Королева Виктория. Женщина, правившая Империей

Виктория была счастливее всего, когда принимала посетителей, и больше всего несчастна, когда они уходили. Когда ее двоюродные братья – принцы Александр и Эрнест Вюртембергские – прибыли в 1833 году, она была в восторге, написав: «Они оба очень высокие. Александр очень красив, а у Эрнеста очень доброе выражение лица. Они оба чрезвычайно дружелюбны». Они рассказывали ей увлекательные истории о Европе и военных кампаниях, и она была опустошена, когда они уходили: «Мы будем скучать по ним за завтраком, за обедом, за ужином, верховой ездой, парусным спортом, ездой в карете, ходьбой – фактически везде». Летом 1833 года очаровательная Феодора и двое ее детей, Элиза и Чарльз, прибыли погостить в Кенсингтонский дворец. Когда они уезжали, Виктория нарисовала Элизу в ее дорожном платье, чтобы подарить его молодой племяннице, и в бессвязной, на четырнадцать страниц, записи в дневнике написала:

«Для меня это ОЧЕНЬ ОЧЕНЬ БОЛЬШОЕ СЧАСТЬЕ, что моя САМАЯ ДОРОГАЯ и САМАЯ ЛЮБИМАЯ сестра находится со мной в моей комнате. Как я ее люблю, я не могу передать… Слишком УЖАСНО думать, что через час я уже не увижу милое, милое лицо Дорогой Феодоры и прыгающую маленькую красавицу Элизу, и бегающего по комнате хорошего, честного Чарльза. Я была так ужасно поражена горем, думая о расставании, что кинулась ей на шею [Феодоре], и мы обе горько плакали, нежно сжимая друг друга в объятиях… Когда я пришла домой, я была в таком состоянии горя, что не знала, что с собой поделать. Я рыдала и плакала все утро…»

Всего полтора часа спустя, как Леопольд покинул ее в Клермонте 21 сентября 1836 года после шестидневного визита, Виктория написала ему, чтобы сообщить: «как очень, очень грустно, что ты нас покинул, и повторить, то, что, как мне кажется, ты и так довольно хорошо знаешь – как сильно я тебя люблю». Она написала, что мысль о том, что он уезжает, и что, возможно, она не увидит его в течение года, «заставляет меня плакать… Эта жизнь ужасна, тем, что человеку суждено – в особенности несчастной мне – почти всегда быть вдали от тех, кого любишь больше всего». Она подписалась как «всегда преданная и нежнейше привязанная Племянница и Дитя».

В отсутствие друзей маленькая принцесса глубоко привязалась к своим питомцам. За исключением нескольких бедолаг-канареек в зверинцах Кенсингтонского дворца, над которыми она издевалась, Виктория любила животных. Ее любимой собакой был кавалер-кинг-чарльз-спаниель по кличке Дэш, с которым она играла часами, наряжая его в красные жакеты и синие брюки и балуя имбирными пряниками и резиновыми шариками-прыгунками на Рождество. Дэш спал подле нее, когда она была больна, и вплавь следовал за ее яхтой, когда она отправлялась в плавание. Молодая принцесса также проводила много часов за игрой со своими куклами. Когда ей было девять, Виктория докладывала Феодоре о своих кукольных «детях»; иногда они даже сами писали эти письма. После того, как с одним любимым «ребенком» произошел несчастный случай – кукла потеряла голову, Феодора написала: «Я надеюсь, что [ребенок] почти выздоровел и что этот серьезный синяк не повлияет на его общее состояние здоровья, и что это не очень благоприятно – быть ненадолго обезглавленным». Но Виктория нашла себе куклу получше, написав: «Лецен починила ребенка, и я отложила ее, как сувенир. Несмотря на все это, у меня есть прекрасный ребенок, которого зовут Клара».

К десяти годам Виктории наскучила ее толпа игрушечных младенцев. К тому времени она была поглощена созданием серии из 132 тщательно продуманных деревянных кукол. Она и Лецен потратили сотни часов на кропотливое шитье одежды и копирование придворных и персонажей из мира балета или оперы. Они усердно их раскрашивали, шили для них одежду и внесли их список в специальную книгу. Виктория иногда брала их с собой в путешествия и осторожно «размещала их» на красиво обитых стульях в каждой новой обстановке, а их хмурые маленькие лица смотрели на нее, выстроившись в ряд.

В отсутствие отца или какого-либо значимого контакта с дядями по отцовской линии, дядя Леопольд стал ключевой и обожаемой фигурой. Некоторые из самых счастливых моментов ее детства были проведены в Клермонте, его доме в Суррее, к югу от Лондона. Во время каникул на морском побережье Леопольда, Викторию и ее мать можно было увидеть идущими вдоль берега, где дети плескались в воде, а женщины в купальных костюмах до щиколоток смеялись на мелководье. Виктория рыдала, когда ей приходилось возвращаться в Кенсингтон.

Письма Леопольда к Виктории показывают теплую сторону характера будущего короля Бельгии, который был глубоко ранен потерей своей молодой невесты, Шарлотты. Он был изыскан, хорош собой и элегантен, но некоторые, как его тесть, король Георг IV, считали его скользким и занудным. С возрастом он становился все более эксцентричным. Он часто щеголял в трехдюймовых каблуках и боа из перьев, носил парик, чтобы не простудиться, и по не понятным никому причинам во время сна ставил в рот распорки из золота. Он также, судя по рассказам, обладал огромным сексуальным аппетитом, но относился к некоторым своим возлюбленным с презрением. В 1829–1830 годах, когда Виктории было десять лет, он под предлогом женитьбы заманил прекрасную прусскую актрису Каролину Бауэр в Англию, поселил ее в свое загородное поместье и навещал ее ежедневно.

К несчастью для Каролины, он был очень увлечен тогдашним популярным веяньем – парфилажем: золотые и серебряные кисточки доставали из эполет и вставляли в машинку, из которой появлялся порошок, который можно было расплавить в металл. Леопольд часами занимался парфилажем, пока Каролина так скучала, что она утверждала, что «почти разучилась смеяться».

За несколько месяцев до того, как брат Каролины приехал из Германии и потребовал ее возвращения, Леопольд добыл из эполет достаточно нитей, чтобы сделать серебряную супницу. Он отдал ее Виктории.

Леопольд проявлял большой интерес к благополучию племянницы, которую называл «дорогой маленькой курочкой». Он регулярно наставлял ее в вопросах морали. Во-первых, он говорил, что нужно постоянно изучать свои недостатки и усердно работать. «Доброе сердце и истинно благородный характер, – говорил он, когда ей исполнилось тринадцать лет, – самая необходимая квалификация для ее будущей должности». На ее четырнадцатый день рождения он предупредил ее, чтобы она не была «опьянена величием и успехом и низвергнута несчастьем». Во-вторых, он научил ее быть беспристрастной – урок, который она будет игнорировать на протяжении всей своей жизни. В-третьих, он наставлял ее быть твердой и решительной, но ждать, прежде чем принимать решение. В-четвертых, изучать историю и извлекать из нее уроки, а в-пятых – быть бдительной в отношении лицемеров. Он также настоятельно советовал подростку, чьи предки имели склонность к полноте, заниматься спортом и воздерживаться от привычки есть слишком много или слишком быстро. Когда Виктории было пятнадцать, она призвала Леопольда посетить ее хотя бы ради того, чтобы «засвидетельствовать мое крайнее благоразумие в еде, которое вас удивит».

Король Георг IV не был популярным правителем. Герцог Веллингтон считал его худшим человеком, которого он когда-либо встречал, без единой искупительной черты. Реакционный тори, король боролся с продолжающимся реформаторским движением, и в 1829 году его пришлось буквально вынудить пропустить законопроект, разрешающий католикам выдвигать свою кандидатуру в парламент. Уильям Мейкпис Теккерей пренебрежительно говорил о нем, что он «ничто, кроме пальто, парика и маски, улыбающейся под ним». Этот экстравагантный король также стал символом грубых излишеств британских богачей, поскольку он истощал государственные средства, в то время как страна была выпотрошена войной с Францией, которая закончилась в 1815 году. Когда он стал королем в возрасте пятидесяти восьми лет, он весил 245 фунтов, был обладателем пятидесятидюймовой талии и зависимости от опиума. Его живот висел до колен. Когда Виктория была маленьким ребенком, такой пухленькой, что едва могла ходить, леди Грэнвилл называла ее «le roi Georges [фр. «король Георг»] в юбке».

И все же Виктория была в восторге, когда в 1826 году получила приглашение навестить своего дядю-короля в поместье Royal Lodge («Королевская ложа») в Виндзоре, где он проживал со своей любовницей. Корпулентный король, чье лицо было покрыто гримом и увенчано париком и чье грузное тело сверкало бижутерией, подарил Виктории миниатюру самого себя. Зоркая жена российского посла, принцесса Ливен, сказала, что, несмотря на «ласки, которыми король щедро ее одаривал», она видела, что «ему не нравилась болтающаяся на его шестидесятичетырехлетнем колене маленькая частичка будущего семи лет от роду». Но Виктория позже описывала своего «крупного и подагристого» дядю как обладателя «чудесного благородства и обаятельных манер». К 1828 году он стал затворником, проводившим большую часть своих дней спящим в своей постели в Виндзорском замке. Биограф Роджер Фулфорд описал Георга IV как человека, который провел свои последние годы, «нянчась с непопулярной у народа любовницей, складируя каждый наряд, который он когда-либо носил, [и] расчищая улицы от людей, прежде чем отправиться на прогулку, чтобы никто не мог понять, как годы испортили его внешность».

По мере того как король ослабевал, интрига в ближайшем окружении Виктории становилась все более напряженной, в основном из-за человека, которого Виктория впоследствии станет ненавидеть. Манипулятивный, очаровательный капитан Джон Конрой был бывшим солдатом ирландского происхождения, который служил конюшим ее отца, а теперь был ближайшим советником ее матери. Он обещал Виктуар защиту, когда умер ее муж, и хитростью и обольщением заручился ее привязанностью. Временами он был добр к Виктории, но он также жестоко дразнил ее, однажды сказав, что она похожа на уродливого герцога Глостера – ужасная насмешка для юной девушки, которая потом преследовала ее десятилетиями. Главным партнером Виктории по играм была тезка ее матери, Виктуар (Виктория Мария Луиза) – одна из шести детей Конроя, с которой она провела много часов, катаясь на лошадях, играя в переодевания и строя коттеджи из игральных карт. Но Виктории она никогда по-настоящему не нравилась, и она ей не доверяла. Но главным образом она ненавидела Конроя, который, по ее мнению, каким-то способом загипнотизировал ее мать. Она была уязвлена его «наглым и оскорбительным поведением», а также предположением, что он может указывать ей, что делать. Он следил за каждым ее шагом и жаждал официальной должности – например, личного секретаря королевы – которая позволила бы ему контролировать ее.

У Конроя была паранойя из-за того, что члены королевской семьи якобы хотели похитить или подкупить Викторию, поэтому он и герцогиня практически полностью изолировали ее от них. Он также уволил баронессу Спат, фрейлину герцогини, которую Виктория любила и знала с рождения – потому что он верил, что та не только портит Викторию, но и шпионит за королем. Королевский двор был ошеломлен этим внезапным поступком: баронесса преданно служила герцогине более двух десятилетий. Виктория стала волноваться, что в следующий раз она потеряет Лецен – «самого ласкового, преданного, привязанного и бескорыстного друга, который у меня есть».

Королевская семья злилась и недоумевала насчет несоразмерности влияния Конроя. В 1830 году тетя Виктории, герцогиня Кларенсская (позже королева Аделаида), написала письмо, в котором выразила обеспокоенность тем, что Виктуар становится все более отдаленной. Герцогиня передала «общее пожелание» королевской семьи, чтобы она не позволяла Конрою «слишком сильно влиять» на себя. Семья Конроя, в конце концов, была недостаточно высокопоставленной, чтобы быть единственным окружением будущей королевы Англии. Письмо лишь подпитало общую паранойю Конроя и герцогини. Они мало о чем говорили кроме как о здоровье короля, и воздух во дворце сгущался от интриг.

В 3:30 утра 26 июня 1830 года вслед за сильным приступом кашля Георг IV внезапно закричал: «Боже мой, что это?» Он схватил за руку своего пажа и, как сообщается, сам ответил на свой вопрос: «Мой мальчик, это смерть». Скорбь была приглушенной. Было решено, что он умер от «ожирения сердца», хотя большое потребление лауданума внесло свой вклад в упадок его здоровья. Его брат Уильям был в восторге. Теперь, когда ему было за шестьдесят, он уже в течение многих лет готовился стать королем, совершая долгие, энергичные прогулки и употребляя лекарственный тоник из ячменной воды со вкусом лимона. Он мало чего достиг, помимо отцовства десяти незаконнорожденных детей, и ему не терпелось надеть корону.

Но одиннадцатилетняя Виктория была в смятении от услышанной новости. На следующий день она проснулась за несколько часов до рассвета в уютной постели, которую брала с собой во все путешествия, со сжимающимся от беспокойства сердцем. За завтраком, жалуясь на головную боль, она спросила, может ли прокатиться. Она размахивала кнутом, крепко держалась в седле и могла часами скакать, рассекая ветер, со слезящимися глазами под лучами греющего спину солнца.

Трон мог слишком скоро стать ее, но она этого не хотела. Она знала, что амбиции лелеяли сердце ее матери, так же как ее сердце охватывали опасения. Это был момент, когда, будучи все еще ребенком, играющим в куклы, она оказалась вовлечена в семилетнюю битву с матерью, которая оставит глубокие шрамы. Но ее чаяния изменились, как только она поняла, что мать стремится отобрать у нее корону, прежде чем та будет возложена ей на голову.

Глава 4. Невозможное, странное безумие

Самой экстремальной из всех крайностей [восемнадцатилетней Виктории] была ее сила характера… Никто и никогда не был в меньшей степени подвержен импульсивности и прихоти, чем она. Как только она принимала решение о том, что делать, она его жестко придерживалась. Она не была создана для компромиссов.

– Дэвид Сэсил

Виктория лежала на кровати, разъяренная. Ей никогда еще не было хуже. Голова раскалывалась, она чувствовала слабость и тошноту, у нее в течение нескольких дней держалась высокая температура, а щеки настолько впали, что она едва узнавала свое собственное отражение. Рядом с ней стояла баронесса Лецен, неизменно жующая семена тмина. Напротив находилась взвинченная герцогиня Кентская, одетая в яркий шелк и сжимающая кулаки от раздражения. Мать Виктории стояла неподвижно, воззрившись вдаль из окна отеля, выходящего на берег гавани в Рамсгейте, пестрящий зонтиками и розовыми от полуденного солнца лицами.

Конрой и герцогиня хотели двух вещей. Во-первых, чтобы Конрой был назначен личным секретарем Виктории, когда та станет королевой (этому следовало бы звание пэра и место в палате лордов, что было его самой большой амбицией). Во-вторых, чтобы герцогиня стала регентом и управляла вместо Виктории, если король умрет до того, как Виктории исполнится восемнадцать лет или двадцать один год. Виктория такого нежного возраста, говорила герцогиня, и они все живут в такой близости. Разве не желает она мудрых советов Конроя и не нуждается в них? Но Конрой годами подкалывал и запугивал Викторию. Вместо того, чтобы позволить ему управлять ее будущим королевством, она хотела полностью изгнать его оттуда. Виктория холодно уставилась на мать: «Нет».

Собравшиеся замолчали. Снаружи были слышны звуки смеха играющих детей. Внезапно Конрой ворвался в комнату, с побелевшими от гнева губами. Он кричал на Викторию, обвиняя ее в глупости, эгоизме и неблагоразумности. Он говорил, что ее голова набита чушью, вроде ее глупых кукол и любви к опере, что очевидно, что она не сможет править самостоятельно. И что она была ему обязана. В конце концов, стоит подумать о том, что он – и ее мать – сделали для нее.

Затем Конрой запихнул ручку и бумагу в руку Виктории, болезненно схватив ее, убеждая подписать документ, который должен был назначить его личным секретарем. Виктория замотала головой, скривилась в гримасе и притянула свою любимую собаку Дэш к себе поближе. Она видела, как ее мать смотрела на Конроя: с мольбой, почти застенчиво, и ей стало дурно.

Виктория не писала об этом инциденте. Ее дневник был нехарактерно пуст в течение трех недель, пока она боролась с болезнью и издевательствами Конроя. Лишь позже она рассказала о своей травме лорду Мельбурну: «Все, что я там пережила – их (Ма и Джей Си) попытку (когда я была еще очень больна) заставить меня дать обещание заранее, чему я сопротивлялась, несмотря на свою болезнь и их суровость, – моя любимая Лецен поддерживала меня в этом в одиночку». Часть травмы Виктории была вызвана огорчением от того, что мать не воспринимала ее болезнь всерьез – это делала только Лецен. Герцогиня и Конрой несколько дней игнорировали мольбы Виктории о враче. Конрой не хотел, чтобы люди знали, что Виктория больна, из страха, что ее могут счесть непригодной для правления (местной прессе сообщили, что один из слуг был болен и что Виктория только «слегка простудилась»).

Когда его, наконец, вызвали, доктор Кларк сказал, что у нее «желчная лихорадка», но, скорее всего, это был тонзиллит или даже тиф. Состояние было явно тяжелым: она была прикована к постели в течение пяти недель, по истечении которых она могла сделать всего несколько шагов за раз, и ее волосы выпадали клоками. К тому времени, как она вышла из своей комнаты, хромающая и худая, она была возмущена отсутствием заботы матери. Свою гувернантку она, напротив, ревностно хвалила: «Моя самая дорогая лучшая Лецен была и остается (ибо мне все еще требуется много ухода) самой ПРЕДАННОЙ и НЕУТОМИМОЙ в своей большой заботе обо мне. Я все еще ОЧЕНЬ слаба и стала ОЧЕНЬ худой». Она старательно следовала советам своего врача, оставляя окна открытыми, медленно пережевывая пищу и поднимая небольшие биты, чтобы нарастить мышцы. Медленно, но она поправлялась.

Если бы Конрой был более проницательным наблюдателем, отказ Виктории передать свою власть не стал бы сюрпризом. Тепло и сила убеждения были бы гораздо более эффективными. Как писал ей Леопольд: «Он представлял, что может заманить тебя в своего рода плен. С учетом того, что я находился рядом с тобой, в твоем распоряжении, это было невозможным, странным безумием». Виктория обладала тихой непоколебимостью, которая загоняла в тупик тех, кто ее недооценивал. Она никогда не простит Конроя за то десятилетие, которое он провел, издеваясь над ней. В 1833 году, когда ей исполнилось четырнадцать лет, она нарисовала картину под названием «Амазонки на войне». На ней женщины с длинными струящимися волосами едут в бой, их лошади топчут мужчин, а одна из женщин пускает стрелу прямо в лицо солдату-мужчине, убивая его.

Тщательно разработанный строгий режим, придуманный для того, чтобы взрастить королеву из ветреного подростка, назывался «Кенсингтонской системой». С пяти лет Виктории не разрешалось оставаться одной, спускаться вниз, не держа за руку взрослого или играть с другими детьми без опекуна. Большая часть системы была благонамеренной, как способ воспитания настоящей королевы. Герцогиня и Конрой также хотели создать прогрессивную королеву, вига, как Конрой, вместо тори, как остальная часть королевской семьи. В начале девятнадцатого века виги выступали за отмену рабства, равенство для католиков, расширение избирательных прав и свободную торговлю, а также конституционную монархию, где король или королева выступают в качестве главы государства, а способность принимать законы остается за парламентом.

Но «Кенсингтонская система» была не исключительно или даже не в первую очередь нацелена на благо Виктории. Ее сводный брат Карл Лейнинген определил цели системы как (1) завоевание популярности Виктории, отстранив ее от дурных нравов и политики королевского двора, (2) получение регентства (ввиду необходимости «обеспечить приятное и благородное будущее и для герцогини Кентской») и (3) сделать Конроя личным секретарем. Он писал, что наблюдение и анализ, проведенные для достижения этой цели, были исчерпывающими, включая даже «самую маленькую и незначительную деталь».

Системой двигал и другой, более зловещий призрак: перспектива убийства. Герцогиня и Конрой утверждали, что считают, что Эрнест, герцог Камберлендский, планирует убить свою племянницу, чтобы стать королем (он был следующим в очереди на престол после нее). Конрой сказал герцогине, что дядя Эрнест отравит молоко Виктории, похитит ее, когда она будет слаба, и даст ей умереть. Виктория насмехалась над этой идеей, называя ее «выдумкой сэра Джона», но ее мать была искренне напугана. Она позаботилась о том, чтобы кто-нибудь каждое утро пробовал завтрак Виктории.

В свои шестьдесят четыре года Вильгельм IV был самым пожилым человеком, когда-либо коронованным в суверены Англии. После Французской революции 1830 года, в которой Карл X был свергнут, Вильгельм IV попытался остановить местный республиканизм, будучи более экономным, чем его склонный к роскоши старший брат, и втянулся в политику. Но его консерватизм и хладнокровие по отношению к реформам быстро оттолкнули его все более беспокойных подданных. В 1830 году только 13 процентов мужчин в Англии и Уэльсе – те, у кого была собственность – могли голосовать. Продолжали существовать небольшие «гнилые районы», где местный землевладелец-аристократ мог фактически выбирать местного члена парламента, а многие промышленные города были вообще в нем не представлены. У полумиллиона людей, живших в Бирмингеме, Лидсе, Манчестере и в Шеффилде, например, не было своего представителя в парламенте.

Импульс для перемен был задан в 1830 году, когда к власти пришла прогрессивная партия вигов. В 1831 году, когда законопроект о реформе не был принят во второй раз, страна буквально взорвалась. Замки и дома были сожжены, а несколько сотен людей убиты или ранены в ходе бунта в Дерби – в основном военными. Четыре бунтовщика были повешены. Политики стали чрезвычайно нервничать по поводу возможности революции, если право на участие в голосовании не будет расширено. В следующем году один миллион мужчин получил право голоса после того, как Закон о реформе был принят с третьей попытки. Теперь 18 процентов взрослого мужского населения могли голосовать. Новые города, которые процветали во время промышленной революции, получили места в парламенте, а самые коррумпированные из «гнилых районов» были устранены. Избранная палата общин выросла в статусе, тогда как палата лордов сократилась. Это десятилетие ознаменовало зенит эффективности вигов: в 1833 году почти во всей Британской империи было, наконец, упразднено рабство – на три десятилетия раньше, чем в Америке.

В ноябре 1830 года герцогиня Кентская плакала от радости после того, как палата общин приняла законопроект, предусматривающий дополнительные 10 000 фунтов стерлингов на хозяйственные и образовательные нужды Виктории и сделал герцогиню регентом, в случае кончины Вильгельма IV, не оставив наследника (другая альтернатива – герцог Камберлендский – была невообразима). «Это первый по-настоящему счастливый день, – сказала она, – который я провела с тех пор, как потеряла герцога Кентского».

С этого момента ожесточенная враждебность между дворами короля и герцогини просочилась в публичное поле. Однажды, когда герцогиня посещала королеву Аделаиду, один из (незаконнорожденных) детей вошел в комнату. Она замерла и сразу же ушла. Она также использовала любую возможность, чтобы напомнить королю, что следующей в очереди на трон была ее дочь, намеренно провоцирующая его, поднимая королевский штандарт, чтобы обозначить присутствие Виктории в Рамсгейте, и поощряя военные приветствия «Ее Королевскому Высочеству» будучи в море. Она и Конрой торжественно провезли Викторию по всей стране в рамках того, что стало первым из королевских туров, направленных на то, чтобы снискать благосклонность народа и показать принцессу ее будущим подданным. Запись в дневнике Виктории от 31 июля 1832 года описывает подобную поездку в Уэльс. Она была поражена влиянием добычи угля на регион, расположенный недалеко от Бирмингема:

«Мужчины, женщины, дети, деревня и дома – все черные. Земля повсюду очень пустынная: вокруг уголь, а трава выжженная и черная. Прямо сейчас я вижу необычное здание, пылающее огнем. Пейзаж все так же черен, пылают двигатели, в изобилии угольные рудники, везде дым и горящие угольные кучи, смешивающиеся с жалкими хижинами и тележками и маленькими оборванными детьми».

Это был мир, в котором Виктория оказалась всего на мгновение, с разинутым от удивленья ртом. Характерная для нее откровенность позже была удалена из официальных подборок из ее дневников: жалобы на уродливые пейзажи, непроходимую, требовательную толпу, пьяных горожан и неудачный эпизод, когда ее карета проехала по пешеходу. Она яростно боролась со своей матерью на предмет необходимости отправляться в эти изнурительные поездки. Но в ходе путешествий по стране ее большая популярность стала очевидной; дерзость Конроя усугубила положение короля.