Королева Виктория. Женщина, правившая Империей

Одна из вещей, в которых Виктория была наиболее уверена, – это то, что Альберт не должен иметь никакого чрезмерного влияния на нее или обладать какой-либо независимой властью. Хотя Леопольд настаивал, чтобы Альберт добился места в палате лордов, Виктория отказалась. Для своего мужа она хотела только королевского титула: она спросила Мельбурна, есть ли какая-либо вероятность того, что он может стать королем. Премьер-министр сказал нет, ведь она – монарх, а он – супруг, предназначенный для «поддержки и помощи» в трудные времена. Таким образом, проблема для Виктории заключалась бы в том, чтобы совместить роль жены с ролью могущественной королевы. Противостоять традиционной роли, по крайней мере внешне, покорной жены было бы болезненно и беспрецедентно.

За шесть недель до свадьбы, 29 декабря 1839 года, Мельбурн написал письмо Альберту – по настоянию Виктории – с рекомендациями. Во-первых, крайне важно, чтобы было видно, что Альберт и Виктория согласны по всем вопросам. Во-вторых, ему не следует заниматься политикой: «Абсолютно необходимо, чтобы Ваше Высочество считали одобряющим и поддерживающим политику, проводимую нынешним правительством королевы». В-третьих, для своего двора он должен выбирать людей, которые в целом симпатизируют правительству. Альберт был раздражен. Он написал Виктории: «Надеюсь, лорд Мельбурн не думает, что мы хотим вести жизнь в борьбе и раздорах вместо любви и единства; мнение человека не должно диктоваться, поскольку мнение является результатом размышлений и убеждений, и вы не могли бы уважать мужа, который бы никогда не формировал мнение, пока вы не сформировали свое, и чье мнение всегда было таким же, как и ваше». Альберт не хотел быть трофейным мужем. Виктория всегда его обожала, и их брак был счастливым. Но что она не обсуждала ни с кем, за исключением своей старшей дочери после смерти Альберта, так это конфликты и трудности их брака, плату, которую они за это платили, и то, как усердно она трудилась, чтобы всех все устраивало. Причиной всех проблем был тот факт, что оба они любили власть: Виктория – за свободу, которую она давала женщине в век, когда большинство представительниц ее пола ее не имели, а Альберт – за возможность руководить, влиять и добиваться изменений.

Пока Виктория стояла, пытаясь не шевелиться во время примерок своего белого кружевного свадебного платья, она мысленно прокручивала список дел, которые нужно было успеть сделать к свадьбе. «Не забыть сказать Альберту, – думала она, пока швея закалывала складки цвета слоновой кости вокруг ее теперь уже стройной талии, – что он не должен бриться в день свадьбы. Если бы она и настаивала на чем-то, так это чтобы он оставил тонкие усы, которые у него были, когда она встретила его. Она была настолько впечатлена ими, что сказала лорду Мельбурну, что всю кавалерию нужно заставить отрастить такие же, против чего Мельбурн «не возражал». Она хотела, чтобы это стало частью официальной формы. Забавная картина: ряды всадников в форме, все с одинаковыми узкими усами, по прихоти влюбленной молодой королевы. Мысли об Альберте было почти достаточно, чтобы Виктория справилась с тревогой; но мысль обо всей этой суете, помпезности и пристальном внимании к дню ее свадьбы вызывала у нее тошноту.

В дни, предшествовавшие ее свадьбе, Виктория была занята борьбой за то, чтобы парламент – особенно тори – признал, что Альберт, как ее муж, должен считаться главным человеком в ее королевстве – и пользоваться уважением, и получать достойное содержание. Ее молитва в первый день нового, 1840, года была проста: «Господь, избавь нас от тори». Противостояние Виктории тори раздражало Альберта. Ее жених был полон решимости ограничить влияние Мельбурна: он заставит премьер-министра расплачиваться за глупые ошибки, которые Виктория совершила в первый год своего правления. Альберт хотел быть не просто хорошим – он хотел быть великим.

Глава 11. Невеста: «В моей жизни никогда, никогда не было такого вечера»

Если бы я была королевой,

Что сделала б я тогда?

Я отдала бы тебе корону,

Ждала бы тебя всегда.

– Кристина Россетти

Ты забываешь, моя драгоценная любовь, что я суверен и что дела не могут остановиться и подождать ради чего бы то ни было.

– Королева Виктория

В первые недели 1840 года, по мере того как приближалась ее свадьба, Виктория все больше волновалась. Погода была унылой – ветреной, холодной и дождливой. Она бледнела и худела, не могла ни есть, ни спать, у нее была лихорадка, все тело болело, и у нее была ужасная простуда. Даже написание писем утомляло ее. Доктор Кларк осмотрел ее и, вновь поставив неправильный диагноз, заявил, что у нее корь. Пока Виктория лежала в своей постели и смотрела на дождевые струи, оставлявшие следы на окнах Кенсингтонского дворца, стараясь не паниковать, в ее голове роились сомнения. Разве она не наслаждалась двумя последними годами своей жизни как независимая женщина больше, чем кто-либо другой? Эта чистая свобода вот-вот ускользнет из ее рук. Она закрыла глаза и подумала о приготовлениях, которые кипели по всему городу: пеклись торты, полировалась обувь, подгонялись пальто, обрезались сады, намывались кареты, а по улицам катились большие бочки шотландского виски и тележки, заваленные едой для свадебного пиршества.

Вопросы упорно звучали в голове двадцатилетней женщины: какой будет жизнь после того, как она произнесет свои клятвы? Ее пугали мысли о детях. Как ведут себя муж и жена, оставаясь наедине, было для нее загадкой. Достаточно ли она была хороша для Альберта? Устремится ли его взгляд на других, более симпатичных женщин через несколько лет, как столь недобро намекал лорд Мельбурн? Почему так много людей считают, что Альберт будет вмешиваться в политику, когда было ясно, что правитель – она, та, кто стоит во главе? Попытается ли он контролировать ее или критиковать? Неужели жертва будет для него слишком большой? Она чувствовала себя порой такой недостойной: он был таким красивым, а она такой простушкой. Гордость ее укоренилась, и сила стала для нее привычной, но любовь сделала ее смиренной. В стихотворении, напечатанном через пять дней после свадьбы, Элизабет Барретт (впоследствии Браунинг) писала: «Если скажете: Защитите королеву! О, тихо шепните про себя / Она женщина и она любима! И этого достаточно». Виктория всего за несколько лет научилась быть королевой, но как научиться быть женой?

Единственной задачей лорда Мельбурна в дни перед свадьбой было поддерживать настроение Виктории. Он уверял ее, что тревожиться – нормально. Когда она напомнила ему о своей прежней решимости оставаться одинокой, он сказал, что вступать в брак естественно. «Совсем неестественными» были ее обязанности как монарха. Человек, чей собственный брак был мучительным и унизительным, дал реалистичный совет: «Это большое изменение – у него есть свои неудобства; каждый делает все возможное, и от этого зависит, насколько вы преуспеете; трудности могут возникать». Виктория тщательно записала его слова, добавив: «Все это так верно». У нее также была тихая потребность сиять и чувствовать себя красивой. Она немного застенчиво указала своему премьер-министру, что похудела и, должно быть, выглядит ужасно напряженной. Он настаивал, что она выглядит «очень хорошо». Он добавил, что видел статью в шотландской газете, в которой репортер описывал «проницательный взгляд больших черных глаз, трепетные ноздри и твердую линию рта» Виктории. Лорд Мельбурн повторил этот комплимент несколько раз, и по его лицу потекли слезы. Он одобрительно сказал: «Это очень правдивое изображение, не может быть более приятного облика». Хотя немногие женщины сегодня были бы польщены, услышав, что у них трепетные ноздри, королева улыбнулась и ответила: «Я уверена, что никто из ваших друзей не любит вас так, как я». Он ответил: «Уверен, что нет». Его мягкое ободрение звучало по-отцовски.

Корь Виктории оказалась лишь нервным напряжением, и она успокоилась в тот же миг, как увидела Альберта. Когда он прибыл в Букингемский дворец, она нетерпеливо стояла у парадной двери: «Вновь увидеть его дорогое, милое лицо – и все тревоги улетучились». Альберт, хотя и изнуренный после путешествия – он даже сравнил себя с восковой свечой, – был невозмутим и решителен. Единственной резкой нотой было довольно формальное письмо, которое Альберт получил от Виктории, когда он покидал свой дом в Кобурге. Она не согласится на двухнедельный медовый месяц, писала она, несмотря на его желание провести наедине хотя бы две недели. У нее сликом много дел, несколько снисходительно поясняла она:

«Дорогой Альберт, Вы явно чего-то не понимаете. Любимый мой, Вы забываете, что я правлю государством, и эта работа не может подождать, ее нельзя приостановить. Заседания парламента продолжаются, что-то происходит почти каждый день, мое присутствие может понадобиться, поэтому мое отсутствие недопустимо, следовательно, оно может продолжаться самое большее два-три дня. Мне не будет ни минуты покоя, если меня не окажется на месте, если я не смогу видеть и слышать, что происходит. Кроме того, этого я и сама желаю».

Ее любовь к мужу была глубока, но не меньше была и ее любовь к работе и чувство долга. Об этом часто забывают в рассказах о всепоглощающей страсти Виктории: когда она влюбилась в Альберта, она не собиралась отступать от своих обязанностей – переписки, чтения документов кабинета министров и консультациий с премьер-министром. Виктория считала, что рядом с Альбертом сможет работать больше, а не меньше. Но она понимала, что ей нужно быть осторожной, дабы не задеть его мужскую гордость, ведь большую часть своего дохода он получал только благодаря тому, что был женат на самой могущественной женщине в мире.

Когда архиепископ спросил королеву, не желает ли она удалить из брачной клятвы слово «повиноваться», она настояла на том, чтобы оно осталось. Для нее это был не призыв к послушанию, а напоминание о том, что она не может или, возможно, не хочет повелевать мужчиной, за которого вышла замуж, как она повелевает своим двором, кабинетом министров и миллионами подданных. Во время своей свадьбы она была столь же противоречивой и сложной, как и на протяжении всей своей жизни: публично клялась повиноваться мужу – и тут же, наедине, поступала по-своему.

Виктория мечтала о скромной свадьбе: простое платье, немного гостей, никаких излишеств. Но для королевы подобное желание оказалось почти невыполнимым. Мельбурну удалось убедить ее устроить более торжественное празднество – такое, какое, по его мнению, подобало монарху. Он советовал ей побороть природную застенчивость и неловкость перед публикой. Он убедил ее пригласить не только герцога Веллингтона, но и лорда Ливерпуля, несмотря на ее твердое намерение провести церемонию без участия тори. Мельбурн также настоял, что церемония должна состояться в Королевской часовне Сент-Джеймсского дворца, хотя она и считала ее уродливой. Виктория вздохнула: «Для королей и королев все непременно должно быть неудобно».

Но на некоторых пунктах Виктория настаивала. В то время как Альберт хотел, чтобы в ее свадебной свите были только дочери «добродетельных» матерей, Мельбурн наставлял ее, с лицемерием, свойственным привилегированному классу, что такого рода щепетильность свойственна лишь низшим сословиям. Она решила проигнорировать желание жениха и выбрала двенадцать подружек невесты по знатности происхождения. Более того, она даже осмелилась включить дочь печально известной леди Джерси, которая была любовницей Георга IV. Она также настояла, чтобы Альберт спал под одной крышей с ней в ночь перед свадьбой, отмахнувшись от возражений матери и премьер-министра как от «глупой ерунды». Она знала, что будет спать лучше, если он будет рядом, и шутила с лордом Мельбурном: «Я заявила, смеясь, что я покажу, что иногда и я могу настоять на своем, хоть мне это так редко дозволено» – что заставило лорда М. смеяться. Премьер-министр и королева хохотали вместе, пока Альберт ждал распоряжений.

Утром 10 февраля 1840 года небо над Лондоном было черным и мрачным. Виктория спала крепко и проснулась поздно – в 8:45 утра. «Это последний раз, когда я проснулась в своей постели одна», – с радостным волнением подумала она. Взглянув на мрачное небо за окном, она села писать письмо своему жениху:

«Дражайший мой, как вы себя чувствуете и хорошо ли вам спалось? Я прекрасно отдохнула и сегодня чувствую себя превосходно. Ну и погода! Впрочем, я полагаю, что дождь прекратится. Напишите мне, когда вы, мой обожаемый жених, будете готовы. Верная навеки, ВИКТОРИЯ Р».

Виктория неподвижно стояла, пока на ней застегивали белое атласное платье, с воланами из кружева и шестиярдовым шлейфом, украшенным цветами апельсина. Ее руки слегка дрожали, когда она вставляла в уши турецкие бриллианты и обвивала ими шею, а потом прикалывала к груди подаренную Альбертом сапфировую брошь. Горничные завязывали ленты ее нежных белых атласных туфелек вокруг ее лодыжек. Ее платье низко открывало плечи, демонстрируя гладкую цвета слоновой кости кожу, а ее волосы, разделенные на пробор посередине, были уложены в низкие узлы по обе стороны головы.

Наряд Виктории был тщательно подобран, чтобы продемонстрировать ее патриотизм. Ткань ее платья была из Спиталфилдса – исторического центра шелковой промышленности в Лондоне, и двести кружевных мастеров из Девона работали над ней в течение нескольких месяцев. После завершения работы узор был уничтожен, чтобы никто не смог его скопировать. Ее лайковые перчатки были сшиты в Лондоне. Виктория заказала огромное количество кружева ручной работы из Хонитона для своего платья, желая поддержать слабеющий кружевной промысел, который подрывало развитие машинного кружевопления. Она стояла перед зеркалом и не верила своим глазам, глядя на свое отражение. На голове у нее был простой венок из цветов апельсина и мирта. На портретах она выглядит юной и бледной – с взволнованным и мечтательным выражением лица.

Королева попросила, чтобы никто, кроме нее, не надевал белое на свадьбу. Некоторые ошибочно интерпретировали ее выбор – как знак девственной чистоты. Так, писательница Агнес Стрикленд восторженно писала, что Виктория решила предстать «не как королева в блеске своих регалий, а в безупречно белом, как чистая дева, идущая навстречу жениху». На самом деле Виктория выбрала белый цвет главным образом потому, что он лучше всего оттенял тончайшие кружева, – в ту эпоху белый еще не был традиционным цветом невест. До появления технологий отбеливания белый был редким и дорогим цветом, скорее символом богатства, а не невинности. Виктория была не первой, кто надел белое свадебное платье, но именно она сделала этот цвет модным. Кружевницы по всей Англии были в восторге от внезапного всплеска популярности их работы.

Когда Виктория направлялась к своей золотой карете, толпа шумно приветствовала ее. Она не поднимала глаз, «и быстрый взгляд вокруг и легкий поклон головы – вот и все, чем она отвечала на приветствия».

Потоки дождя и порывистый ветер отпугнули «огромное число» желающих ее увидеть, но общественное волнение это не ослабило. Мало что способно объединить сердца англичан так, как королевская свадьба, и Лондон трепетал от волнения в течение нескольких недель. Издание The Satirist жаловалось: «Мы все обезумели. Вокруг только и говорят, что о голубях и купидонах, триумфальных арках и подарках гостям, и, наконец, но не в последнюю очередь, о разноцветных фонарях и общей иллюминации». Придирчивый историк Томас Карлайл, как обычно, когда дело доходило до королевских мероприятий, устало недоумевал, зачем вся эта суета: «Бедняжка». (Даже издалека, говорил он, было видно, что женщина, так ненавидимая тори, обладает «изрядной долей упрямства».)

Тем не менее после года освистывания, оскорблений и нападок со стороны прессы казалось, что Лондон вновь влюбился в свою королеву. Были и такие, которые доходили до состояния одержимости. У Виктории было несколько комичных, но навязчивых преследователей, и они очень переживали из-за приближающейся свадьбы. Некоторые из них были помещены в психиатрические учреждения. Один преданный поклонник каждый день стоял за воротами Кенсингтонского дворца и следовал за ее каретой. Другой, Нед Хейворд, забрасывал Министерство внутренних дел письмами с отчаянной просьбой разрешить ему сделать предложение Виктории. Наконец он попытался остановить ее лошадь, дабы лично вручить ей письмо, но был арестован. Еще один джентльмен, считавший себя законным королем и уверенный, что Виктория будет отличной хозяйкой, перелез через ворота Виндзорского замка и заявил: «Я требую впустить меня в замок как короля Англии».

Свадебная лихорадка была настолько всеобъемлющей, что Чарльз Диккенс в шутку говорил друзьям, что и сам стал ее жертвой. В письме к эксцентричному поэту Уолтеру Сэвиджу Ландору он написал: «Общество здесь обезумело из-за брака Ее Величества, и мне жаль признаваться, что я безнадежно влюбился в королеву». Через три дня после свадьбы Диккенс написал письмо другу, притворяясь одним из преследователей Виктории:

«Во вторник мы отправились в Виндзор, бродили по замку, осмотрели коридор и их личные покои – даже ту самую спальню… освещенную таким теплым, домашним и ярким светом, говорящим о таком количестве блаженства и счастья, что я, ваш скромный слуга, лег в грязь на вершине длинной аллеи и отказался от всякого утешения».

Диккенс вернулся, пошутил он, с «карманами, полными портретов», над которым он «тайно проливал слезы».

Промокшая толпа, ожидавшая встречи с невестой, с гордостью демонстрировала сувенирные медали, выпущенные в честь бракосочетания. Полицейские неподвижно стояли вдоль всего пути от дворца до часовни, оттесняя шумных зрителей. Грабители крадучись устремились по переулкам и задним дворам Лондона, воспользовавшись тем, что на один день полицейским будет не до них. Тем временем по пути от дворца до часовни ветви деревьев рушились под тяжестью людей, цепляющихся за них.

Когда Виктория прибыла в пурпурно-золотую часовню при дворце Сент-Джеймс, она подошла к ожидавшим ее подружкам невесты, которые должны были нести ее шлейф. Все они были в белых платьях по ее дизайну. Она подарила каждой из них маленькую бирюзовую брошь в форме орла, как символ мужества и силы. Альберт ждал у алтаря, выглядя щегольски в ярко-красной, плотно обхватывающей его фигуру форме, украшенной воротником и звездой ордена Подвязки – высшего рыцарского ордена в Великобритании, с голубыми глазами, прикованными к его торжественной маленькой невесте. Флоренс Найтингейл, которая, как и большинство, считала Альберта «необычайно приятным юношей», сообщала, что миссис Лефевр, которая стояла рядом с Викторией во время церемонии, сказала, что она

идеально собрана и говорит отчетливо и хорошо, но что каждый цветок апельсина на ее голове дрожит, и она очень бледна, а глаза ее красные, как будто она не спала. Но она решительной рукой вывела свое имя и так тревожилась, чтобы ПА [Принц Альберт] выглядел достойно, что касалась его локтя всякий раз, когда он собирался сделать что-то не так, показывала ему, где написать свое имя, и поправила его, когда он надел кольцо не на тот палец. После заключения брака она оживилась и выглядела вполне счастливой.

На следующий день единственным сообщением, которое Виктория хотела исправить, было то, что она плакала: «Я не пролила ни одной слезы за все время». Она была обучена искусству хладнокровия и не хотела, чтобы ее считали слабой королевой.

После церемонии молодожены провели полчаса вместе в комнате Виктории, прежде чем предстать перед гостями на свадебном банкете. Виктория надела на палец Альберта кольцо, когда он сказал, что между ними никогда не должно быть никаких секретов. (Она написала в своем дневнике двадцать три года спустя: «Их никогда не было».) Затем Виктория переоделась в еще одно белое платье, с отделкой из лебяжьего пуха, и надела шляпу с огромными полями – в которой можно было спрятаться целиком.

Праздник состоял из нескончаемых кивков, реверансов, сияющих улыбок и рукопожатий. Пара, наконец, удалилась в четыре часа дня, скромно покинув дворец в карете, когда солнце начало пробиваться сквозь облака; за ними следовали еще три экипажа, а люди приветствовали их криками и бежали рядом. Гревилл жаловался, что они «уехали в весьма бедной и убогой манере» на старом дорожном экипаже, но королеве было все равно; когда солнце окрасило облака в красный перед тем, как скрыться в темноте, остались только «я и Альберт – и это было ТАК приятно». Этот мотив будет повторяться на протяжении всей ее жизни: больше всего, всегда, она хотела быть только с Альбертом.

После трехчасового путешествия измученная пара прибыла в Виндзорский замок. У Виктории болела голова; она переоделась и легла на диван, мысленно прокручивая в памяти моменты этого суматошного дня. Альберт играл на пианино, пока она отдыхала. Там было намного тише, чем в Лондоне – какое облегчение. Она вспоминила последние несколько часов: выражение лица дорогого Мельбурна, когда он пытался сдержать слезы. Счастливый момент, когда Альберт надел ей на палец кольцо и дело было сделано; океан лиц вдоль маршрута к часовне; и во дворце – жаркую атмосферу благожелательности, оглушительные аплодисменты, вид элегантного Альберта в форме. Безумное ликование мальчиков в Итоне, когда они въехали в Виндзор. Торжественность церковной службы. «Церемония была очень внушительной, красивой и простой, – написала она в своем дневнике, – и я думаю, что она должна оставлять неизгладимое впечатление у каждого, кто дает обет у алтаря».

Но больше всего ей нравилось то, что, когда они стояли перед архиепископом, их называли просто Викторией и Альбертом. Всю оставшуюся жизнь, думала она с нарастающей радостью, она будет просто Викторией для своего Альберта. Она была не королевой или властительницей – лишь женой и возлюбленной. Она повернулась на бок и посмотрела на мужа, его пальцы скользили по клавишам фортепиано, исполняя одну из его собственных композиций. Альберт поднял глаза, подошел к ней и поцеловал. К 22:20 они пошли в свою комнату, как написала Виктория, «конечно, в одну постель». Она лежала рядом с ним, в его объятиях, прижимаясь к его груди, и улыбалась в темноте, покуда он нашептывал ей на ухо.

Виктория проснулась на следующее утро после полубессонной ночи. Она лежала неподвижно, глядя на лицо Альберта в утреннем свете, восхищаясь им и его бледной шеей, которую она до этого видела только мельком. Он был «прекрасен, ангельски прекрасен». Она была наполнена и восхищена близостью, которую ее разум мог с трудом вообразить. К счастью для нее, унизительная традиция, когда придворные приходили поглазеть на королевскую чету, когда та впервые забиралась в одну постель, вышла из моды еще при Георге III. Ей также повезло, что Альберт оказался умелым и нежным любовником. Свадебная ночь Виктории была самым близким к блаженству моментом за всю ее жизнь. Ее восторг отразился в записи в ее дневнике:

«В моей жизни НИКОГДА, НИКОГДА не было такого вечера! МОЙ ДОРОГОЙ, ДРАГОЦЕННЫЙ Альберт сидел на скамеечке для ног подле меня, и его чрезмерная любовь и привязанность дали мне чувство небесной любви и счастья, которое я никогда не могла бы надеяться почувствовать раньше. Он обнял меня, и мы целовались снова и снова! Его красота, его нежность и мягкость – как я могу быть достаточно благодарна, что у меня такой муж! О! Это был самый счастливый день в моей жизни!»

Это было своего рода сладострастное очарование. За завтраком Виктория любовалась им, вновь заметив, что он был без шейного платка под черным бархатным сюртуком и был «красивее, чем я могу выразить словами». На следующий день она ворковала вне себя от восторга: «Уже второй день с момента нашего брака; его любовь и мягкость превыше всего, и целовать эту дорогую мягкую щеку, прижимать мои губы к его, – это небесное блаженство. Я чувствую себя более чистой, более неземной, чем когда-либо. О! Была ли когда-нибудь женщина так счастлива, как я!» Больше всего ей нравились маленькие интимные жесты: когда Альберт надевал на нее чулки, когда она смотрела, как он бреется. Он устраивался в постели рядом с ней, целуя ее снова и снова; они засыпали, обнявшись. После того, как лорд Мельбурн заметил, что она выглядит «очень хорошо», она ответила, что «доброта и привязанность» Альберта – это «за пределами всего». В эти дни она писала о прикосновениях Альберта, а также о его красивой внешности, продолжая при этом добросовестно записывать темы и природу каждого разговора с ее лордом М.