Королева Виктория. Женщина, правившая Империей

Непопулярный регент был несчастен. Он потерял свою дочь, Шарлотту, и единственного внука в тот же день, и он ненавидел свою жену. Он был довольно толстым и зависел от лауданума для облегчения боли в опухших ногах. Аспирин не был запатентован в качестве лекарства до 1899 года, и существовало мало альтернативных обезболивающих. Лауданум, также известный как настойка на основе опиума, был легален в викторианские времена. Это была смесь трав, опиума, дистиллированной воды и алкоголя, которая широко использовалась в качестве общего средства для улучшения сна, облегчения боли, остановки диареи (обычно вызванной холерой или дизентерией), снижения менструальных болей и метеоризма, притупления боли в родах, а также успокоения ушной боли, зубной боли и боли в горле. Он также использовался для лечения истерии и безумия и помощи при «усталости и депрессии», которые тогда были распространены среди рабочего класса. Он был ключевым ингредиентом в большинстве доступных лекарств, и он был чрезвычайно мощным и вызывающим привыкание. Среди тех, кто пристрастился к усыпляющим, туманящим реальность свойствам лауданума, были Мэри Тодд Линкольн, Сэмюэл Тейлор Кольридж, Чарльз Диккенс и Элизабет Барретт Браунинг. Флоренс Найтингейл принимала опиум после возвращения с Крымской войны, утверждая, что он помог ей с болью в спине. В 1866 году она написала: «Мне ничего не принесло пользы, кроме любопытной новомодной манипуляции по введению опиума под кожу, которая дарит облегчение на двадцать четыре часа, но не улучшает бодрость или безмятежность интеллекта». Жена Данте Габриэля Россетти умерла от передозировки лауданума. Многие члены королевской семьи стали полагаться на него, особенно те, у кого были хронические заболевания, такие как подагра.

Герцог Кентский считал океан гораздо лучшим тоником, чем опиум. В то время как большинство отправилось на море летом, он решил поехать в очень холодную зиму 1819 года, чтобы дать «Виктуар» немного отдохнуть; у нее был ревматизм. Врачи на тот момент недавно обнаружили целительную силу моря. Утверждалось, что оно излечивает слабую грудь, апоплексию и даже послеродовую депрессию – или истощение, как его тогда называли. Соленые ванны настоятельно рекомендовались кормящим матерям. Поэтому герцог отправился сначала разведывать побережье Девоншира, чтобы найти место, где все они могли бы остановиться. Будучи там, он пошел к гадалке. Та сказала ему, что в следующем году два члена королевской семьи умрут. «Любопытно, – размышлял он. – Интересно кто?» Одним из них должен был быть его безумный отец, король Георг III, а вот личность второго он бы никогда не отгадал.

Несколько недель спустя он привез свою семью в коттедж, расположенный в маленькой долине недалеко от берега. По дороге они остановились у епископа Фишера, старого наставника герцога. Маленькая Виктория сорвала с него парик – ранний признак непочтительности к епископской власти, которая продлилась всю ее жизнь. Они заехали в дом во время метели на Рождество. Зима была суровой, дом атаковали злые, колючие ветра, но герцог был крайне доволен. Он писал другу о том, насколько сильна его девочка: «Боюсь, что, по мнению некоторых членов моей семьи, которые считают ее самозванкой, она слишком здорова». Виктории было всего восемь месяцев, но она была размером с годовалого ребенка – и ее отец был убежден, что она унаследовала «сталь его души». Первые два зуба прорезались «без малейшего неудобства»; она едва вздрогнула. Как-то, когда она спала в своей детской комнате в коттедже, местный мальчик, охотящийся на птиц, случайно прострелил ее окно пулькой. Герцог сказал, что она держалась под «огнем» как истинная дочь солдата.

7 января, в шторм, герцог Кентский отправился на долгую прогулку вдоль скал со своим конюшим Джоном Конроем. Вернувшись, он вошел домой с парадного входа и стал жаловаться, что от холода у него болят кости. После того как у него поднялась температура, его перевели в комнату потеплее и дважды пускали ему кровь, но ему не становилось лучше. Единственный врач, которого они могли вызвать в такие сжатые сроки, Уильям Матон, не говорил по-немецки. Доктор Матон вновь сделал кровопускание, поставил банки и пиявок.

В то время было обычной практикой, когда на коже делали надрез, а поверх него ставили нагретую банку. По мере остывания банки кровь стекала в вакуум. К концу лечения герцог потерял около трех литров крови. Герцогиня была опечалена и зла, но не могла усомниться в мудрости врача. Она писала, что «едва ли было место на его дорогом теле, к которому [не] прикасались банки, где не было волдырей или кровопускания… Он был ужасно измотан… этими жестокими врачами». Когда в ту ночь герцогу сказали, что врач хочет снова пустить кровь, он зарыдал.

Герцогиня ходила из угла в угол, пока ее муж лежал в боли, кашлял и икал. Она отказывалась отдыхать. Вскоре в коттедж стали прибывать друзья, в том числе брат герцогини, принц Леопольд, приехавший со своим спутником, врачом и адвокатом Кристианом Стокмаром, который в последующие годы сыграет при дворе поворотную роль. Пока герцогиня ждала, Стокмар нащупал пульс герцога. Он повернулся и тихо сказал: «Человеческая помощь больше не может быть полезной». Герцогиня пристально посмотрела на него, потом подошла к мужу и взяла его за руку. Она несколько дней не переодевалась и не спала. Пока малышка Виктория, которую она уменьшительно звала «Викельхен», спала в своей кроватке, старшая дочь герцогини Кентской, Феодора, стояла на коленях и молилась. Взошло солнце, и герцог был лихорадочным и беспокойным. Он сжал руку жены, притянул ее к себе и прошептал: «Не забудь меня».

Герцог Кентский умер в десять часов утра в воскресенье, 23 января 1820 года. Его смерть стала большим шоком, учитывая его обычно прекрасное здоровье. «Этого человека-Геракла больше нет», – написала принцесса Ливен, жена российского дипломата в Лондоне. Бедная Виктория стала вдовой во второй раз. Ее не любили, она была почти без гроша в кармане и практически без союзников. Она не понимала язык, обычаи и людей той страны, сувереном которой маленький ребенок в ее объятьях возможно станет. В королевской семье была некоторая симпатия по отношению к ней, особенно среди женщин, но вскоре и она была уничтожена отсутствием чувства такта у «Виктуар», а также конкуренцией с теми, кто мог бы родить соперников для Виктории.

Даже после смерти герцог Кентский был внушителен. Его гроб весил больше тонны и был семь футов в длину – носильщики с трудом заносили его через дверные проемы. Он был похоронен ночью в семейном склепе в Виндзоре 12 февраля, пока его жена плакала в своих комнатах (женщин не пускали на похороны, якобы из-за веры в то, что они потеряют контроль над своими эмоциями). У них был счастливый союз. Теперь она была одна, и величайшей миссией ее жизни стали защита, обучение и контроль над Викторией. Но сначала ей нужно было научиться выживать.

Это будет нелегко. Герцог подписал завещание, в котором доверил своего ребенка жене. Он завещал Виктуар все, хотя обычно мужчины той эпохи оставляли собственность своим родственникам-мужчинам (женщинам обычно разрешалось только получать проценты от имения). Но его значительные долги вынудили жену полагаться на финансовую помощь ее брата Леопольда и гостеприимство регента, ее деверя. Регент согласился позволить им остаться в Кенсингтонском дворце. Печальной гурьбой они вернулась во дворец холодной лондонской зимой, а восьмимесячная Виктория была раздражена от тряски в карете. Она стояла крепкими ножками на коленях матери, плакала и стучала кулаками по закрытым окнам кареты, которая была задрапирована черным. Со смертью отца в жизни девочки, которая станет королевой, появились неизменные в ее жизни близнецы: утрата и выносливость.

Через шесть дней после смерти Эдуарда его отец, Георг III, умер в Виндзорском замке, а регент стал королем Георгом IV. Это означало, что к 29 января 1820 года Виктория переместилась с пятого на третье место в очереди на престол. По мере того как росли ставки, ее некогда нежная мать становилась все более амбициозной и одержимой властью. Виктории нужно будет научиться сопротивляться женщине, которая отлучила ее от груди, когда умер ее отец. Виктуар сказала, что у дочери уже были «симптомы желания добиться своего», даже в младенчестве. Ей придется использовать это упрямство по мере роста. Ибо именно научившись бросать вызов женщине, которая ее родила, Виктория научилась быть королевой.

Глава 3. Одинокая, непослушная принцесса

За [Викторией] так пристально следят, что ни у одной хлопочущей горничной нет ни секунды, чтобы прошептать: «Ты наследница Англии». Я подозреваю, что если бы мы могли препарировать это маленькое сердце, то обнаружили бы, что ей эту весть все же принес голубь или другая птичка.

– Сэр Вальтер Скотт, 1828 год

Виктория была вспыльчивой и дерзкой девушкой. Она ненавидела сидеть на месте, ненавидела принимать лекарства и ненавидела, когда ей указывали, что делать. Когда ее учитель по игре на фортепиано, мистер Сейл, сказал, что она должна практиковаться так же, как и все остальные, она захлопнула крышку и закричала: «Вот! Видите, в этом нет никакого “должна”». Тот факт, что в ее жизни было много обязательных вещей, лишь делал ее еще более мятежной. В 1830 году ее гувернантка, баронесса Луиза Лецен, заставила Викторию задокументировать эти вспышки гнева в «Книгах поведения». Иногда она фиксировала по три истерики в день, написав: «Очень плохо себя вела и дерзко относилась к Лецен». 21 августа 1832 года она была «очень очень очень очень ужасно НЕПОСЛУШНОЙ» («очень» подчеркнуто по три раза, а «непослушной» – четыре). Днем 24 сентября, 1832, Виктория пишет, что она была «ОЧЕНЬ ОЧЕНЬ ОЧЕНЬ УЖАСНО НЕПОСЛУШНОЙ!!!!!» – все это было подчеркнуто четырежды – но в своем личном дневнике она лишь сообщила: «Жара была невыносимой». Когда она придумывала истории для творческих сочинений, они были о детях, которые были избалованы и непокорны и которым нужно было покаяться или быть наказанными.

Истории молодой принцессы также демонстрировали, как она боролась с необходимостью вести себя хорошо и как она фантазировала о том, что ей потакают и ни в чем ее не исправляют. В одной истории, написанной, когда ей было семь лет, она описала «непослушную девочку» по имени Ан. Она написала (орфографические и пунктуационные ошибки сохранены):

«Маленькая Ан была довольно вредной жадной непослушной. Никто не любить быть рядом с ней, потому что она был такой неприятной. Однажды ее отец устроил вечеринку, и пришло много прекрасных людей, и Маленькой [А]н разрешили войти в комнату. Как только кто-то абратился к ней, она повернулась спиной и не дала ответа. Поскольку ее дорогой Отец хотел угодить ей, ей разрешили обедать с папой; ее мать (которая была ее любимицей) давала ей все, что она просила и давала ей сладасти в изабилии. Ан сидела между Леди Ди – и ее мамой; бедная старая Леди Ди так страдала от Ан, что сказала ее матери: “Мэм, ваша дочь очень плохо себя ведт и причиняет биспокойство”. Миссис Джи, которая была матерью Ан, покраснела для гнева. Действительно мэм я должна просить вашего разрешения пойти с моей дорогой маленькой Ан. Она выходит из комнаты с Ан с тарелкой, полной сладостей в руке».

Это слова девушки, которая знала как о привлекательности, так и об опасностях испорченности. Виктория постоянно проверяла на прочность не только Лецен, но и своего наставника, преподобного Джорджа Дэвиса. Когда ее мать предложила четырехлетней Виктории награду, если та будет вести себя прилично во время первого визита Дэвиса, Виктория попыталась договориться, попросив сначала получить награду. А когда Дэвис, например, предлагал ей изучить букву «о», она говорила, что предпочитает «h».

Но, несмотря на свой характер, у Виктории было доброе сердце, и она была правдивой. Однажды герцогиня сказала гувернеру Виктории: «Она вела себя хорошо утром, но вчера был “шторм”». Виктория протрубила: «Два шторма: один во время переодевания и один – во время мытья». Частично ее своенравие подпитывалось подобострастным дворцовым персоналом, а также великими людьми, которые регулярно ее посещали. Она прекрасно осознавала свое положение. Однажды она сказала своей юной гостье, леди Эллис, которая пыталась поиграть с некоторыми из ее игрушек, включая кукольный белый атласный диван и три фигурки танцовщиц: «Ты не должна прикасаться к ним, они мои. И я могу называть тебя Джейн, но ты не можешь называть меня Викторией». Казалось будто ее чувство собственного превосходства активно поощрялось, и подобное низкопоклонство приводило к высокомерию. Ее сводная сестра, Феодора, которая была на двенадцать лет старше, позже написала Виктории о фрейлине их матери, баронессе Шпет: «Это было своего рода идолопоклонством, когда она стояла перед тобой на коленях, когда ты была ребенком». Епископы ползали по коврам, чтобы поиграть с ней, а аристократы сидели на ее школьных уроках. Позже она призналась, что знала, что она «идол дома», и иногда она бросала вызов окружающим, чтобы те ей не повиновались. Однажды, после того, как ей сказали, что если она закричит, то ее дядя герцог Сассекский, который также жил в Кенсингтонском дворце, накажет ее, она продолжила кричать до хрипоты, каждый раз как он проходил мимо.

Возможно, это удивительно для девушки, которая ни в чем не нуждалась, у которой были лошади для верховой езды, регулярные поездки на море и обслуживающий персонал, который души в ней не чаял, но Виктория описывала свое детство как довольно меланхоличное. Позже она жаловалась, что Кенсингтонский дворец был неудобным, грязным и кишел жуками. Однажды, когда ее спросили, что бы она хотела на свой день рождения, она сказала, что хочет, чтобы окна были помыты. Несмотря на все игрушки, изысканную одежду, домашних животных и катанье на осликах, чего ей и впрямь не хватало, так это друзей. Позже она сказала своей старшей дочери: «В детстве у меня была очень несчастливая жизнь; у меня не было простора для моего очень яркого чувства привязанности – не было братьев и сестер, с которыми можно было бы жить, никогда не было отца – с учетом моих несчастных обстоятельств я не находилась в удобных, близких или конфиденциальных отношениях с моей матерью… и не знала, что такое счастливая домашняя жизнь!». Это была не просто мрачность ретроспективы – ее сестра Феодора позже рисовала такую же унылую картину:

«Трудно было жить лишенной какого-либо взаимодействия, и отсутствие хотя бы одной веселой мысли в этом удручающем нашем существовании тоже было трудным. Моей единственной радостью было пойти или поехать куда-то с тобой и Лецен; тогда я могла говорить и выглядеть, как мне нравится. Я избежала нескольких лет тюремного заключения, которое тебе, моей бедной любимой сестре, пришлось продолжить после того, как я вышла замуж».

Виктории было всего девять лет, когда Феодора вышла замуж и переехала в Германию в 1828 году; она была опустошена отъездом сестры. С тех пор она находилась под неустанным пристальным наблюдением взрослых. Она каждую ночь спала в комнате своей матери, и кто-то наблюдал за ней, пока ее мать не ложилась спать, и даже когда она поливала цветы, над ней нависал лакей в алой ливрее.

Виктории было десять лет, когда она обнаружила, что она третья в очереди на престол. Это было 11 марта 1830 года, и она сидела за своей маленькой партой, пытаясь сосредоточиться на своих книгах. Веточка остролиста была приколота к верхней части ее бархатного платья с кружевной отделкой, чтобы она приподнимала подбородок и держала спину прямой. Снаружи солнце отогревало землю от пронизывающего холода, который заморозил часть Темзы, и ей не терпелось оказаться на лошади и скакать в дамском седле по Кенсингтонским садам. Езда верхом была для нее самым близким к уединению занятием. Она начала листать «Табель королей и королев Англии» Хоулетта, а затем нахмурилась, наткнувшись на страницу, которую никогда раньше не видела: карту британского королевского генеалогического древа, на которой была изображена линия, ведущая к трону. Ее дядя, больной, король-затворник Георг IV, был нынешним королем. Следующим был его брат, ее дядя Уильям. После этого было ее имя. Виктория расплакалась: «Я ближе к трону, чем думала».

Тридцать лет спустя баронесса Лецен, которая первоначально была нанята для обучения Феодоры, но была назначена гувернанткой Виктории, когда ей было пять лет, составила приукрашенный отчет об этом моменте. По ее словам, Виктория торжественно сказала: «В такой момент многие дети могли бы похвастаться, но они не знают, в чем трудность. В этом есть много величия, но еще больше – ответственности». Затем она, как сообщила Лецен, подняла указательный палец в воздух и заявила: «Я буду хорошей!» Эти многократно пересказанные замечания – слишком формальные и осознанные для десятилетнего ребенка – создали миф из пугающего, тревожного момента. И хотя многие матери, возможно, предпочли бы сами рассказать своим дочерям такие важные новости, герцогиня Кентская была счастлива сообщить Виктории о сложившейся ситуации как бы невзначай. Незадолго до этого эпизода ее подталкивали к тому, чтобы рассказать дочери о положении дел два епископа, которые пришли оценить уровень образования Виктории. Конечно, у Виктории были сильные подозрения о своей значимости и до этого дня – почему еще так много людей кланяются и выслуживаются перед такой молодой девушкой? Особенно игнорируя ее сводную сестру? Но подтверждение подозрений внушало ей беспокойство. Спустя десятилетия принц Альберт рассказал, что обнаружение ее близости к трону сделало Викторию «очень несчастной». Она «много плакала, узнав это, и даже сожалела об этой непредвиденной ситуации». Три месяца спустя умер ее дядя, король Георг IV.

В этот судьбоносный день, 11 марта 1830 года, несколько детей, которые впоследствии вырастут великими фигурами Викторианской эпохи, также корпели над своими книгами. Флоренс Найтингейл, которая была на год моложе Виктории, сооружала «дом» в Винчестере со своей двоюродной сестрой, покрывая диван вереском и пытаясь избавиться от сырости замшелых кроватей. Демонстрируя свои природные организаторские способности, юная Флоренс возвела стол под названием «Овощи» и «Фрукты», на котором были изображены шишки, желуди и различные предметы, которые она и ее двоюродная сестра использовали для представления персиков, огурцов, гороха и картофеля в своей воображаемой кладовой. Джорджу Элиоту – тогдашней Мэри Энн Эванс – было десять лет, и она ваяла безупречные сочинения в своей школе-интернате в Нанитоне. У Эванс было необычное воспитание: большинство матерей занимались образованием своих дочерей дома или в школах, которые были сосредоточены на послушании, шитье, рисовании и музыке. Будущему влиятельному искусствоведу Джону Раскину было одиннадцать лет, и его родители в Суррее обучали его дома. Чарльзу Диккенсу только что исполнилось восемнадцать лет, и он проводил большую часть времени, работая в читальном зале Британского музея, где он изучал стенографию, чтобы начать свою карьеру журналиста. Альфред, лорд Теннисон, который был чуть старше Диккенса, был удручен учебой в Кембридже. Все они станут титанами своей эпохи, но их навсегда затмит женщина, которая когда-то была заплаканной десятилетней девочкой в Кенсингтонском дворце.

Виктория доверяла только одному человеку: своей гувернантке. Баронесса Лецен, дочь лютеранского пастора из Кобурга, была эксцентричной, целеустремленной, разумной женщиной, посвятившей свою жизнь тому, чтобы Виктория была волевой, умной королевой. Виктория, ставшая плодовитой художницей, рисовала наполненные любовью портреты Лецен. С темными волосами, вдумчивыми глазами, острым носом и подбородком – она изображала ее серьезной, терпеливой и доброй. Единственной едой, которую Лецен любила, был картофель, и у нее была привычка постоянно жевать семена тмина, чтобы улучшить пищеварение. Ее часто критиковали те, кто возмущался ее влиянием на молодую принцессу, но она была единственным человеком, который в глубине души руководствовался исключительно интересами Виктории. Благодаря этому она заслужила доверие и привязанность юной королевской особы, и она никогда не предала их. Когда Виктория была больна, Лецен оставалась рядом с ней, тихо подшивая кукольную одежду, в то время как мать Виктории продолжала навещать друзей и путешествовать. Если Лецен заболевала, Виктория скучала по ней. Позже она написала: «Принцесса была ее единственным объектом внимания и единственной мыслью… она никогда за тринадцать лет своей будущности гувернанткой принцессы Виктории не покинула ее». Как принцесса, а затем и как королева, Виктория жаждала исключительной преданности.

Больше всего Лецен беспокоило то, чтобы Виктория была защищена, хорошо образованна и превратилась в сильную королеву. Ее часто обвиняли в неповиновении и независимости Виктории, но она была с ней строга.

Она всего лишь разглядела врожденную смелость Виктории и взрастила ее.

Она сказала Виктуар: «Я должна быть уверена, что не создаю, а лишь подпитываю принцессу в одном из качеств, которое заключается в проверке, рассмотрении и твердом соблюдении того, что принцесса считает правильным и хорошим». Тогда было провокационно даже предполагать, что умы девочек заслуживают культивирования и что сила является важным качеством для молодой женщины. В то время как Виктория считала Елизавету I хорошим правителем, но суровой и нескромной женщиной, Лецен как-то сказала члену семьи Конроя, что Елизавета была «образцом совершенства», добавив, что готова «простить злонамеренность в королеве, но не слабость». Хотя и не без своих недостатков, Виктория никогда не была слабой. Она была сообразительной, умной ученицей, которая любила алхимию и ненавидела латынь и анатомию. Но ее самые большие страсти были более драматичными, нежели академическими: танцы, пение, рисование, театр, опера и балет. Виктория была девушкой, которая говорила и мечтала выразительно и ярко.

Часто говорили, что Виктория больше похожа на мужчин в своей семье, чем на женщин. В некотором смысле это было неудачей, учитывая ганноверскую склонность мужчин к плотному телосложению и округлым лицам со слабыми подбородками, крупными носами и глазами навыкат. Это правда, что она никогда не стала великой красавицей и всегда боролась со своим весом, хотя временами – особенно в детстве, когда была влюблена или смеялась – она, безусловно, была очаровательна. На портретах изображали ее прекрасную шею, нежные скулы, аккуратно изогнутые брови и похожий на бутон розы рот. Она казалась милой малышкой: светловолосой, с дружелюбным лицом и широкими голубыми доверчивыми глазами. Лорд Албемарл описывал ее в возрасте семи лет как «смышленую хорошенькую девочку», которая ухаживала за цветами под его окнами в большой соломенной шляпе. Его забавляло наблюдать, как она поливает свои маленькие ножки так же щедро, как цветы. По мере взросления она постройнела, ее волосы потемнели, а выражение лица стало более серьезным, властным и застенчивым. Официальные портреты не передают легкость ее голоса или изящество и легкость ее движений. Гарриет Арбутнот, близкая подруга герцога Веллингтона, сказала, что Виктория в девять лет была «самым очаровательным ребенком», которого она когда-либо видела: «прекрасное, красиво сложенное существо, довольно игривое и по-детски непосредственное».

Что было самым необычным в образовании Виктории, так это то, что ее пламенный дух не был подавлен – и что все ранние попытки его обуздать с треском провалились. В те времена других девочек учили быть кроткими и скромными. Влиятельная писательница Ханна Мор писала чуть ранее, тоже в девятнадцатом веке, что, в то время как мальчиков хвалили за то, что у них был «смелый, независимый, предприимчивый дух», девочек – нет, и любой подобного рода нрав должен был быть подавлен при обнаружении. «Девочек следует учить своевременно отказываться от своего мнения, – писала Мор, – и не продолжать спор, даже если они знают, что правы… Для их будущего счастья крайне важно, чтобы они обрели покорный характер и сдержанность».

Виктория была совершенно другой.

Молодая принцесса жаждала того, что она назвала «радостью». У нее было хорошее чувство юмора, и она была одарена способностью подражать другим и остроумно парировать. Бабушка описывала ее как комичного, не по годам развитого клоуна. Виктория также любила наряжаться в костюмы. Ее образы включали в себя старого турецкого адвоката с большим зеленым тюрбаном-шалью, белой бородой и зеленым плащом, монахиню, даму с тюрбаном и жену бандита с цветастой шалью и золотыми цепями. Леопольд часто напоминал ей, что в жизни есть нечто большее, чем веселье, – например, занятия спортом или обучение, – что было слабым утешением для беспокойного подростка. Она возражала: «Удовольствие полезнее, чем сто прогулок и поездок». Она сказала ему, что «с грустью долго ждала хоть какого-то веселья».