Королева Виктория. Женщина, правившая Империей

Альберт был поражен, сказав Стокмару, что он «часто не мог поверить, что ко мне можно испытывать такую привязанность». Но его счастье было не абсолютным; он печалился при мысли, что ему придется покинуть Германию. Даже когда королева, его Vortrefflichste (несравненная), часами описывала прекрасное будущее, которое их ожидало, он думал о том, что ему предстоит потерять. Он писал своей бабушке: «О, будущее! Разве оно не означает, что мне придется уехать из моего дорогого, милого дома и от тебя! Я не могу думать об этом, чтобы меня не охватывала глубокая печаль». Альберт осознавал, что он не просто женится, но возлагает на себя обязанности, и от их выполнения будет зависеть «благополучие стольких людей». Альберт годами размышлял о возможности вступления в брак, открывающий путь к могуществу. Всего несколькими месяцами ранее, в свой двадцатый день рождения, он написал своему брату, что они должны стремиться к общей образованности и «гибкости ума», ведь именно это, по его мнению, дает «великим людям такую власть править другими». Альберт стремился к величию.

Поскольку Виктория стремилась к традициионному для своей эпохи браку – с большим количеством детей – и на фотоографиях представала с обожанием смотрящей на своего мужа или положив руки на его плечи, когда он читал, то легко забыть, насколько нетрадиционными были их отношения. Она была самой известной женщиной в Британии, с дворцами, большим штатом прислуги и огромной ответственностью. Он был относительно неизвестен, и из маленького, бедного немецкого герцогства. Премьер-министр советовал Виктории найти супруга, которого она могла бы контролировать, который подчинился бы ее планам. Альберт видел, насколько упрямой и сильной была его невеста. За три года, прошедшие с тех пор, как он видел ее в последний раз, он заметил, что она едва выросла на дюйм, «но она приобрела гораздо большую твердость». Во многих отношениях роль Виктории была мужской: именно она сделала предложение, подарила Альберту кольцо и попросила прядь его волос. Она не была обязана брать его имя, так же как женщинам, которые выходили замуж за королей, разрешалось сохранить свое. Нежные слова, которыми она его описывала, часто более подходили бы женщине; он был ее прекрасным, «самым дорогим ангелом».

В самом традиционном смысле Виктория в лице Альберта приобрела жену. Мельбурн был ее интеллектуальным спутником, а Альберт – объектом ее желаний. В первые дни после предложения она продолжала записывать свои длительные разговоры с Мельбурном, в то время как «дорогой» Альберт упоминался как красавец, прекрасный танцор и спутник на ужине. Его слова и идеи не имели такого же веса, как слова и идеи Мельбурна, хотя она кратко касалась его сильной неприязни к русским, французам и, что особенно тревожно, к евреям. Лорд Мельбурн отмахивался от этих проявлений антисемитизма, который Виктория не разделяла, как от чего-то типично немецкого. Виктория не заостряла на этом внимание. Она дважды призналась лорду Мельбурну, что влюбленность сделала ее довольно глупой. Тем не менее, хотя молодая королева и восхищалась спортивным телосложением Альберта – особенно когда он носил обтягиваюшие белые брюки и «ничего под ними» – именно постоянно работающий, разносторонний ум серьезного немецкого принца, любившего рано ложиться спать, покорил сердца несколько поколений.

Альберт был любопытным мальчиком: издав свой первый крик при рождении, он «огляделся по сторонам как белка». В детстве он был уверен в себе и в своих взглядах. Когда он был подростком, он встретился с папой Григорием XVI и обсуждал с ним искусство на итальянском языке. Вместе со своим братом он создал Музей естествознания, писал стихи, собирал пожертвования для бедной семьи в своей деревне, чей дом сгорел, и сочинял музыку. Когда ему было одиннадцать, он написал в своем дневнике: «Я намерен научиться быть хорошим и полезным человеком». С юных лет он инстинктивно придерживался кодекса чести: играя в рыцари, его группа нападала на старую разрушенную башню, в которой прятались другие. Один из друзей предложил пробраться через черный вход, что означало бы легкую победу. Альберт возразил, сказав, что это будет неправильно и «крайне неподобающе для саксонского рыцаря».

Хотя Альберт был веселым и обладал даром мимикрии, он также был очень хрупким и даже в возрасте четырех лет просил, чтобы его несли вверх по лестнице на руках. Светловолосый, похожий на херувима ребенок легко утомлялся и иногда соскальзывал со стула, засыпая за столом. Его мать, принцесса Луиза, обожала сына, называя его «прекрасным, необыкновенно красивым, с большими голубыми глазами… и всегда веселым». Альберт унаследовал оптимизм, рассудительность и мудрость своей матери, но он никогда не знал ее по-настоящему. Его отец, герцог Эрнст Саксен-Кобургский и Готский, был печально известным распутником и откровенно изменял своей живой, энергичной жене, которая называла его своим «господином». В конце концов, когда она сама начала флиртовать – и проводить много времени с камергером на четыре года моложе ее, – он обвинил ее в таком же безнравственном поведении. Герцог Эрнст в гневе выгнал ее и сохранил полную опеку над их детьми.

Луиза, которой тогда было всего двадцать три года, была сломлена. Ее сыновья, которым было всего пять и шесть лет, в ночь ее ухода заболели коклюшем. Они думали, что она плачет, потому что они больны. Она тосковала по своим сыновьям, однажды переоделась крестьянкой, чтобы остаться незамеченной на местном празднике урожая и посмотреть на них издалека. Герцог Эрнст никогда не присылал ей никаких известий о детях, несмотря на ее неоднократные просьбы, и жестоко перехватывал все письма, которые она отправляла.

Тот факт, что Альберт так сильно напоминал свою мать, а не отца или брата, побудил некоторых предположить, что герцог Эрнст не был его отцом – эти слухи были совершенно необоснованными. Пресса время от времени высказывала неверные утверждения, подогреваемые антисемитами, о том, что настоящий отец Альберта был еврейским бароном, придворным камергером. Сам герцог Эрнст подозревал, что отцом Альберта был его друг детства – Александр Граф цу Зольмс. В качестве наказания он на некоторое время отправил Луизу обратно к ее семье, изгнал цу Зольмса и затеял фиктивное официальное расследование, продлившееся несколько лет. Наглядным примером вопиющих двойных стандартов того времени было то, что Луизу обвиняли во многих скандальных вымышленных связях, называли блудницей и «бесстыжей маленькой грешницей». Биограф Гектор Болито изучил документы о разводе в архивах герцога Саксен-Кобургского и обнаружил, что «в документах не было даже намека на то, что герцогиня была неверной, ни с евреем, ни с христианином, по крайней мере, в течение четырех лет после рождения принца Альберта. Он уже достиг школьного возраста, когда его мать получила развод в 1826 году. Семь месяцев спустя она вышла замуж за Александра фон Ханштейна, которого в ходе разбирательства называли соответчиком. С Луизой обошлись крайне несправедливо, учитывая поведение ее мужа. Изгнали женщину, а не мужчину, и пострадали дети.

В 1831 году мать Альберта умерла от рака матки в Париже, всего за несколько месяцев до событий, которые Виктор Гюго описал в романе «Отверженные». Ей было всего тридцать лет. Она хотела быть похороненной рядом со своим вторым мужем, человеком, который любил ее, несмотря на ее запятнанную репутацию. Альберт и Эрнест отказались принимать это; после смерти отца в 1846 году они выкопали ее гроб в Санкт-Венделе в Западной Германии и перезахоронили его в герцогской усыпальнице в Кобурге, рядом с их отцом. В 1860 году они снова перенесли гробы в большой мавзолей, который построили специально для своих родителей в Кобурге. Хотя, возможно, было неправильно перечить желанию матери, но братья пытались добиться того, что было невозможно, пока их родители были живы, – объединить их. До конца своей жизни Альберт будет болезненно относиться к измене – поведению, которое разрушило его собственную семью и отняло у него мать. Альберт всегда говорил о Луизе «с нежностью и горестью» и страдал от воспоминаний о ее мучительной болезни. Одним из первых подарков, который он преподнес Виктории, была маленькая брошь в виде бирюзовой звезды, принадлежавшая его матери, что было показательным нежным жестом с его стороны. Его решимость быть верным была настолько глубокой, что никогда не казалась борьбой; это создало кокон, в котором Виктория всегда чувствовала себя в безопасности. Оба потеряли родителей в раннем возрасте, и хотя Альберт не имел разногласий с отцом, как Виктория с матерью, оба страдали от нехватки идеальной семейной гармонии, о которой мечтали в детстве.

23 ноября 1839 года Виктория сидела перед Тайным советом в простом утреннем платье. На ее запястье висел браслет с миниатюрным портретом Альберта. Восемьдесят три пэра сидели в комнате на первом этаже Букингемского дворца и выжидательно смотрели на нее. Виктория почувствовала, что ей слегка не по себе. Она опустила голову, пытаясь успокоить дрожащие руки, и зачитала декларацию, написанную Мельбурном накануне вечером:

«Я призвала вас, чтобы сообщить о своем решении по делу, которое глубоко затрагивает благополучие моего народа и счастье моей будущей жизни. Я намерена вступить в брак с принцем Альбертом Саксен-Кобург-Готским. Глубоко осознавая торжественность этого обета, который я собираюсь дать, я не принимала решения без зрелого рассмотрения и не чувствуя твердой уверенности в том, что с благословения Всемогущего Бога этот союз обеспечит мое семейное счастье и послужит интересам моей страны. Я сочла необходимым сообщить вам об этом решении как можно раньше, чтобы вы могли быть полностью осведомлены о деле, столь важном для меня и моего королевства, и которое, как я убеждена, будет одобрено всеми моими верными подданными».

Виктория ушла, как только это было уместно, оставив позади заплаканного лорда Мельбурна. На следующий день она все еще дрожала. В письме Альберту, который вернулся в Германию за две недели до этого, она описала это как «ужасный момент», когда приходится сообщать такие интимные новости незнакомцам.

После окончания встречи герцогиня Глостерская, бывшая принцесса Мэри, спросила Викторию, нервничала ли она. «Да, – ответила Виктория, – но недавно я сделала нечто гораздо более волнительное». «Что это было?» – спросила герцогиня. «Я сделала предложение принцу Альберту».

Новость была встречена со сдержанным энтузиазмом. Альберт считался подходящей партией. Критики отмечали, что он был молод, неопытен и беден, в то время как другие положительно отзывались о его музыкальных и поэтических способностях. У публики было много вопросов о женихе их королевы. Помимо поверхностного любопытства, большинство людей хотело знать, какой властью он сможет обладать, сколько ему будет выплачено и что можно сделать, чтобы избежать чрезмерного влияния иностранного принца на королеву.

Журнал The Spectator высказался пренебрежительно. Муж великой британской королевы, писало издание, несомненно, должен быть лишен силы и влияния:

«Позолоченная марионетка, которая не может совершить никакого действия, позволительного людям высокого происхождения и статуса; которая не может следовать никаким чаяниям, достойным воина или государственного деятеля; чья значимость является лишь чужим отражением; и которая не может открыто заявлять никакого мнения (за исключением, возможно, касательно элемента гардероба, предмета мебели или лошади), пусть даже на карту будет поставлена судьба и репутация его жены, не нарушая Конституцию страны, которая его приняла!»

Исторически мужья королев не пользовались широкой любовью в Англии. И они практически не преуспевали в деле продолжения рода своих жен. Филипп II Испанский не был особенно привязан к королеве Марии I, рыжеволосой католичке, дочери Генриха VIII, которая казнила более 280 протестантов и была известна как Мария Кровавая. Это был политический брак по расчету, и они правили совместно, хотя Филипп не мог принимать решения без согласия жены, и его правление закончилось с ее смертью. Мария, которой было тридцать восемь лет, когда они поженились, не имела потомства и умерла в сорок два года.

Когда протестантке Марии II сообщили, что она должна выйти замуж за своего голландского двоюродного брата Уильяма, она плакала два дня. Она полюбила его, но тоже не смогла родить детей. После вторжения в Англию они требовали совместного регентства по прагматичным причинам: у Марии были более сильные претензии на трон, но Уильям обеспечивал силу своим протестантизмом после Славной революции и свержения ее отца-католика, Якова II. Они правили вместе с 1689 по 1694 год; после ее смерти в возрасте всего тридцати двух лет Уильям правил один.

Младшая сестра Марии II, Анна, королева Великобритании с 1702 по 1714 год, была предана своему мужу, принцу Георгу Датскому, но ее попытки обзавестись потомством также были мучительными. У нее было семнадцать беременностей, двенадцать из которых закончились выкидышами. Четверо из оставшихся детей умерли до второго дня рождения, а ее последний сын умер, когда ему было одиннадцать.

В случае Виктории не было очевидной причины для совместного правления – она была популярна и была достаточно взрослой, чтобы править самостоятельно, особенно учитывая, что Альберт был иностранным принцем.

За значительной частью недовольства по поводу Альберта скрывались определенные укоренившиеся предрассудки: против немцев и против браков с кузенами. Последняя практика была распространена в то время в буржуазных кругах, и аристократические семьи часто поощряли ее, чтобы сохранять влияние внутри семьи. В 1874 году Джордж Дарвин написал своему отцу Чарльзу, ссылаясь на статистику начальника службы регистрации актов гражданского состояния, которая показывала, что браки двоюродных братьев и сестер «по крайней мере в три раза чаще встречаются в нашем кругу, чем в низших сословиях!». Это было особенно распространено среди крупных семейных кланов, таких как Дарвин-Уэджвуды, где около 10 процентов браков заключалось с двоюродными или троюродными братьями и сестрами. Те, кто вступал в брак с кузенами, были в уважаемой компании, включая писательницу Маргарет Олифант, дочерей Теккерея, Элизабет Гаскелл, поэта-лауреата Роберта Саути, тетку Энтони Троллопа, родителей Льюиса Кэрролла и Джона Раскина. Кузены женились в романах Диккенса, Эмили Бронте, Томаса Харди, Теккерея и Троллопа. Даже персонажи детских книг влюблялись в своих кузин: «Когда Кролик Бенджамин вырос, – писала Беатрис Поттер, – он женился на своей двоюродной сестре Флопси. У них была большая семья, и они были весьма беспечны и веселы».

В своей книге «Опыление орхидей», опубликованной в 1862 году, Чарльз Дарвин критиковал «вечное самооплодотворение» и высказывал мнение, что браки между близкими родственниками «также некоторым образом вредны». В течение четырех десятилетий он боролся с множеством загадочных болезней, которые вызывали у него головокружение, тошноту, вздутие живота, истощение, беспокойство, слабость и депрессию. Он передал многие из этих симптомов своим детям и беспокоился о наследственности; насколько все это было следствием того факта, что его собственные родители были кузенами и что он сам женился на двоюродной сестре? После того как в середине XIX века вокруг этой темы разгорелись жаркие споры, его сын Джордж решил выяснить, насколько вредны близкородственные браки, и начал собирать данные с помощью своего отца (Флоренс Найтингейл высказывала аналогичные опасения; она писала в 1852 году, что «браки между родственниками прямо противоречат законам природы, важным для благополучия расы; посмотрите на квакеров, испанских грандов, королевские семьи, уединенные долины горных стран, где процветают и множатся безумие, вырождение рода, дефективность и кретинизм»).

Дарвины не нашли никаких доказательств, подтверждающих мнение о том, что близкородственные браки вызывают слепоту или глухоту; только небольшой процент пациентов психиатрических лечебниц были детьми кузенов (от 3 до 4 процентов). Единственным тревожным открытием было то, что среди членов гребных команд в Оксфорде или Кембридже доля таких детей была низкой. Тем не менее, отражая предрассудки эпохи, Джордж Дарвин пришел к выводу, что для аристократов и буржуазии браки между кузенами представляют мало риска, тогда как для бедняков риск выше. Но к концу Викторианской эпохи, несмотря на успешный брак Виктории и Альберта, большинство людей осуждали эту практику. К тому времени медицинское сообщество было единодушно против. Современные исследования показали, что дети, чьи родители являются двоюродными братьями и сестрами, подвергаются большему риску когнитивных расстройств, нарушений в развитии и интеллекте, а также риску мертворождения.

Но, пожалуй, еще более серьезной проблемой было немецкое происхождение Альберта. Лорд Мельбурн высказывался о браках с немцами (которые, по его словам, никогда не умывали лица) куда язвительнее, чем о браках между кузенами. В середине девятнадцатого века Германию считали дикой и отсталой страной, хотя она и была популярным направлением для путешествий. Писатель Генри Мэйхью в 1864 году писал, что немцы – это «нецивилизованные, голодающие, подобострастные и заносчивые люди, живущие в отвратительной грязи и небрежности».

Германия тогда представляла собой группу государств, после Наполеоновских войн объединенных в слабую федерацию, которые находились под давлением реформаторов, требовавших единой страны со всенародными выборами и единого императора. Но вопреки стереотипу о «грязных крестьянах», в эпоху Виктории в британские интеллектуальные круги начали проникать самые утонченные и искушенные немецкие интеллектуалы, композиторы и поэты. В 1800-х годах, хотя враждебность по отношению к Франции, главному врагу во время Наполеоновских войн, сохранялась, наблюдался большой подъем интереса к немецкой философии, писательству и мысли, возглавляемый мадам де Сталь, а позже такими писателями, как Томас и Мэтью Арнольд, Диккенс, Гёте, Карлайл, Кольридж и Джордж Элиот. Антигерманские настроения были частично связаны с тем фактом, что немецких консортов и супруг подозревали в «коварном влиянии» на монархию: между 1714 и 1901 годами каждый британский монарх сочетался браком с немцем или немкой. Виктория, наполовину немка, с удовольствием продолжила эту традицию.

Но самой большой проблемой для Виктории была не страна происхождения Альберта, а Бог, которому он молился. Королева Англии могла выйти замуж за кого угодно, но только не за католика. После того, как прокатолический король Яков II был сброшен с престола во время Славной революции 1688 года и заменен протестантом Вильгельмом III, был принят закон, запрещающий любому английскому монарху быть католиком или вступать в брак с католиком. Этот запрет действует и по сей день.

Альберт был строгим, глубоко верующим лютеранином, но в его семье преобладали католики. Подозрения возникли, когда в обращении Виктории к Тайному совету не было слова «протестант» (Мельбурн посоветовал ей убрать его, что было глупо, учитывая интенсивный антикатолический настрой в стране и решающую позицию Виктории как защитницы веры). После того как герцог Веллингтон поднял этот вопрос в парламенте, а газеты тори отпустили ехидные замечания, это слово было вновь включено в официальную версию. Когда Альберт вернулся в Германию, чтобы подготовиться к свадьбе, он составил подробную семейную историю, доказывающую его религиозную благонадежность. В конце концов именно в Кобурге Мартин Лютер писал свои псалмы.

Дальше Виктории пришлось преодолевать новые препятствия, когда она добивалась титула и средств для своего возлюбленного. Голосование по годовому доходу Альберта было унизительным. Мельбурн предложил назначить ему 50 000 фунтов стерлингов – столько же, сколько и предыдущим консортам. Тори решительно проголосовали против этого, и его доход был установлен на уровне 30 000 фунтов стерлингов. Альберт, смущенный и раздраженный, упрекнул Викторию за то, что она не произнесла ни одного слова в его поддержку: «Ибо эти милые тори урезали половину моего дохода (этого и следовало ожидать), и это делает мое положение весьма неприятным. Трудно представить, что кто-то может вести себя так же подло и позорно по отношению к тебе и ко мне. Вряд ли это принесет им пользу, поскольку вряд ли возможно далее сохранять к ним какое-либо уважение». Виктория поклялась: «Пока я жива, никогда не прощу этих адских негодяев с Пилем – мерзким негодяем – во главе».

Затем встал вопрос о старшинстве. Виктория хотела, чтобы Альберт был помещен после нее в официальную иерархию страны, что означало, что он будет следовать за ней в официальных процессиях, но ее дяди и лидеры тори возражали. Виктория вновь пришла в ярость: «Бедный дорогой Альберт, как жестоко и дурно они используют этого самого дорогого Ангела! Монстры! Вы, тори, будете наказаны. Месть, месть!» Она обвинила герцога Веллингтона, который поносил религию Альберта в парламенте и не поддержал предложение о более высоком содержании для него. Со стороны Мельбурна потребовались значительные уговоры, чтобы получить приглашение для герцога на ее свадьбу, и даже тогда Виктория разрешила ему прийти только на церемонию, а не на свадебный банкет.

Альберт был интровертом и не привык открыто выражать свои чувства. Как он признался Виктории позже в том же году: «Я (увы!) по натуре довольно холоден, и нужно что-то очень сильное, чтобы меня тронуть». Тем не менее он писал своей невесте много писем, полных заверений в любви, изо всех сил стараясь ответить на ее пылкость. 30 ноября он отправил из Кобурга особенно длинное, сбивчивое письмо:

«Дорогая, возлюбленная Виктория! Как же мне хочется поговорить с тобой – иначе разлука слишком болезненна. Твой дорогой портрет стоит передо мной на столе, и я едва могу отвести от него глаза… Каким наслаждением будет пройти всю жизнь – с ее радостями и печалями – рядом с тобой! …Любовь к тебе наполняет все мое сердце… Иногда думай с любовью о своем Альберте, чье сердце бьется для тебя искренне и честно, и чье самое заветное желание – чтобы твоя любовь не угасла… Я целую тебя тысячу раз. Да благословят тебя небеса!»

Альберт тревожился, когда письма Виктории задерживались на девять дней из-за ненадежной почтовой службы. Его любовь была подлинной.

Но за сладостными признаниями иногда следовали резкие слова. Когда дело дошло до двора, Альберт попытался настоять на своем, особенно в отношении людей, которые должны были составить его свиту. Альберт отчаянно пытался гарантировать, что они будут не просто вигами, принадлежащими к партии, с которой была связана его будущая жена, но и порядочными, уважаемыми и умными людьми. «Если я действительно должен оставаться вне партий, – писал он, – мои люди не должны принадлежать исключительно к одной стороне… прежде всего я хотел бы, чтобы они были хорошо образованными и высоких нравственных качеств». Альберт с презрением отверг предложение о том, что личный секретарь лорда Мельбурна должен быть его казначеем: «Я ничего не знаю о мистере Джордже Энсоне, за исключением того, что видел, как он танцевал кадриль». Альберт проводил свою кампанию в течение нескольких недель, убеждая Викторию по крайней мере позволить ему, человеку, который оставлял свой родной дом, выбрать людей, которые будут рядом с ним. Разве не важнее было угодить Альберту, чем мистеру Энсону? Альберт настойчиво писал:

«Я исчерпал все свои аргументы по этому вопросу и почти ослеп от писанины, пытаясь заставить вас понять, как все это мне неприятно. Это была первая и единственная просьба, с которой я обратился к вашей любви, и я не желаю повторять ее; но спокойно заявляю, что не приму сейчас ни мистера Энсона, ни кого бы то ни было еще».

Но Виктория и Мельбурн добились своего. Мистер Энсон был назначен. Единственная уступка заключалась в том, что ему пришлось оставить службу у Мельбурна. Вскоре он и Альберт будут смеяться над этим спором, потому что станут близкими друзьями. Это был один из немногих – или, возможно, единственный – случай, когда Альберт был – в конечном счете – рад проиграть. Но его первоначальное чутье было верно, и он поступил мудро, настаивая на том, что корона должна оставаться выше политики. Вильгельм IV был тори, Виктория была открытым вигом, но Альберт твердо направлял ее к пониманию, что беспартийность критически важна для суверена. Его успех в этом помог защитить корону от революции.

Ранние письма Альберта показывают, что он был уверен в себе и полон решимости быть услышанным и уважаемым. Он спокойно выражал свое недовольство тем, что над ним верховенствовали или диктовали ему, что делать, а затем переходил к воздушным поцелуям в адрес Виктории. Когда он спорил со своей невестой о том, что кто-то должен заниматься его финансами, он ясно дал понять, что думает о перспективе полной финансовой зависимости. «Как муж королевы, – писал он в начале января 1840 года, – я окажусь в зависимом положении, более зависимом, чем любой другой муж, в домашних обстоятельствах. Мое личное состояние – все, что осталось мне в распоряжении. Поэтому я не считаю, что я несправедлив, требуя, чтобы то, что принадлежало мне с момента достижения мной совершеннолетия почти год назад (и что по сути принадлежит любому взрослому мужчине), осталось под моим контролем». Он закончил это убедительное письмо: «С пылкой любовью к вам как и прежде, ваш верный Альберт». Он сказал Виктории, что она не должна путать дела с личными вопросами и что разногласия не означают «уменьшения моей любви к вам, которую ничто не может поколебать».