем менее тривиальной и более подходящей для того, кем, если небеса соблаговолят, я однажды стану».

Молодая принцесса стала более взволнована своей судьбой, покуда она спорила со своей матерью и жаждала другой жизни, которую она могла бы контролировать и в которой ее мать была бы вынуждена отчитываться перед ней.

Когда Виктория в тот же день ехала по паркам со своей матерью и братом, ее приветствовали благодушным ревом. Масса устремленных на нее лиц на тротуарах тронула ее: «Ажиотаж людей, желавших видеть меня, бедную глупышку, был очень большим, и я должна сказать, что я очень тронута этим и чувствую гордость, которую я всегда испытывала по отношению к своей стране и английской нации». Но общественное одобрение лишь подчеркнуло, насколько мрачной в сравнении была ее домашняя жизнь, и по мере продолжения празднования уныние Виктории возрастало. Даже зрелищный бал по случаю ее дня рождения и ее бледно-желтое платье, усыпанное бутонами цветов, не могли поднять ей настроение.

Лорд Ливерпуль выкарабкался из своей кареты у Кенсингтонском дворце 15 июня 1837 года под голубым летним небом. Он был одет в серый костюм и цилиндр. Цилиндр ныне считался признаком джентльмена, хотя первый человек, который появился в нем на публике сорок лет назад, был арестован на том основании, что цилиндр имел «блестящий лоск, рассчитанный на то, чтобы встревожить робких людей». Тогда при виде цилиндра четыре женщины упали в обморок, а пешеходы освистали «нарушителя». Лорд Ливерпуль, тори, как и почти все члены королевской семьи, и младший сводный брат бывшего премьер-министра, был одним из очень немногих людей, которым доверяли как герцогиня, так и ее дочь. Его задача состояла в том, чтобы вывести ситуацию из тупика.

Ливерпуль начал со встречи с Конроем, который объяснил, как мужчина мужчине, что Виктория и Лецен испытывают к нему иррациональную неприязнь. Во-первых, сказал он, Лецен должна уйти. Во-вторых, «непреодолимое возражение Виктории против его назначения на должность секретаря или частного политического советника» было смехотворным, поскольку она не смогла бы функционировать без его руководства. Она была совершенно неспособна рассматривать государственные вопросы, и хотя ей сейчас восемнадцать, она была «моложе интеллектуально, а не в плане возраста». Конрой объяснил, что принцесса была фривольной и «легко подпадала под влияние моды и внешних атрибутов». Сможет ли лорд Ливерпуль ее вразумить? Конечно, все, о чем думает Конрой, – это ее благополучие.

Лорд Ливерпуль категорически отклонил просьбу Конроя о предоставлении ему официальной должности при королеве, сообщив ему, что он очень непопулярен. В качестве уступки Ливерпуль сказал, что он может быть назначен «Хранителем Тайного кошелька», который заботится о финансовых делах монарха, и получить пенсию, если он не будет вмешиваться в политику и не сделает свои взгляды «очевидными для всех». После «некоторых размышлений» Конрой согласился. Мужчины пожали друг другу руки.

Следующей собеседницей была непокорная принцесса. Виктория ждала лорда Ливерпуля – одна и наготове с аккуратным списком вопросов на повестке. Она согласилась, что у нее не будет личного секретаря, и вместо этого она вверит себя премьер-министру – лорду Мельбурну. Однако о работе с Конроем не могло быть и речи. Конечно же, лорд Ливерпуль знал, сказала она, «о многочисленных пренебрежениях и бесцеремонности, в которых сэр Джон был виновен по отношению к ней», но помимо этого «она знала о нем вещи, которые делали совершенно невозможным для нее поместить его в какую-либо конфиденциальную позицию подле себя». Она не потерпит, чтобы Конрой занимал должность «Хранителя Тайного кошелька». Лорд Ливерпуль настаивал на предоставлении дополнительной информации. Что за вещи она знала? Виктория только сказала, что знала о сэре Джоне то, что «полностью лишило ее уверенности в нем, и что она сама узнала об этих вещах, без информации, полученной от третьих лиц». У Виктории было письмо, надиктованное ей Лецен, в котором она отказывалась быть связанной каким-либо обещанием. Наконец, подросток попросила бывшего премьер-министра открыть глаза ее мучителю «на сложность положения, в которое они меня ставят». Она твердо управляла ситуацией.

Лорд Ливерпуль сказал герцогине, что не может заставить ее дочь передумать. Конрой грязно выругался, когда это услышал. В последующие несколько дней Виктория оставалась в своей комнате и разговаривала только с Лецен. Конрой решил, что пришло время для его последнего, отчаянного плана: посадить Викторию взаперти и вынудить ее согласиться. Его союзник Джеймс Аберкромби – адвокат, который тогда был спикером палаты общин – сказал ему, что, поскольку Виктория не внимает здравому смыслу, теперь стоит применить силу. Конрой пошел к герцогине и заявил, что «ее нужно принудить».

Пока Виктория играла в «Кто кого переморгает» с родственниками и агрессорами, парламентарии обсуждали, следует ли разрешать женщинам наблюдать за парламентскими дебатами с публичной галереи. В день визита лорда Ливерпуля, 15 июня, некий г-н Грантли Беркли обратился в палату представителей: «Что касается присутствия дам… когда в комнате букет цветов, разве воздух не слаще?» Достопочтенные джентльмены так не считали и проголосовали против.